19 декабря 2001
97

ЧАСЫ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Вячеслав Назаров

НАРУШИТЕЛЬ

Сканировал: Ершов В.Г. 22/06/98.


В кают-компании никого не было. Андрей швырнул на стол пачку записей
и огляделся. Настенные часы напомнили ему, что раздражаться нечего: до
начала совета еще пятнадцать минут. Он опять поторопился, и винить нужно
только себя.
Андрей вздохнул и уселся на свое место. Кресло под ним заскрипело..
То-то и оно. Полгода в космосе - не шутка. Даже для металлических
кронштейнов кресла. А для человеческих нервов тем более. Особенно когда
эти полгода - сплошная цепочка неудач.
Неудач ли?
В кают-компании тонко пахло сиренью.
Традиционная веточка сирени - последний подарок Земли - за полгода
превратилась в целый куст. И неожиданно зацвела. Словно почувствовала, что
скитаньям конец, что скоро замаячит в прицельных визирах желтый шарик
Солнца и откроется черная труба Большого Звездного Коридора, приглашая
домой. А потом зеленовато-голубая Земля закроет полнеба, и загудят под
магнитными подошвами трапы лунного космопорта... Сирень вернется к тем,
кто подарил ее - к мальчишкам и девчонкам в красных галстуках. Таков
обычай.
А пока сиреневый куст стоит в углу, и на влажных сине-фиолетовых
соцветьях гаснут малахитовые блики чужого заката. И самое странное, куст
очень вписывается в окружающий безжизненный пейзаж, который равнодушно и
объемно рисует широкий, во всю стену, обзорный экран.
Зачем понадобился такой большой экран? Такое ощущение, что сидишь на
веранде и только хрупкое стекло отделяет тебя от чужого мира. Мира, в
котором ты - непрошеный гость. Ощущение не из приятных, особенно к исходу
шестого месяца. Недаром кто-то из ребят приладил к видеостене самодельные
портьеры: так спокойнее. А на чудеса они уже насмотрелись. Хватит!
Андрей встал, чтобы задернуть портьеру, взялся за лохматую кисть
шнура, но вниз не потянул: загляделся. Загляделся в тысячу первый раз,
загляделся вопреки непонятному раздражению и вполне понятной усталости.
Знакомая картина властно приковывала к себе взгляд.
Справа, где-то за горизонтом, умирало зеленое солнце. Его корона еще
горела из-за острых зазубрин далеких гор, но тяжелое полукольцо серебряных
облаков, переливаясь, смыкалось все уже. Собственно, это были даже не
облака, а сгустки электрического свечения - что-то вроде земных полярных
сияний. Они катились вперед, как пенный гребень исполинского черного вала,
и плотная темнота на глазах заливала небо. Острые иглы звезд мгновенно
протыкали накатывающуюся черноту, но ненадолго - слева - из-за горизонта
вставало нечто чернее черного, нечто огромное и круглое, оно поднималось,
распухало и заглатывало едва родившийся звездный планктон.
На этой планете не было ночи. Просто зеленый день сменялся черным,
потому что вслед за уходящим видимым солнцем вставало невидимое.
Поверхность... Глядя на беспорядочное нагромождение геометрических
тел, заполнивших окружающее пространство, поневоле начнешь сомневаться в
самой возможности существования ровного места. Гигантские пирамиды,
конусы, тетраэдры, этаэдры, немыслимые ритмы острых ребер, пиков,
наклонных плоскостей, винтообразных полированных граней, одинаково
сумеречно-синих в свете зеленого вечера, навевали безотчетную тоску.
Черное утро меняло пейзаж.
С появлением серебряных облаков гигантские кристаллы становились
прозрачными. Окружающее стремительно таяло - исчезали пирамидальные горы и
конические пропасти, цилиндрические башни и ромбические утесы - все
превращалось в бесплотные туманные тени, и корабль словно повисал над
дымчатой пустотой.
Черное солнце поднималось выше, и опять неузнаваемо менялась
окрестность.
Под мощным ультрафиолетовым излучением вся поверхность начинала
светиться - сначала легким бледно-золотым свечением, потом все ярче и ярче
- пока не загоралась всеми оттенками от лимонно-желтого до
оранжево-красного.
Из-за полуприкрытой шторы Андрей рассеянно следил, как наливаются
текучим золотым огнем камни и дальние горы, как трепетно и безостановочно
пульсирует свет в полупрозрачной толще вздыбленных пород.
Сейчас зыбкая красота светового танца вызывала горечь.
Этот прекрасный, геометрически совершенный мир был мертв. Мертв с
самого рождения.
И останется мертвым.
Вспомнились патетические слова одного из `отцов` современной
космогонии, Штейнкопфа: `Надо смириться, наконец, с наличием сил, которые
мы никогда не сможем познать. Планеты класса `К` - чужаки в нашем звездном
мире. Дозвездное вещество и жизнь - несовместимы, и живому никогда не
проникнуть за барьер, поставленный самой природой. Пусть чересчур горячие
головы обвиняют меня в консерватизме - я уверен в своей правоте. Докажите,
что в мирах класса `К` возможна жизнь, покажите хотя бы одну бактерию с
кристаллопланеты, и я первый скажу вам - идите!`
Пора смириться... Да, кажется, пора. После долгих дебатов ученые
выбрали тринадцать кристаллопланет в тринадцати системах двойных звезд
так, чтобы избежать случайного совпадения. Полгода юркий звездолет `Альфа`
нырял в глубинах пространства и времени, и семеро разведчиков дотошно
изучали загадочно одинаковые кристаллические миры. Полгода Андрей
обшаривал геометрические лабиринты, до рези в глазах всматриваясь в шкалы
витаскопов, смутно на что-то надеясь. Двенадцать раз надежда сменялась
разочарованием.
Эта планета - тринадцатая.
Да, он хотел найти злополучную бактерию. И не затем, чтобы поколебать
авторитет Штейнкопфа.
Просто за немногие годы, проведенные в космосе, он увидел и понял
много. Он прочувствовал сердцем и нервами всемогущую силу и жадность
жизни. Он находил следы органики на обугленных звездным пламенем
астероидах и в пластах замерзшего газа на планетах-гигантах, в
смертоносных радиоактивных облаках кометных ядер и в пористых железных
шубах остывших звезд. Он видел километровые веретена гловэлл и микронные
крестики санаций, огневок, впадающих в спячку при трех тысячах градусов по
Кельвину, и радиозолий, умирающих от теплового удара при трех тысячных
градуса, - жизнь пронизывала Вселенную, приспособляясь к самым невероятным
условиям.
И он не мог поверить, не мог принять существование навеки мертвого
мира - вопреки логике доказательств Штейнкопфа, вопреки очевидности.
Тринадцатая планета тоже мертва. Как те двенадцать - с самого
рождения. Что и требовалось доказать.
Какие же тут неудачи? В учебниках космогонии вместо `гипотезы
Штейнкопфа` появится `теория Штейнкопфа`, внизу приписка мелким шрифтом:
`Экспериментально подтверждена группой советских ученых, в том числе
космобиологом А. И. Савиным`. Для молодого ученого такое упоминание -
блистательная победа, почти мировая слава.
И отныне в ночном небе будут тускло гореть тринадцать огней, как
дорожные знаки `Проезд запрещен`, и на пыльных гранях лабира навеки
останутся его следы - последние следы последнего человека - и не смоет их
дождь, не сотрет ветер, не скроет трава, потому что ничего такого нет в
мирах класса `К`. И не будет.
Не будет.
Свет в камнях уже не пульсировал, а горел ровным пламенем под
бархатно-черным беззвездным небом, и какая-то странная затаенность,
какое-то неуловимое, ускользающее напряжение сквозило в неподвижности
окрестных скал.
- Никак не можешь налюбоваться?
Рядом, попыхивая носогрейкой и кашляя с непривычки, стоял Алексей
Кривцов. Носогрейку ему подарила перед отлетом невеста, но закурить трубку
астрофизик решился только сегодня. Что же, он прав. Пора думать о Земле, о
том, кто и как нас встретит.
Андрей молчал, и Кривцов снисходительно продолжил:
- Лабир... Занятный минерал... Вся эта молодка почти целиком из
лабира... Есть мнение, что планеты класса `К` образовались в результате
непосредственной кристаллизации дозвездного вещества. Так сказать,
холодным способом. Без взрыва. Отсюда - уникальные свойства и самого
лабира, и всей планеты...
- Алеша, родной, знаю! И про лабир, и про всю планету! - Внезапное
раздражение снова захлестнуло Андрея. - Слышал! Читал! Эти уникальные
свойства у меня вот где сидят!
Астрофизик попятился, удивленно моргая близорукими глазами.
- Ты что, очумел? Я ведь так, для разговора...
- Прости, - Андрей смутился. - Просто эти кристаллические сестренки
мне все нервы измотали. Что-то есть в них, что-то мельтешит, что-то
мерещится, а что - никак не пойму. Не верю я в этот вечный покой, не
верю...
- Чудак... Другой бы на твоем месте сейчас меню для званого обеда в
честь защиты докторской диссертации составлял, а ты сам себя через голову
перепрыгнуть хочешь. Доказал ты отсутствие жизни на планетах класса `К`?
Доказал. Подтвердил теорию? Подтвердил. Что еще тебе надо? Самого
Штейнкопфа переплюнуть?
- Никого я не хочу переплевывать, Алеша. Просто где-то есть во всей
этой правильности ошибка. Чувствую я ее, а поймать не могу...
Кривцов пожал плечами и собирался отойти, но Андрей остановил его:
- Постой, что ты там про молодку говорил?
- Про какую молодку?
- Ну про ту, что целиком из лабира...
- А... Только то, что эта планетка - самая молоденькая из тринадцати.
Ей еще и десяти миллиардов годков нет... В самом соку...
И опять что-то метнулось в мозгу, не успев стать мыслью, - тень
догадки, дразнящий проблеск в тумане.
Кают-компания наполнялась. Почти весь экипаж был здесь, не хватало
лишь капитана. Андрей вернулся к столу, так и не задернув портьеру. К нему
наклонился Медведев, научный руководитель экспедиции:
- Вы все закончили, Андрей Ильич?
- Почти. Остался только витаскоп в квадрате 288-Б. Остальные я
демонтировал. Результаты прежние: полное отсутствие органики. Тринадцатая
стерильная планета.
- Ну что же... Кажется, Штейнкопф действительно прав. Все сходится...
- Очень уж точно сходится, Петр Егорыч. Настолько точно, что
начинаешь сомневаться.
Медведев смерил биолога долгим оценивающим взглядом:
- У вас есть сомнения?
- Да нет, собственно... Все факты как будто верны...
- Почему вы оставили витаскоп в квадрате 288-Б? Это, кажется, у
Белого озера.
- Да, это у Белого озера. Собственно, я не успел еще туда
добраться... И потом... Может быть, его оставить пока, Петр Егорыч?
- Не вижу смысла. Вряд ли в обозримом будущем здесь побывает еще одна
экспедиция. Наша работа, на мой взгляд, достаточно убедительна во всех
аспектах. В том числе и в биологическом. А оставлять витаскоп потому, что
за ним лень лететь, это, простите меня, несколько странно. Со всех точек
зрения.
- Хорошо, Петр Егорыч. Я уберу витаскоп. Здесь какие-нибудь два часа
лету... Сразу же после Совета.
- Пожалуйста, Андрей Ильич, я вас очень прошу.
Андрей хотел возразить, но промолчал под серым насмешливым взглядом.
Он всегда чуть побаивался Медведева. Во-первых, Медведев был почти вдвое
старше. Во-вторых, Медведев - член знаменитой звездной восьмерки
Международного Совета Космонавтики. А в-третьих... В-третьих... В-третьих,
этот чопорный человек меньше всего располагал к откровенности. Он умел
убивать молчанием: не иронией, не доказательствами, не темпераментом -
именно молчанием. Молча, не перебивая, не отводя внимательных холодных
глаз, он слушал то, что ему говорили. Слушал до тех пор, пока говорящий не
начинал путаться в своих собственных логических построениях. Кончалось
обычно тем, что автор новой романтической гипотезы вопреки собственному
желанию связно и убедительно опровергал сам себя. Вот и сейчас - ни слова
упрека: только опустились глаза, и ненавистная пилочка для ногтей
замелькала в холеных руках, ставя крест на несостоявшемся открытии...
Даже не в этом дело. Шесть месяцев они вместе. Семь человек в
железной скорлупе космического корабля. Тысячи световых лет от дома - не
от Земли, а от этой немыслимо малой крупицы звездного света, которое
именуется Солнечной системой. Их отношения больше чем дружба: все они
спрессованы, сжаты, сплавлены темной тяжестью Вселенной... Все они - нечто
одно в семи разных воплощениях, в семи вариациях желаний, воспоминаний,
ума...
Все, кроме Медведева. В нем есть что-то от космоса. Может быть, это
холодное, беспощадное, безжизненное молчание?
Безжизненное молчание... Тринадцать планет-близнецов, которые не
хотят говорить... Почему?
Где-то краем сознания Андрей удивлялся непростительно откровенной
улыбке вошедшего капитана: меланхоличный латыш, начинавший еще на
досветовых плазменных колымагах.
Правда, поговорить он любил. Но его разговоры почему-то почти всегда
касались только дисциплинарных нарушений. Волей случая или судьбы чаще
всего он беседовал с Андреем. Поэтому Андрей привык ко всему, кроме...
- Товарищи, простите меня за опоздание. Несколько неожиданно к нам
пробилась Земля. Внеочередная связь...
В кают-компании стало тихо. Улыбался только капитан.
- Земля дала `добро` на наше возвращение. Старт корабля - через сутки
по бортовому времени...
Капитан покосился на незадернутую портьеру, но даже это явное
нарушение порядка не испортило его настроения. Он искрился какой-то
хорошей вестью и тянул с простодушной лукавостью сильного человека.
- И еще одно сообщение. Было очень много помех нестационарного
порядка, поэтому сообщение передавали трижды на двойной мощности
менгопередатчиков... Но я записал все точно.
Он повернулся к Андрею, и вслед повернулись шесть напряженных лиц.
- Дело в том, что население Земли увеличилось...
У Андрея внутри затикали часы: капитан явно переигрывал.
- Увеличилось на одного человека...
Что-то зябкое и нежное сжало горло...
- Сын у тебя, Андрюшка!
Андрей опомнился, когда десять сильных рук подхватили его у самого
пола, а как он очутился у потолка, до него так и не дошло. Он увидел, как
в резких складках морщин по губам Медведева мелькнула тень улыбки.
- Молодые люди, учтите, что в данное время тяготение почти равно
земному...
Андрей сел за стол, поправляя костюм. Шум покрыл раскатистый
капитанский баритон:
- Ладно, товарищи, крестины справим на Луне. А Совет все-таки
проводить надо. Устав требует. Я думаю, подробных докладов не нужно. Все
мы работаем вместе. Давайте прямо с вопросов. Что кому неясно...
Вопросы посыпались со всех сторон. Только к делу они не имели ни
малейшего отношения.


* * *

О витаскопе Андрей вспомнил только через два часа. Он услышал, как за
спиной Медведев сказал Бремзису:
- Капитан, Савину сейчас не до проблемы жизни на кристаллопланетах.
Он блестяще справился с этой проблемой на Земле. Я к тому, что надо
кого-то послать за прибором.
Андрей густо покраснел и встал:
- Петр Егорыч, не надо! Я сам... Простите, немного ошалел, но не
настолько, чтобы... Короче, я в трезвом уме и твердой памяти, как говорят.
И потом, мне сейчас совсем не помешает прогулка по свежему воздуху.
Медведев поднял брови, а капитан засмеялся:
- Ну что же, товарищ папа, если ты считаешь стерильный углекислый газ
свежим воздухом - пожалуйста! Только не вздумай открывать скафандр, если
запаришься!
Снова со всех сторон послышались шутки, но Бремзис поднял руку.
- Товарищи, времени до отлета осталось совсем мало. Пора готовить
`Альфу`. Совет считаю законченным... Да! Чуть не забыл. Последний вопрос:
будем присваивать этой планете полное имя или ограничимся цифровым
индексом?
- Какой смысл? Все кристаллопланеты похожи, как две капли воды.
Единственная разница - возраст...
Медведев поддержал астрофизика:
- Кривцов прав. Достаточно цифрового индекса. Планета вполне
ординарная.
- Хорошо. Договорились. - Капитан повернулся к Андрею, похлопал по
плечу. - Ну а ты, товарищ папа, влезай в `Яйцо`, бери диск и
отправляйся...
- `Яйцо`... - Андрей недовольно поморщился. - Здесь рукой подать... А
с ними возни столько...
- Никаких разговоров. Мне и так тебя отпускать одного не следует. Но
время горячее, ты человек опытный. С `Яйцом` тебе Кривцов поможет, а
связь...
- Связь буду держать я, - бросил на ходу Медведев. - Мне все равно в
радиорубке работать с `Хроносом`, и я смогу заодно следить за `Примой`.
- Добро. Не задерживайся, Савин. Время дорого.
Пока Андрей собирал записи, кают-компания опустела.


* * *

Кривцов догнал Андрея уже в `инкубаторе`.
- Возьми вот это, - он кивнул в сторону третьей ячейки справа. -
Только вчера в нем ходил. Абсолютно свежее и отлично чувствует руки.
Придерживая за сложенные манипуляторы, они довольно легко выкатили
двухметровый полированный эллипсоид из ячейки и закрепили между
решетчатыми дисками возбудителя. Кривцов отошел к панели управления.
- Открывай! - бросил он через плечо.
Андрей только сейчас заметил, что САЖО-5 - скафандр автономного
жизнеобеспечения - мало напоминает яйцо. Он похож скорее на мертвого жука
со скорбно скрюченными лапками. Точнее, не на мертвого, а на спящего.
Достаточно одного движения и...
- Ну что ты там? Никак не опомнишься?
- Да нет, Алеша. Просто засмотрелся. Странно - сигнал готовности
горит, как кусок ночного лабира...
- Вот уж не знал, что отцовство развивает скрытые художественные
наклонности, особенно творческую фантазию. Надо будет запомнить на
будущее...
Андрей, улыбаясь, нажал тугую красную кнопку на туловище жука.
- Я думаю, Алеша, тебе не придется долго ждать подтверждения.
Астрофизик довольно фыркнул в черную бородку и полез за носогрейкой,
хотя курить в `инкубаторе` не полагалось.
Металлическое тело `жука` медленно разошлось на две половинки, словно
скрипичный футляр, открыв замысловатую и тщательно продуманную путаницу
внутренностей.
- Кстати, - Кривцов держал носогрейку в зубах, но не зажигал. - Ты
заметил заводскую марку? Красноярск... Так сказать, привет от
земляков-сибиряков...
Только сейчас - позор! - Андрей обратил внимание на буквы КБК -
`Красноярский биокомплекс`, - выбитые на суставах манипулятора. А ведь
Нина до свадьбы работала на КБК! Может быть, ее пальцы прикасались к этому
металлу, давая жизнь миллиардам микроорганизмов и грибков, заключенным в
пробирки и змеевики, колбочки и реторты, этим пушистым подушкам
чудодейственной хлореллы; может быть, ее пальцы сделали для него эту
немыслимо сложную и великолепно действующую модель биосферы Земли, чтобы в
страшный час в пучинах беспощадного космоса он не погиб...
Она стоит на самом краю слоистого, полуобрушенного утеса, над
зеленоватой плоскостью Красноярского моря, расчерченного моторками, и,
закинув лицо, читает странные старые стихи:

Приедается все.
Лишь тебе не дано примелькаться.
Дни проходят,
и годы проходят,
и тысячи, тысячи лет.
В белой рьяности волн,
прячась
в белую пряность акаций,
может, ты-то их,
море,
и сводишь, и сводишь на нет...

Ветер трогает ее волосы, ветер Земли - целый океан кислорода,
пропущенный сквозь смолистые фильтры тайги, ноги утопают в спутанных диких
травах, ползущих к влаге и солнцу. Противоположного берега не видно, и
небоскребы дальнего города встают прямо из воды, невесомо радужные,
сказочно красивые, как гигантские кристаллы лабира...
Тьфу ты! Опять этот чертов лабир! Так можно и с ума сойти.
- Слушай, Андрей, может быть, тебе действительно лучше не лететь? -
Кривцов сочувственно заглядывал ему в лицо. - Ты же спишь на ходу и видишь
сны наяву. Давай лучше я слетаю, а?
- Брось дурить. Включай-ка лучше ультрафиолет.
- Дело твое, - астрофизик положил руку на панель. - А то я бы
моментом...
Между дисками возбудителя, обтекая корпус скафандра, возникло легкое
облачко ионизации. Поток невидимого света омыл внутренность металлического
`жука`, проник в тысячи крохотных ячеек и отсеков. В нейлоновых венах
забулькали разноцветные жидкости, затуманились реторты и колбочки.
Андрей почти физически ощутил, как постепенно, орган за органом,
оживает искусственный организм.
- Даю це-о-два!
Вокруг `Яйца` взвыл ветер, корпус скафандра задрожал от вихря
углекислого газа. Подушки хлореллы мгновенно вспухли, зеленые нити полезли
сквозь мелкое сито защитных сеток.
- Готов?
- Да.
- Пошли!
Мгновенно смолк ветер и погасло облачко ионизации. Андрей привычным
прыжком, спиной вперед, юркнул в распахнутый футляр. Кривцов был уже
рядом, помогая застегивать многочисленные манжеты на руках и ногах,
закрепляя датчики и отводные трубки.
Это был самый трудный момент во всей процедуре одевания. Здесь
требовалась быстрота и точность - надо было присоединиться к скафандру,
пока разбуженная жизнь не уснула снова.
Наконец щелкнул замок, и Андрей очутился в `Яйце`, отрезанный и
защищенный от всего остального мира толстой броневой скорлупой.
- Ну как? - раздалось в наушниках.
- Вполне. Немного трудно дышать. Хлорелла успела опасть. Остальное -
в норме.
- Может, повторим?
- Нет, не надо. Сейчас уже лучше. Через пару минут будет норма.
Теперь Андрей и металлический `жук` составляли одно целое, один
организм, один замкнутый жизненный круг - так же, как один замкнутый круг
составляет человек и Земля. Они жили друг другом, связанные круговоротом
нужных друг другу веществ, ничего не отдавая и ничего не требуя извне -
идеальная и хорошо защищенная система взаимообеспечения.
- Как `солнышко`?
Андрей скосил глаза на циферблат атомных батарей. Невидимое солнце их
общего с `жуком` мини-мира обещало гореть не менее трехсот лет.
- В порядке. И светит и греет. Вовсю.
Он включил локаторы, поправил манжеты на руках и ногах и проверил
управление - щупальца манипулятора покорно зашевелились. Он поднялся на
шести ногах, подбоченился и принялся за обычную физзарядку - прыгал,
приседал, отплясывал вприсядку, бегал по стенам, по потолку, поднимал
тяжести, сплетал и расплетал тонкий нейлоновый шнур - необходимо, чтобы
мускулы и двигательные нервы привыкли к новым конечностям. Кривцов стоял
поодаль, равнодушно наблюдая, но, когда Андрей, прыгая со стены на стену,
не рассчитал усилия и покатился в угол, захохотал.
Андрей обиделся:
- Чего это тебя так разобрало? Просто мускулы не разогрелись. Между
прочим, у тебя не лучше получается.
- Я подумал... - улыбнулся Алексей. - По... посмотрел бы... посмотрел
бы сын сейчас на своего папу... Травма на всю жизнь...
Андрей подошел к узкой зеркальной полоске и тоже улыбнулся: перед ним
стояло, шевеля усами, безглазое, жуткое чудище. Чудище покачалось и с
помощью трех ног и восьми рук показало Кривцову великолепный
одиннадцатикратный нос.
Оба рассмеялись.
А часы продолжали выщелкивать секунды, приближая время отлета, а
значит - время прилета, а значит...
- Пора, Алексей. Я пошел.
Кривцов вытер глаза.
- Прости... Ох!.. Говорят, на дорогу не смеются, но уж очень ты хорош
был. Ладно. Топай. Ни пуха!
- К черту!
Андрей подождал, пока за Кривцовым закрылась герметическая дверь, и
вошел в кабину стерилизатора. На вогнутой стенке чернели большие буквы:
`Помни!` А внизу помельче: `Всеобщий космический устав. Пункт сто второй.
Параграф пятый. Категорически запрещается выход на исследуемую планету в
нестерилизованном скафандре, а также вынос предметов, могущих вызвать
заражение инопланетной биосферы, равно как атмосферы, гидросфера и
геосферы, активной органической субстанцией Земли. Нарушение карается...`
Биолог иронически скривил губы. Все-таки капитан в своем педантизме
доходит до смешного. К чему эта настенная пропаганда? Автомат не откроет
дверь в ангар, пока в кабине останется хотя бы один полудохлый земной
вирус. Захочешь - не выйдешь. И ничего не вынесешь... Разве только
бактериологическую бомбу. Но таких бомб давно уже никто не делает.
Андрей повернул рубильник. Кабину стерилизатора охватило синее
пламя...


* * *

Полет казался бесконечным. Гофрированная тарелка дископлана, слегка
наклоняясь, казалось, неподвижно висела в воздухе, а внизу широкой лентой
раз и навсегда заведенного транспортера неторопливо бежал узорчатый ковер.
Удручающая правильность фигур, отупляющее разнообразие сочетаний - ни
одного повтора! - модель вечности, сделанная из детского калейдоскопа.
Усмехнувшись, Андрей вспомнил, как пяти лет от роду он взял из рук
отца чудесную трубочку, как жадно приник к черному круглому зрачку, ожидая
невероятного. Целую неделю, забыв обо всем на свете, он истово крутил
игрушку. Он хотел понять смысл или хотя бы добиться повторения рисунка, но
трубочка крутилась, и узорам не было конца, в изменениях не было смысла.
Он очень обиделся тогда и со слезами разбил папин подарок, а потом долго и
недоуменно смотрел на осколки зеркалец и цветные стекляшки - где же
прекрасные и таинственные фигуры?
Он смотрел вниз, на завораживающую игру цветов и линий, и его
потянуло повторить тот удар, рассеять наваждение.
Андрей включил автопилот и закрыл глаза.
Думать не хотелось. Сказывалось многодневное нервное напряжение,
огромная усталость от изнуряюще кропотливой работы. Он попробовал
представить себе Землю, свой дом, квартиру, лицо Нины, своего сына (`Надо
же - сын!` - скользнула по губам удивленно-счастливая улыбка), но все
расплывалось в какое-то бесформенное ощущение большого доброго тепла,
далекого и полузабытого, а в сонном сознании помимо воли всплывала всякая
дребедень, обрывки недавно виденного и слышанного: сиреневый куст на фоне
мертвых глыб лабира, Кривцов с носогрейкой у портьеры (`Ей еще и десяти
миллиардов лет нет. В самом соку...`), высокомерно-снисходительный
Медведев (`Согласен... Вполне ординарная планета`), хохочущий Бремзис
(`Если ты считаешь стерильный углекислый газ воздухом - пожалуйста!`),
тусклый ряд САЖО-5, решетчатые диски возбудителя...
Стоп! Углекислота и ультрафиолет... Оживающий жук...
Андрея толчком выбросило из полудремы, и в голове загудела,
стремительно раскручиваясь, какая-то звонкая ледяная сила.
Спокойно. Главное - спокойно. С самого начала.
Итак, лабир. Кристаллы дозвездного вещества, из которого,
по-видимому, состоит темное сердце нашей галактики. Планеты класса `К` -
чужаки в нашем звездном мире. Они оттуда, из темного сердца. Странные
небесные тела, одинаковые до неправдоподобия. Различен только возраст.
Словно там, в галактическом центре, работает гигантский штамп, время от
времени выбрасывая в пространство свои изделия-близнецы. Зачем?
Кристаллопланеты всегда окружает бессонная стража - двойная звезда.
Словно специально для того, чтобы создать вокруг мощные пояса
ультрафиолета, радиации и пульсирующей гравитации. Через эти пояса не
прорвется ни одна спора, ни один живой организм. Кроме космического
корабля...
А сама планета как будто нарочно придумана для жизни. В лабире есть
все необходимое. Плотная атмосфера из углекислоты и водяных паров
пропускает только безвредные излучения и ровно столько, сколько нужно для
роста и развития. И эти Белые озера - по одному на каждой планете...
Яйцо! Типичное неоплодотворенное яйцо в невидимой броневой скорлупе,
пробить которую может только звездолет - посланец разумной жизни!
Бред!.. И все-таки слишком много для случайной игры совпадений...
- `Прима`, я - `Альфа`, ваша связь, почему не выходите на связь?
`Прима`, почему молчите?
Андрей вздрогнул и глянул на часы. Он летит уже больше часа.
- `Альфа`, я - `Прима`, слышу хорошо, все в порядке, аппаратура -
отлично, обстановка без изменений, иду над квадратом 144-А, курс
прежний...
Он выпалил все одним духом, ожидая очередного вежливого и лаконичного
`втыка`, но после секундной паузы раздалось неожиданное: `Замечтались?`
Андрей удивленно покосился на индикатор тембра: нет, он не ошибся, в
голосе Медведева звучала грусть. Что это с ним? Грустный Медведев? Ну и
дела... Сегодня что-то случится.
- Что же вы молчите? Мечтайте на здоровье. Только в перерывах не
забывайте вовремя выходить на связь... А мечтать обязательно надо.
Иначе...
Медведев замолчал, и Андрею захотелось поделиться внезапной догадкой.
Но перед глазами сверкнула неизменная пилочка для ногтей, тонкие губы,
скошенные усмешкой, и он ответил сухо:
- Да нет, Петр Егорыч, я не мечтаю. Просто докладывать не о чем...
В шлемофоне что-то щелкнуло, и голос Медведева отрезал:
- В таком случае прошу вас быть точным.
Призрачный ковер внизу помутнел. Впереди вставала серебряная дуга,
тесня черноту неба, и из-за горизонта ударили первые струйки влажного
зеленого света. Короткий черный день кончился.
Андрей выключил автопилот и взялся за рычаги управления, хотя до цели
было еще далеко. Просто ему нужно было сейчас собраться, соединить
разбросанные мысли в одну прочную цепь.
В конце концов, Медведев в чем-то прав. Самое трудное - не сама идея,
а доказательства.
О тайнах центра галактики думать пока рано. И о том, откуда берутся
кристаллопланеты. И почему они существуют только в системах двойных звезд.
И почему они так подозрительно одинаковы. И почему они родились - или
созданы? - именно такими, какие они есть. Решить все это не под силу
одному человеку. Здесь нужны сотни теоретиков и сотни экспедиций, десятки,
а может быть, и сотни лет труднейших и всесторонних исследований.
Прежде всего надо опровергнуть Штейнкопфа. Иначе никогда не уйдут к
сердцу галактики звездные корабли, а дразнящая догадка о
планетах-посланцах останется красивой сказкой, которую можно рассказать
только сыну. `Дозвездное вещество и жизнь несовместимы...`
Нет! Тысячу раз нет! Если до экспедиции это было неосознанное
желание, если в течение последних шести месяцев было это смутное,
постепенно нарастающее предчувствие, то теперь это уверенность - никакого
барьера нет, и нет запретной двери. Есть манящие маяки неведомых берегов,
есть зыбкие сигналы тайны, грандиозность которой трудно представить.
Но кто поверит ему там, на Земле? Чем докажет он свою правоту? И кто
будет его слушать всерьез, если он сам представит Международному Совету
Космонавтики толстую папку собственных наблюдений, с первой до последней
строчки подтверждающих `теорию жизненного барьера`? Его просто отправят в
психолечебницу да еще, чего доброго, припишут сумасшествие `влиянию
звездного вещества`.
А может быть, он действительно немного не в себе?
Выплыл, клоня тяжелые соцветья, сиреневый куст. Милая сирень` ты
недаром тянулась к обзорному экрану, принимая его за окно, ты бы наверняка
выжила здесь, но бдительный автомат стерилизатора не выпустит нас с тобой
из корабля, ибо его механическая память крепко хранит сто второй пункт
устава...
На панели изо всех сил мигали сиреневые посадочные огни.
Андрей резко заложил ручку влево и вперед до отказа. Дископлан встал
чуть не на ребро и по крутой спирали пошел вниз.
- `Альфа`, я - `Прима`, квадрат 288-Б, иду на посадку, аппаратура -
отлично, обстановка без изменений, все в порядке. `Альфа`, я - `Прима`,
иду на посадку...
- `Прима`, я - `Альфа`, вас понял, не задерживайтесь, учтите
повышение гравитации через двадцать пять минут...
- `Альфа`, вас понял...
Зеленовато-белый овал озера стремительно приближался, и Андрей снова
отметил поразившую его в первый раз правильность формы. Озеро окружали
широкие террасы, тремя уступами сходящие к самой воде. На нижнем уступе
покачивался большой трехцветный шар - опознавательный знак витаскопа.
Дископлан, мягко спружинив, сел рядом.
Небо призрачно розовело, и лохматое зеленое солнце пылало уже во всю
силу, на глазах забираясь все выше и выше. Синевой моря отливали гладкие
блестящие террасы, фиолетовым, синим и голубым искрились нависающие
лопасти окрестных скал. И только озеро вблизи было чистейшего
матово-молочного оттенка, как экран выключенного видеофона.
Андрей не спешил к витаскопу. Он умышленно оттягивал эту минуту -
последнюю минуту надежды, потому что чувствовал: и здесь стрелка стоит на
нуле. Только чудо, сверхъестественное чудо, которого так ждешь в детстве,
могло сдвинуть проклятую стрелку хотя бы на одно деление. И не хотелось
убеждаться еще раз, что чудес не бывает...
Он зачерпнул манипулятором вязкую белую жидкость. Она отделилась от
остальной массы пухлым куском вазелина. И все-таки это была вода.
Химически чистая вода.
Собственно, необычная эта жидкость не была находкой. Ее получили на
Земле искусственно в одной из советских лабораторий, осаждая пары обычной
воды в кварцевых капиллярных трубках. Это было еще в конце шестидесятых
годов двадцатого века. Практического применения новое вещество не нашло, и
только недавно `плотную воду` выделили из живой клетки. Именно из живой -
в умершей клетке `вода-П` немедленно превращалась в обычную. До сих пор
спорят: почему?..
Но как и почему появилась `плотная вода` здесь? Лабировая ванна -
километр в длину, полкилометра в ширину, четверть километра в глубину - и
точно такие же озера-ванны на всех остальных двенадцати планетах...
Барьер... Разве может мысль человеческая остановиться перед барьером
- перед любым барьером! - остановиться и повернуть назад? Это противно
естеству людскому, смыслу жизни, наконец. И незачем больше тянуть.
Андрей бросил расплывающуюся лепешку воды в озеро и быстро направился
к витаскопу. Из-под ребристых стальных подошв летели белые искры.
Витаскоп работал, с легким свистом вдыхая и выдыхая воздух.
Торопливые почвенные датчики, как ежи, сновали вокруг, время от времени
скрываясь в белом теле цилиндра и через мгновенье выскакивая снова. Чуть
заметно дрожали тонкие корешки глубинных шнуров. Лепестки энергоприемников
медленно поворачивались за зеленым солнцем.
Андрей помедлил, открывая дверку приборного шкафчика.
На секунду ему показалось...
Нет.
Стрелка индикатора стояла на нуле.
Как ни странно, он почувствовал облегчение. Он даже стал
насвистывать, одну за одной выключая системы биоулавливателей.
Ждать было нечего. Надеяться не на что.
Последний прибор сказал свое веское `нет` человечеству.
Итак, `теория жизненного барьера` вступила в силу.
Солнце было уже в зените, все вокруг нестерпимо сверкало, и глаз
отдыхал только на матовой поверхности озера, которое теперь казалось
серым. Демонтированный витаскоп превратился в двухтонную тумбу, и было
страшно вести ее к дископлану, почти не ощущая тяжести.
Приборы, приборы, приборы. Приборы и механизмы. Они измеряют, они
защищают, они советуют, они глаза и уши, они руки и ноги - всевидящие,
всеслышащие, всемогущие и неустанные, мудрые и непогрешимые. Если они
говорят `нет` - смолкают воля и разум и человек покорно плетется назад...
Что за ерунда, оборвал себя Андрей, укладывая витаскоп в грузовой
отсек. Незачем валить с больной головы на здоровую. Назад плетутся, когда
не хватает ни ума, ни воли, чтобы победить это самое `нет` и идти вперед.
Так что сам виноват, уважаемый товарищ биолог...
- `Альфа`, я - `Прима`, квадрат 288-Б, витаскоп демонтировал,
погрузку закончил, обстановка без изменений, вылетаю обратным курсом...
- `Прима`, я - `Альфа`, вас понял...
И через паузу каким-то чересчур равнодушным тоном:
- Показания, разумеется, прежние?
Неужели и Медведев надеялся на что-то другое? Неужели ему,
бесстрастному олимпийцу, не все равно - `да` или `нет`? Впрочем, конечно,
не все равно - `да` вызвало бы скандал и бурю, а Медведев любит ясность и
порядок. И поэтому Андрей ответил довольно зло:
- Разумеется. Стрелка на нуле.
- Вас понял. Вылетайте.
Он уже взялся за стартер, но неожиданная идея заставила его широко
улыбнуться. Он достал из-под сиденья лучевую пилу, открыл люк и снова
вылез наружу.
Искать долго не пришлось. У самой воды лежала плита чудного
аметистового отлива, дымчато-прозрачная, с бегучими красноватыми огоньками
внутри. Не переставая улыбаться, Андрей стал вырезать из нее кубики.
Несмотря на все старания, кубики получались неровные - один больше, другой
меньше.
Кстати, сколько кубиков должно быть в детском строительном наборе?
Наверное, чем больше, тем лучше...
Андрей даже взмок от непривычной работы. Чутко реагируя на
участившееся дыхание, у щек вспухли зеленоватые комочки хлореллы.
Ну вот, полсотни, наверное, хватит...
`Играй, сынишка! Когда ты подрастешь, я расскажу тебе о
кристаллопланетах. К тому времени все забудут о них, как о чем-то ненужном
и запретном. Для тебя это будет диковинная сказка. И если сказка тебе
понравится - ты сделаешь из кубиков кристаллопланету. На твоей планете
будет жизнь, потому что ты сам...`
Хлопнул клапан вакуум-кармана, проглотив камешки.
Опустив пилу, Андрей смотрел на ямку, вырезанную в плите.
Сладкий, страшный, еще не оформленный в словах, но уже зовущий,
дурманящий замысел кружил голову.
Итак, барьер...
Комочки хлореллы зябко щекотали щеки.
Тройной запас. Один действующий, два аварийных. Аварийный запас. Но
ведь для этого...
В ушах тихо, но повелительно стучал метроном: тик-тик.
Андрей поднял глаза, бессознательно прислушиваясь.
Нет, это бьется сердце: так-так.
Раздвоенная скала повисла над озером, как два прямых крыла, застывших
в ожидании взмаха.
Андрей высвободил правую руку из перчатки биоуправления. Четыре
манипулятора безжизненно упали. Нащупав под панелью предохранитель
аварийного блока, он сжал пальцами обнаженные клеммы. Что-то треснуло, и
запахло гарью.
И тотчас над ухом раздался голос Медведева:
- `Прима`, я - `Альфа`, почему исчез сигнал со скафандра?
- `Альфа`, я - `Прима`, все в порядке, случайно задел аварийный
предохранитель, все в порядке...
- Вы в кабине?
- Да.
- Почему не летите?
- Все в порядке, Петр Егорыч, не волнуйтесь.
- А почему, собственно, я должен волноваться?
- `Альфа`, я - `Прима`, вылетаю.
- `Прима`, я - `Альфа`, вас понял. Ждем. Вы опаздываете на полчаса.
Полчаса... Что такое полчаса?
Солнце уже миновало зенит, и у ног легло темное пятно: сплющенная,
раздавленная тень скафандра с изломанными манипуляторами.
Метроном стучал все громче.
Андрей положил пальцы на тугую красную кнопку.


* * *

Нина проснулась сразу. Сердце тревожно колотилось, и первым
бессознательным движением она включила софит над детской кроваткой.
Зеленый сумеречный свет выхватил сладко посапывающий нос, приоткрытые
пухлые губы.
Сын безмятежно спал.
Она выключила свет и опустила голову на подушку.
В комнате было темно, тихо и душно. Интересно, сколько сейчас

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован