20 декабря 2001
114

ЧЕРНЫЙ КОНСУЛ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Анатолий Виноградов.
Черный консул

----------------------------------------------------------------------
Изд. `Полымя`, Минск, 1982.
ОСR & sреllсhесk by НаrryFаn, 7 Аugust 2000
----------------------------------------------------------------------



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БЕЛАЯ ФРАНЦИЯ


1. ТЕНИ ПАРИЖСКОЙ НОЧИ

Да, впрочем, можно ли в том сделать ей упрек,
Что меж приезжих Адонисов,
К несчастию, такой нашелся человек,
Что в сумерки гулять под тенью кипарисов
Они уводят дам, что с ними за стеной
Уж восемь дней живут под кровлею одной.
Виланд, `Вастола`.
Изд. Александра Пушкина, Спб., 1836.

В отличие от зимы 1788 года революционный декабрь Парижа сопровождался
большим снегопадом. Снег начался с внезапного налета бури; облака закрыли
солнце, яркое небо потускнело, и наступили серые сумерки. Монах из
конгрегации святого Мавра записывал в `Анналах страшных событий`, что снег
падал, не останавливаясь ни минуты, пятьдесят два часа, то есть всю мессу,
повечерие, литанию, полуношницу, отпевание маркиза д`Абевиля и часы
Блаженной Девы Марии _дважды_`. А парижские ремесленники отметили в своей
памяти, что в этот день прекратилась доставка муки в город и обыкновенный
ливр грязного хлеба обошелся им в булочной в семь с половиной су.
Снегопад кончился в полнолуние. Париж почти опустел. На глубоком
нетающем снегу копыта верховых лошадей ступали без стука, а кареты почти
бесшумно оставляли длинный след. Кучера не кричали `гарр`, пешеходов почти
не было.
В поздний час по улице Генего пробирался с фонарем человек в треуголке,
в черной маске, усталый, судя по тому, как он опирался на высокую трость,
а впереди, освещая и без того светлую дорогу, кидая по белому снегу
двойную тень - синюю от луны и коричневую от восьмигранного дымящего и
мигающего фонаря, - шел не то слуга, не то провожатый. Он шел, покачивая
маленькой островерхой шапкой, злой и ворчащий, как зверь, а его `господин`
следовал молча, погруженный в свои мысли.
Слуга обернулся на перекрестке и спросил:
- Ну, куда же теперь? Ведь уже скоро рассвет, а вы еще не надумали, где
будете ночевать. Я вам говорю, вернемся в восемнадцатый номер на улице
Кордельеров, я вас уложу под лестницей и положу вам под голову вот этот
тюк, а сам, как собака, буду спать у двери. Я не могу больше идти... Мне
надоело рисковать собою из-за каких-то корректур.
Человек в маске закашлял, потом махнул рукою, хотел что-то сказать, но
в это время из переулка, задыхаясь, вышли двое, и женщина, закутанная с
головой, дрожа от стужи, бросилась к человеку в маске, ведя с собою не
менее закутанного спутника, ставшего в тень углового дома.
- Гражданин! - крикнула она. Потом вдруг остановилась, увидев маску. -
Сударь! Милостивый государь! Маркиз, быть может! - все больше и больше
волнуясь, умоляюще произнесла она. - Скажите, где живет знаменитый доктор
Кабанис? Человек умирает, его надо спасти...
- Парижская ночь полна тенями, - ответил человек в черной маске, -
гражданка, я не маркиз, а такой же гражданин, как вы... Если, впрочем, ты
не аристократка! Тебе известно, что доктор Кабанис нынешней осенью не
возвращался из Версаля и что немало других докторов в Париже...
- Но где же они все, гражданин, где все они?.. Я с вечера на ногах, и
вот приезжий родственник больного... мы не можем найти ни одного врача...
Доктор Кабанис... Разве мы можем рассчитывать на его внимание? Но его имя
у всех на устах, мы пошли к нему... Мы ищем в четвертом квартале, и везде
говорят, что он уже уехал на другую квартиру.
- Уже уехал, - повторил человек в маске, покачивая головой, - уже
уехал, когда-то про меня это скажут?
- Боже, какое счастье! Неужели вы врач? - воскликнула женщина.
- Да, я врач, но не уверен, что это счастье. Кто ваш больной и почему
говорит женщина, когда мужчина молчит и прячется в тени? Может быть, этот
стройный господин - агент муниципалитета и хочет сделать мне неприятное?
- О нет, господин, я совсем не агент, - внезапно заговорил закутанный
человек. - Я даже не парижанин. Я не меньше, чем вы, страдаю от парижской
зимы, а мой бедный родственник, вероятно, от нее умрет.
- По говору вы - испанец, - сказал врач. - Мне все равно... Лишь бы не
аристократ.
- О нет, во всяком случае нет, - горячо заговорил закутанный
иностранец.
- Вот что, дорогой Лоран Басе, - обратился доктор к человеку с фонарем,
- ты прав, иди сам туда, куда ты меня звал, и отнеси этот тюк с
лекарствами, который ты таскаешь на себе. Завтра я буду сам лечить этими
лекарствами весь Париж, а сегодня буду лечить заболевшего иностранца.
- Оставьте себе хоть фонарь, - произнес провожатый.
- Зачем мне будет нужен утром фонарь, когда над Парижем взойдет солнце?
Иди себе, старый черт, с твоим фонарем и тащи медикаменты, которыми будет
со временем вылечен наш больной Париж... Прощай, дружище Лоран... Не
проедайся... Ну, не трать дорогого времени, мы должны заставить молодых
девушек и ремесленников предместья плясать на земле, а богачей и
аристократов плясать между небом и землей.
Женщина и ее спутник переглянулись быстро. Закутанный человек сказал:
- Вы, конечно, переночуете у нас, доктор, а потом экипаж доставит вас
под утро всюду, куда вы пожелаете.
Тот, кто был назван именем Лорана Басса, повернул назад и, мерно
покачивая фонарем, пошел по снегу, а доктор, продолжая разговор, двинулся
туда, где ждали его помощи.
Шли долго... И как-то странно все замолчали... Доктор, внезапно
повернувшись, хотел что-то сказать, но гулкие выстрелы из мушкетонов на
другом берегу Сены изменили его намерения. Прошло еще несколько минут
беззвучных шагов по снегу, безмолвных мыслей и молчаливых догадок.
- Тридцать девять выстрелов с промежутками, - сказал доктор. - Как
далеко нам идти?
Закутанный человек пожал плечами. Женщина быстро выступила вместо него:
- Мы пройдем Новый мост и Самаритэну, потом около моста Ошанж свернем
направо... Вот и все.
- Хорошо, - сказал доктор и вдруг, быстро вбежав на ступеньки
ближайшего здания, спрятался за колонной.
Спутники, слегка замедляя шаг, продвинулись вперед. Роскошная, ярко
освещенная карета, запряженная четверкой, двое слуг и форейтор. Человек,
откинувшийся на атласных подушках, без парика, обмахивающийся шляпой с
плюмажем, - все это быстро промелькнуло перед ними.
- Вот он, - задыхаясь, говорил доктор после проезда экипажа. - Вот он,
господин Мирабо, проматывающий королевские взятки, спасающий шкуру
Капетингов, этих кровососов Франции... недавно сидевший за долги, а теперь
катающийся на пуховых подушках в золоченой карете. Этот болтливый вор и
негодяй с продажной душонкой, не стоящий плевка проститутки Пале-Рояля или
даже пьяной либертинки, стонущей под матросом в трактире Гавра.
Кулаки доктора сжимались. Маска соскочила, треуголка сбилась. Легкий
тюрбан из голубого шелка повязывал голову хрипящего в негодовании
человека. Он стоял на лестнице, освещенный полной луной, протягивая вперед
прекрасную, словно выточенную, руку, а лицо с треугольным подбородком,
маленьким носом, складками горечи около губ морщилось безумным гневом,
хотя глаза сохраняли звездный блеск. Они были огромны, печальны и в то же
время необычайно жизненны. Он смотрел на своих незнакомых спутников, но,
казалось, их не видел. В нем было и бешенство и детская беспомощность, как
у человека, давно потерявшего представление о личной жизни. Мгновение
спустя он успокоился. Он поднял маску и, вплотную подойдя к своему
спутнику, вскинул на него строгие и проницательные глаза.
- Я не спросил вашего имени, кто вы такой, - почти сердито обратился он
к мужчине.
- Не все ли вам равно? - ответил тот. - Если вы врач, не все ли вам
равно.
- Дорогой друг, - сказал доктор, - есть парижане, которым я могу
оказать только одну хирургическую помощь - перерезать им горло.
- Тот, для кого мы просим вашей помощи, не парижанин и даже не француз.
Что касается меня, то извольте, сударь, я назову себя. Мое имя Адонис
Бреда.
- Это очень жаль, это очень жаль, - зашипел доктор. - Бреда, это тот
самый, который укрыл заговорщика графа де Майльбуа, покушавшегося на
свободу французского народа?..
Тот, кто назвал себя Адонисом, с горечью коснулся ладонью лба и сказал:
- Вы ошибаетесь, доктор, вы ошибаетесь. Владения Бреда, которому, увы,
я должен в этом сознаться, мой покойный дед принадлежал как раб, находятся
не в Париже, не во Франции. Они за океаном, как вы сейчас все узнаете.
Пойдемте поскорее.
- Хорошо, - сказал доктор, - я верю. Я все проверю. Вы вспомните каждое
ваше слово.
- И вы тоже, доктор.
- Вы мне угрожаете?
- Нет, я далек от угрозы, но я боюсь за участь человека, который нам
всем бесконечно дорог, хотя он и называется нашим общим слугою.
- Не останавливайтесь, доктор, пойдемте. Дорога каждая минута, умоляю
вас, - простонала женщина.
- Бреда... Бреда... Вы хотите заманить меня в ловушку, гражданин, но я
вооружен, я буду защищаться.
И доктор вдруг отступил, откинув тяжелый плащ. На белом атласном
жилете, почти достигая выреза кружевного жабо, лежал широкий темно-красный
пояс, из-под которого виднелись рукоятка большого кинжала и два
корабельных пистолета.
- Я безоружен, - тихим голосом ответил мужчина.
Этот волнующий тремолированный голос успокоил доктора. Женщина схватила
его за руку. Мир казался восстановленным. Но внезапно патруль Фландрского
полка, звеня шпорами, вышел из переулка. А в отдалении улицы показались
огни кареты.
Доктор и женщина быстро вбежали по ступенькам и спрятались в тень.
Караульный разводящий издали крикнул: `Стой!` Адонис перешел улицу и
быстро пошел вперед навстречу патрулю.
Когда офицер просматривал синюю `гражданскую` карточку Адониса,
сворачивая с ним вместе в переулок, встречная карета, зацепив за выступ
дома, уронила правые колеса и грохнулась на оснеженную улицу.
Женщина, схватив доктора под руку, быстро побежала с ним в
противоположную сторону и, почти катясь по выступам каменной набережной,
еле переводя дух, остановилась вместе с доктором в кустарниках, на
песчаном берегу Сены, под Новым мостом и скрылась в черной тени огромной
каменной арки. Вдали виднелась Самаритэна с крестами и выступами. В
кустарнике храпел нищий, а его собака, видя сны, выла тихим воем, словно
напевала какие-то старые собачьи песни. Вдалеке луна освещала огромные
пролеты моста Ошанж и бросала колоссальные тени трех его арок на
поверхность черной, ночной, испещренной серебряными стрелами Сены.
- Гражданка, - сказал доктор, - я не хочу ночевать под мостом в
декабрьскую стужу в кустарнике и собачьем помете. Господин Вольтер писал
господину Руссо: `Никогда еще не тратили столько ума на попытку снова
сделать нас скотами. Когда читаешь ваши книги, так и хочется пойти на
четвереньках...` Так вот, гражданка, мне надоело не спать на постели, мне
надоело превращаться в животное, мне вовсе не хочется ходить на
четвереньках. Гражданка, твой спутник сказал, что у вас в доме заболел
какой-то слуга, а мне надоело возиться с челядью, так как лакеи графа
д`Артуа оказались порядочными сволочами, они все стоят за дворян, они все
против революции, но они все доносчики и пакостники от имени
Учредительного собрания...
- Подожди, дай мне кончить, - продолжал он, расхаживая под мостом и
беспокойно теребя перламутровые пуговицы на грязном атласном жилете. - Что
за беспокойная жизнь! Две недели подряд я ночевал в конюшнях Бонафуса.
Проклятые голодные почтовые клячи заразили меня чесоткой! Что это за
жизнь! Это какой-то ад, и все по доносу тех, кому через неделю палач
перережет горло, кому народный гнев приготовил виселицу. Послушай,
гражданка, вряд ли тебе есть охота выслушивать мою ругань. Но ведь если б
я был способен ходить на задних лапках, я бы уже давно сидел во
Французской академии вместе с первыми лизоблюдами Франции. Однако я не
сделал этого. Я ответил отказом. Зато теперь я умею не только лечить
болезни, я знаю состав света и звезд, я умею разложить и сложить солнечный
луч, я знаю, как возникают в природе цвета и краски.
Женщина с ужасом смотрела на говорящего и думала, что доктор бредит. Но
тот ходил большими шагами, вскидывая огромные сверкающие черные глаза
навстречу потокам лунного света, струившимся сквозь большие хлопья
медленно падающего снега. Потом, резко повернувшись, словно забыв о своей
спутнице, доктор полез на набережную, цепляясь за кусты. Женщина
последовала за ним.
Никто не мешал дальнейшему пути. Женщина шла вперед. Доктор следовал за
ней почти машинально. В темном переулке, под фонарем, мигающим от ветра,
огромный человек с дубиной сделал несколько шагов навстречу женщине.
- Послушай, Жоржетта, неужели ни одного врача в этом проклятом городе!
Ведь он совсем умирает и кашляет кровью. Он бредит... Никто из тринадцати
до сих пор не вернулся.
- Я привела врача, - сказала та, которую называли Жоржеттой.
Доктор, женщина и человек с дубиной вошли по скрипучим ступенькам в
первый этаж.
Ночники, подвешенные на стене в виде кенкетов, тростниковые циновки на
полу, легкий, едва слышный запах горьковатого гвоздичного масла и мускуса
встретили вошедших.
Женщина скользнула в дверь, вернее - сквозь занавес из бамбуковых
коленьев, зазвеневших, когда она их открывала.
- Присядьте, сударь, - сказал высокий человек, и тут вдруг впервые
доктор увидел его лицо.
Перед ним был огромный негр с глазами на выкате и черными короткими,
завитыми в крутые кольца волосами. Он не был похож на раба. Он посмотрел
на доктора концентрированным`, пронзительным взглядом и мгновенно погасил
эту горячую пытливость взора. В последующие секунды доктор услышал, как
двери пропели, закрываясь и открываясь перед ушедшим гигантом.
`Вот еще новое приключение`, - подумал доктор. Но двери опять запели, и
уже другой черный человек, почтительно ему поклонившись, повел его к
больному.
На большой кровати под белым тонким матрацем с огромными стегаными
оранжевыми цветами лежал, закинув руки на белую подушку, маленький, черный
остролицый человек, и тонкая струйка крови окрашивала белую подушку,
пачкая левую щеку больного. Доктор подошел к нему и взял его за руку. Она
была горяча. Больной сипло дышал и в ответ на прикосновение застывшей руки
доктора открыл глаза. Поводя лихорадочными черными зрачками невидящих
глаз, скорее зашипел, чем заговорил, слова:

Наес mеrа libеrtаs! hос nоbis рillеа dоnаnt.
Аn quisquаm еst аlius libеr, nisi duсеrе vitаm,
Сui liсеt, ut vоluit? liсеt ut vоlо vivеrе: nоn sum
Libеriоr Вrutо? - Меndоsе соlligis, inquit
Stоiсus hiс аurеm mоrdасi lоtus асеtо,
Наес rеliquа ассiрiо liсеt illud еt ut vоlо tоllе.
Vindiсtа роstquаm - mеus а рrаеtоrе rесеssi
Сur mihi nоn liсеаt, iussit quоdсumquе vоluntаs,
Ехсерtо si quid Маsuri rubriса vеtаvit?

[Вот она, чистая свобода, вот что нам приносят в дар пилеи. Кто же
свободен, как не тот, кому можно жить, как он хочет? Я могу жить, как
хочу: разве я не свободнее Брута? `Твое заключение неверно, - говорит при
этом стоик, у которого уши промыты едким уксусом, - отбрось это `все могут
и как угодно`, остальное я принимаю. С тех пор как я, в силу обряда
отпущения на свободу, возвратился от претора человеком свободным, отчего
бы мне не позволить себе всего, что повелевает моя воля, за исключением
лишь запрещенного в рубриках Мазурия

Доктор выслушивал стук горячей крови в жилах разметавшегося больного
негра, прислушивался к звукам странной латинской речи, силясь вспомнить,
кому из латинских поэтов бронзового века принадлежат эти варварские
строчки о свободе. Тем временем комната постепенно наполнялась людьми.
Бесшумно входили разнообразные, низкорослые и высокие, курчавые и в седых
париках, степенные, спокойные люди в цветных и черных, расшитых золотом
камзолах, осанистые, тихие, озабоченные. Потом появился странно бледный
высокий и курчавый человек с желтоватыми белками и, проведя рукой по
белому парику, сверкая перстнями на правой руке, обнаружил белые руки с
синевато-желтыми ногтями.
За стеной выла и стонала декабрьская вьюга. Четыре занавешенных окна
отделяли от нее. Две жаровни, стоявшие на полу, разливали тепло. Больной,
роняя подушку, вырвал руку из пальцев доктора. Доктор встал. Озираясь, он
обратился к белому человеку с синими ногтями:
- И выговорите, что это ваш слуга, и выговорите, что это ваш раб! Этот
человек, ночью в бреду читающий сатиры знаменитого Персия так, что ему
позавидовал бы любой академик?! Что это за бред? Неужели я схожу с ума?
Кто вы такие?
- Доктор, дорогой доктор, пусть снизойдет покой на ваше сердце, пусть в
карманах вашего камзола находится золото, - об этом мы позаботимся, - но
спасите нашего раба. Что же делать, маленький остров на далеком океане
полон и не таких страшных тайн и чудес. Ваши вопросы заслуживают ответа на
условиях полной взаимности. Ведь мы не спросили у вас, при входе диплома
парижского университета на право врачевания. Мы доверились вам, хотя
знали, что наши люди встретили вас случайно. Мы имели право спросить вас.
Если вы не французский врач, то вы можете погубить нашего больного, если
наш больной говорит по латыни, с вами ничего не случится.
- Ошибаетесь, гражданин! - закричал доктор, скидывая плащ и треуголку.
- За эти несчастные два месяца я затравлен, как мышь, попавшая в клетку с
сотней кошек. Я перестал удивляться. Со мной может случиться все что
угодно. Доверюсь вам: я доктор Марат, я Друг народа. Я - человек,
затравленный и доведенный до безумия врагами народа.
Шепот пробежал по группе негров. Два-три человека с суровыми лицами и
морщинами между бровями сняли шляпы. Сидевшие привстали.
Марат словно проверял впечатление. С головою, въехавшей в плечи,
сгорбившись и нахохлившись, как больная птица, он ладонью шлепал по
рукоятке корабельного пистолета и бешено обводил глазами черных людей,
почтительно опустивших головы.
- Наше сердце у ног Друга народа. Перед вами Оже. Меня черные и цветные
братья послали к вам, в Великую Конституанту, в поисках наших прав, -
сказал человек с бледным лицом и синими ногтями. - Судьба привела вас к
нам. Вы будете лечить не только нашего господина, простуженного страшным
парижским снегом, но всех нас, тоскующих по свободе и человеческим правам.
Вы - Друг народа, вы друг всех, кого воззвала Декларация прав. Вы друг
цветных племен, населяющих Гаити - Страну гор.
- Тише, тише, - сказал Марат, - не так громко! У него опять пошла
кровь, - он указал на больного. И, словно позабыв об окружающих, сбросил
зимнюю одежду, камзол, вынул пистолеты с кинжалом, распутал узел красного
пояса, снял жилет и, оставшись в белой полуистлевшей рубашке и голубой
повязке на усталой, со смятыми волосами голове, он наклонился над больным.
Потом, пальцем подозвав Оже, немногосложными, короткими словами
скомандовал принести таз холодной воды, простыню, номера `Национальной
газеты` и, сделав огромный обложной компресс, закутал всю грудную клетку
больного - стонущего и пускающего в ход кулаки негра. Тот кричал по
латыни:
- Ступай, моя книжка, и от меня приветствуй милые места; конечно,
коснулся бы я их ногою, насколько возможно. Если кто-нибудь там из народа,
не забыв меня, спросит случайно, что я там делаю, - скажи, что живу, но на
вопрос, благополучно ли, отвечай отрицательно!
- Что же, он изгнан, ваш Раб-Господин? Он читает Овидия. Его родной
язык - язык изгнанников и римских врагов. Кто это? Говорите прямо. Уверяю
вас, он вне опасности. Мне опаснее ходить по улицам Парижа, чем ему лежать
здесь в постели.
Негры сокрушенно закачали головами. Словно при виде чего-то
недозволенного, они по порядку вставали один за другим через какие-то
строго размеренные промежутки времени и с видом смущенного достоинства
выходили из комнаты один за другим. Марат, окунув кусок полотна в холодную
воду, выжал материю и, осторожно расправив, сделал повязку на лбу
больного, который, откинув голову за пределы подушки, дышал, как птица,
жадно ловил воздух и метался. Огромная черная ладонь негра упала на голову
Марата, сбила голубую повязку; волосы спустились на лицо доктора. Он
встал, тихо отошел от постели, поправил свои волосы и стал готовиться к
уходу. Когда он надевал плащ, больной вдруг вытянулся, губы его
сомкнулись, и лицо, до того искаженное гримасой боли, вдруг стало
спокойным, красивым и грустным. Марат протянул руку к пистолетам, засунул
их за пояс, как вдруг раздались совершенно ясно через три двери идущие
восклицания и стук булавою:
- Именем короля!
Марат повернулся на каблуках, потом заметался по комнате, но в эту
минуту вошел Оже, спокойный и улыбающийся. В руках у него было блюдечко и
белый кусок хлопчатой ваты. Осторожно подойдя к Марату, он сказал:
- Сядьте, доктор, они войдут еще не скоро.
Марат беспомощно опустился на плетеный стул. Оже окунул комок хлопка в
блюдечко и, прежде чем успел опомниться Марат, выкрасил ему лицо и руки в
коричневый цвет. Молодой негр, войдя в комнату, быстро раскинул по полу
циновки и тростниковый подголовок вместо подушки. Оже быстро и решительно
снимал, почти срывал с Марата его одежды, завязал плащ, быстро кинул узел
на руки негру и знаком приказал Марату ложиться.
- Не раскрывайте глаз, не раскрывайте глаз, - шепнул он ему. - Ваши
глаза останавливают звезды и закрывают солнце.
Марат повиновался. Вдыхая запах погашенного кокосового ночника, он лег
под тюфяк, пропахший гвоздичным маслом и ванилью. Марат слушал, как
сонный, словно качание корабля на мертвой зыби, далекий голос. Кто-то
ворчливо, медлительно и недовольно переспрашивал через дверь. Вошли, гремя
прикладами, гвардейцы. Потом наступила тишина. В двери комиссар на всю
комнату возгласил:
- Именем короля и по приказу господина начальника парижской
Национальной гвардии маркиза де Лафайета.
- Тише, тише, здесь лежит больной, - сказал вошедший в другую дверь
Оже. - Здесь только двое наших слуг. Осмотрите, гражданин комиссар.
- Я не комиссар, а слуга короля, - сказал начальник. - Мы не можем
поймать этого неуловимого Марата, но мы сейчас поймали его слугу Лорана
Басса с корректурами преступной газеты `Друг народа`, и хоть он удрал от
нас, но мы знаем, что яблоко недалеко падает от дерева. Наши отряды ищут
Марата по всему округу.
- Гражданин...
- Я не гражданин, а офицер его величества короля.
- Господин, - продолжал Оже, - мы не знаем того, кого вы ищете. Нам
неизвестен господин Басе и господин Марат. Здесь только...
- Что здесь только? Здесь только притон негров. Слуга покойного деда
нынешнего короля, мой дед Эснамбук, имел десять тысяч таких черномазых,
как вы. Когда он въезжал в Париж, десять золоченых карет везли его свиту и
имущество. Его встречали министры, король у него обедал, кардинал Ришелье
брал у него деньги взаймы... Проклятое время! - сказал офицер, садясь за
стол и шпагой цепляя ночник.
Горящее масло побежало по скатерти, комната осветилась, и стены
покрылись бегающими тенями. Негры, стоящие в комнате, молчали. Офицер
осмотрелся, не обращая внимания на горящий стол, и сказал:
- Ну, кажется, здесь только одни черные. Этот негодяй Марат не отвечает
на предписания властей, не является вовсе, пишет дерзкие письма в полицию
о том, что если триста тысяч его ловят, а триста одна тысяча его прячут,
то он никогда не попадет в руки властям. Неужели весь округ Кордельеров
состоит из маратистов? Какие времена! Какая полиция! Словно младенцы, не
могут разыскать типографию, где напечатан восемьдесят третий номер `Друга
народа`. Повесить бы всех типографщиков! Запретить бы печатать книги! Все
зло и несчастье королевства от науки и печати!
Офицер заходил большими шагами по комнате. Негры, молча и бесшумно
ступая по циновкам, убирали горящую скатерть. Другие поставили на стол
шандалы. В комнате стало почти темно. Офицер продолжал, обращаясь к
здоровенным сопровождавшим его солдатам:
- Ну что же, кончили?
- Еще осталась мансарда, - ответил рослый гвардеец в ботфортах и с
седыми усами, оглушительно звеня шпорами при каждом движении.
- Скорее, скорее, - сказал офицер. - Разве год тому назад я думал, что
мне так придется проводить ночи! Тогда девушки Пале-Рояля дюжинами сидели
за столом в задних комнатах кофейни Робер-Манури. Тогда по двадцать свор
лучших борзых мы выпускали в Бретани на графской охоте, тогда никаких
Генеральных штатов не собирали в Париже и банда безродных буржуа не
осмеливалась против воли короля назвать себя Национальным собранием. А
сейчас... Впрочем, что сейчас! Если б я был королем, я перестрелял бы всех
перепелов, чирикающих в зале Манежа. Они бы у меня двух шагов не пролетели
по улице. Национальное собрание! Куча незаконного сброда - вот что такое
Национальное собрание! Его выдумали мятежные умы, господа философы,
безродная сволочь, не имеющая пятидесяти арпанов земли, но смеющая
рассуждать о том о сем.
- Господин лейтенант тоже рассуждает, - тихо произнес Оже. - И
рассуждает настолько громко, что может разбудить больного. Довожу до
сведения господина лейтенанта, что мы являемся делегацией законно
существующих Общин, что мы приехали с острова, лежащего на далеком океане,
заявить о своей преданности французскому государству независимо от цвета
нашей кожи. Мы - граждане острова Гаити, мы делегаты Национальной
ассамблеи. Мы приехали с королевским пропуском, и речи господина
лейтенанта нас удивляют.
Офицер смутился. Но ему помог вошедший гвардеец.
- Господин лейтенант, обыск окончен. Пойдемте дальше, если только
здешние собаки не налаяли на соседний дом. Боюсь, что не найдем ничего и
там.


Едва офицер ушел, уводя с собой отряд, как Марат вскочил, разъяренный,
забыв о своем гриме. Оже взял его за руку и спокойно произнес:
- Друг народа, ложитесь, отдохните.
- Как? Вы думаете, я могу спать? Граждане, вы думаете, я цепляюсь за
жизнь? Вы думаете, мне сладко дышать в этом смрадном Париже? Вы думаете,
что можно сломать мою волю?..
Слова его прервал шум в коридоре. Марат остановился, прислушался и
произнес:
- Имейте в виду, они возвращаются раза по три!
Но вошли двое негров. Один нес шандалы, по четыре свечи в каждом,
другой подошел к окну и осмотрел плотность занавесок и створок. Марат
бросил взгляд на окно. Там лежала кипа синей бумаги, той самой, что
продавалась в палатке публичного писца под вывеской `Отец Кулон`, около
книжной лавки г-жи Авриль. Марат подошел к окну, схватил, не читая, кипу
бумаги, роняя отдельные листы, понес ее вместе с банкой железных чернил и
гусиными перьями к столу. Оже придвинул ему песочное сито. При полном
безмолвии Марата негры расположились на циновках, подушках и маленьких
табуретках неподалеку от ложа больного. Марат писал, почти не переводя
духа, быстрым и нервным почерком, лишь изредка резким жестом хватал себя
за руки и за ноги; лицо его искажалось от боли; чесотка, полученная от
ночевок в денниках и конюшнях, временами переходила в нервный тик. После
приступа Марат опять продолжал писать.


`ГОСПОДАМ ЧЛЕНАМ ПОЛИЦЕЙСКОГО ТРИБУНАЛА ПРИ ГОРОДСКОЙ ДУМЕ ПАРИЖА

Милостивые государи! Мне предписано сегодня предстать пред вами по
поводу предполагаемого нарушения предписания и правил, допущенного в N_83
моей газеты `Друг народа`. Так как номер этот снабжен именем редактора и
типографа и так как он вполне отвечает правилам, как и все остальные, то
я, после недавнего гнусного покушения со стороны суда, усматриваю и в этом
вызове грубую ловушку, имеющую целью выманить меня из пределов округа
Кордельеров, обеспечивающего мне свободу. Подтвердите мне, действительно
ли это предписание исходит от вашего трибунала. Я жду вашего ответа, чтобы
сдать в печать свою газету.
Марат. Друг народа`.


ПИСЬМО К ОКРУГУ СВЯТОЙ МАРГАРИТЫ

`Прежде всего, сограждане, обращаюсь к вам с искренней благодарностью
за сообщение мне постановлений, принятых относительно меня в общем
собрании вашего округа; они продиктованы опасением разлада среди граждан,
преданностью миру и общественному благу; побуждения эти делают честь вашим
патриотическим чувствам и были всегда дороги моему сердцу. Но воздавая
должное вашему патриотизму, я позволю себе осветить ваш поступок и
предостеречь вас против происков тех коварных людей, которые очернили меня
пред вами и стараются привести вас к тому, чтобы вы сами отвергли старания
вашего же защитника.
Наговор на мою газету со стороны одного из городских депутатов мог
преследовать единственную цель - поднять ваш округ против меня. Вы могли
бы догадаться о его намерениях по тому ожесточению, с каким он стремился
настроить вас против меня. Позвольте, однако, спросить вас, не он ли
склонял вас сообщить ваше решение округам Сент-Антуанского и
Сент-Марсельского предместий в надежде поднять напротив меня?
Что касается обвинений, которые он себе позволил, то они столь же
смешны, сколь мало обоснованы. Он заявил вам про мою газету, будто она
провозглашает ложные принципы. Вместо того чтобы ограничиться простым
указанием, ему следовало бы обрушиться на самые принципы; этим он дал бы
мне возможность выступить на их защиту, изложить вам те основания, которые
убедили бы меня в их истинности, и мы в конце концов, разумеется, пришли
бы к полному согласию. Он уверяет, что принципы мои могут лишь уничтожить
дух единения и согласия, который должен царить между гражданами и теми,
кого они избрали, поручив им блюсти общественное управление. Все это было
бы чудесно, если бы администраторы были честны и неподкупны, но когда они
только о том и мечтают, как бы сделаться независимыми от своих сограждан,
чтобы притеснять их и обогащаться за их счет, тогда подобное слепое
доверие, такое доверие было бы самым крайним несчастьем. Да и кто такие
эти люди, которые себе одним присваивают право смотреть за общественным
управлением? Баловни судьбы, пособники деспотизма и крючкотворства,
академики, королевские пенсионеры, сластолюбцы, трусы, которые в дни
опасности сидели, запершись, по домам и с трепетом дожидались конца всей
тревоги. А в это время вы, в пыли, поту и крови, страдая от голода и смело
глядя в лицо смерти, защищали свои очаги, низвергали деспотизм и мстили за
отечество.
А потом, достигнув почестей ценою низостей и интриг, ревниво оберегая
свое господствующее положение, они поднимаются против мужественных
граждан, следящих за ними, под тем предлогом, что им одним, в силу
избрания, поручено блюсти благо государства.
Но что сталось бы с нами 14 июля [взятие Бастилии], если бы мы слепо
поверили им, если бы мы предоставили им судьбу Делонэ, Флесселя, Фулона,
Бертье, если бы мы не вырвали у них приказа идти против Бастилии и
разрушить ее? Что сталось бы с нами 5 октября, если бы мы не принудили их
дать приказ двинуться на Версаль? [голод в Париже и привоз семьи Людовика
ХVI в Париж из Версаля] И что сталось бы с нами ныне, если бы мы
продолжали полагаться на них? У них есть основания призывать вас к слепому
доверию. Но, чтобы почувствовать, как мало они его заслуживают, вспомните,
что до сего времени оказалось невозможным заставить продовольственную
комиссию отринуть негодных своих сочленов; вспомните, что не легче было
заставить и самый муниципалитет дать ясный и полный отчет; вспомните, что
многие из его членов обвинялись в ужаснейших должностных злоупотреблениях.
Обратите затем внимание на скандальную роскошь этих муниципальных
администраторов, содержимых на счет народа, на пышность мэра и его
помощников, на великолепие занимаемого им дворца, на богатство его
обстановки, на роскошь его стола, когда он в один присест потребляет
стоимость прокормления четырехсот бедняков. Подумайте, наконец, что эти же
самые недостойные уполномоченные ваши, растрачивающие государственные
богатства на свои удовольствия, насильственно вынуждают вас расплачиваться
с жестокими кредиторами и безжалостно предают вас ужасам тюремного
заключения.
Вы ставите мне в упрек резкость и несдержанность, с которой я
обрушиваюсь на врагов отечества, и вы предлагаете мне снять заголовок с
моей газе-` ты под тем предлогом, что такой заголовок предполагает
сочувствие части народа, который может признать истинным своим другом лишь
того, кто утверждает только такие факты, на которые у него есть
доказательства, кто лишь осторожно решается затронуть репутацию любимого
министра Франции и кто в писаниях своих сохраняет уважение и приличие по
отношению к публике...
Это все равно, как если бы я привлекал вас к ответственности за то, что
вы разражались проклятиями при осаде Бастилии или во время похода против
королевской гвардии, или все равно, как если бы я ставил вам на вид то,
что вы без достаточной вежливости упрекали Делонэ в его вероломстве и не
попросили его разрешения раскромсать его на части. Не поддавайтесь обману:
война наша с врагами еще не окончена; ежедневно они ставят нам ловушки, и
ежедневно приходится сражаться с ними; вы вменяете в преступление то, что
я отчаянно бьюсь за ваше благо и выступаю против них с единственным
оружием, которого они боятся. Что касается излюбленного министра Франции,
то он до своего возвращения, пожалуй, еще мог порочить кого-нибудь, но
здесь завеса сорвана: спросите-ка его, кто платил войскам, пришедшим,
чтобы перерезать всех вас и превратить ваш город в пепел; спросите его,
кто заставлял голодать и отравлял вас столько времени; спросите его, какие
надежные справки давал он вам относительно приготовлений к бегству
королевской семьи в Мец; спросите его, кто скупает у вас всю звонкую
монету, после того как уже скуплено все зерно, - а потом взгляните на его
молчание и судите о его доблести.
Вы предлагаете мне расстаться с званием Друга народа: ничего большего
не могли бы потребовать от меня самые жестокие наши враги. Как могли вы
допустить столь безрассудное требование? Принимая это прекрасное звание, я
подчинился единственно движению моего сердца; но я старался заслужить его
своим усердием, преданностью родине, и мне кажется, что я оказался на
высоте. Прислушайтесь к общественному мнению, посмотрите на толпу
несчастных, угнетенных, преследуемых, которые каждый день обращаются ко
мне за поддержкой против своих угнетателей, и спросите их, друг ли я
народа. Впрочем, благодетеля мы узнаем по содеянным благодеяниям, а не по
оценке облагодетельствованного - и неужели же вы, содействовавшие победам
14 июля и 6 октября, утрачиваете звание освободителей Франции только
потому, что ваше отечество уже забыло о ваших заслугах? И неужели
бестрепетный благородный человек, кидающийся в воду, чтобы вытащить оттуда
своего ближнего, умаляется в своей роли спасителя только потому, что
неблагодарный спасенный отказывается признать за ним это звание? Нет, нет,
сограждане, правила, которые хотят внушить вам, вовсе не идут из глубины
вашего сердца: честное и чувствительное, оно с негодованием отвергнет
попытку злодеев, которым хотелось бы поднять вас против вашего защитника.
Читайте `Друг народа` от 13-го числа сего месяца, вы там увидите, что он,
не дожидаясь сегодняшнего дня, воздал вам должное. Читайте `Друг народа`
каждый день, и вы увидите, что он мечтает лишь об одном - задушить ваших
тиранов и сделать вас счастливыми.
Доктор Марат, Друг народа`.


Облатки не нашлось. Доктор свернул письма длинной лентой и вогнал один
конец письма в другой, тщательно разгладил сгибы, заботясь об уменьшении
объема писем. Оже смотрел на его руки, на быстрые пальцы, тонкие, длинные,
необычайно изящные, пальцы конспиратора, привыкшего к работе над письмами,
над книгами секретной типографии, над тонкими столбиками латинской
наборной кассы. Марат не написал никакого адреса, он положил письма в
правый карман атласного жилета, туда, где обычно мюскадены, парикмахеры и
франты-приказчики Парижа навешивали длинные цепочки несуществующих часов.
Оже хотел предложить доставку этих писем, но, увидя жест Марата,
остановился. Марат подошел к постели больного, взял его за руки и,
убедившись, что жар спадает, удовлетворенно вздохнув, произнес:
- Ну, надобность в медицине проходит. Однако я хотел бы посидеть у вас
до рассвета. Вы видите, какой беспокойный наш Париж по ночам.
Марат обращался к Оже. Тот переглянулся со старым негром, толстогубым
морщинистым человеком в седом парике, с холодными светло-голубыми глазами.
Старик, не глядя на Оже, едва заметным умным и важным кивком выразил свое
согласие мулату. `Кто же у них старший, - думал Марат, - и кто они, эти
странные люди?`
- Оставайтесь, Друг народа, - сказал Оже. - Мы должны вознаградить вас
как врача, если только в наших силах будет вознаградить по заслугам Друга
народа.
Марат желчно улыбнулся.
- Медицина - наука, а я не торговал истиной. Я прошу вас только о двух
сухарях и чашке молока, если можно сейчас достать этот редкий напиток в
Париже.
Просьба Марата была исполнена. С необычайным радушием и заботливостью
черные депутаты Ассамблеи устроили Марату ночной ужин. Огромная плетеная
фляга с вином, этой крепчайшей настойкой из благоуханных антильских
растений, была принесена, но Марат покачал головой. Друг народа не пил ни
капли вина, но ел с такой звериной жадностью и так скрипел зубами,
отгрызая сухари, что этим ясно обнаруживал страшный голод, огромное
истощение, до которого довели Марата-Невидимку парижские магистраты,
умевшие организовать за недорогую плату тонкую и адскую полицейскую
травлю.
Быстрыми шагами в комнату вошел человек в сером плаще, сдернул маску,
скинул треуголку и сказал, нисколько не обращая внимания на Марата, еще не
снявшего своего коричневого грима:
Рафаэль сделал ужасную вещь. Он шел по площади со мною вместе через
мостовую дворца, четверо слуг проносили некую даму в желтой маске, а рядом
с дамой в носилках качался в подвесном кольце синий квецаль, любимый
попугай Рафаэля... Неосторожный юноша, он окликнул попугая, и тот ему
ответил, дважды закричав: `Страна гор, страна гор`. Дама остановила
носилки, и один из слуг ударил Рафаэля, с которого соскочила маска. Дама
бешено кричала: `Негры в Париже оскорбляют женщин!` Из-за решетки вышел
офицер с часовыми, выхватил шпагу, Рафаэль открыл грудь и сказал: `Я
безоружен и никого не оскорблял, дама говорит неправду`. Хуже всего, что
на шум поспешил с другой стороны площади господин Ламет, который узнал
Рафаэля и возмущенно закричал:
- Так вот ты где, негодяй! Кто тебе разрешал отлучаться с плантации?
- Тише, тише, - прервал Оже, - остановись, Биассу, тут что-нибудь не
так, тут что-нибудь не так.
- Что не так? - с бешенством повторил тот, кого называли Биассу. -
Рафаэля поймали, его схватили, и два десятка черных рабов господина Ламета
окружили его на конюшне. Я видел сам, как они сорвали с него камзол,

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован