Эксклюзив
02 декабря 2013
2729

Дмитрий Юрасов: Бесславное двадцатипятилетие.

Пессимистам жить трудно, -
зато умирать легко.
(Из народного фольклора)


Когда мне позвонила основательница галереи "Роза Азора" Люба Шакс и попросила написать что-то типа мемуара о событии 1988 года в Доме культуры Московского электролампового завода под названием "неделя совести", то я наотрез отказался. Причина в том, что замах был сделан на рубль, а удар получился на копейку. Да. Была впервые воссоздана на стене карта ГУЛАГа, были списки с именами и фамилиями репрессированных, была тачка з/к, куда бросали посетители деньги для будущего памятника невинно убиенным. Все это так. А теперь посмотрим, что из этого вышло. Карта ГУЛАГа худо-бедно смонтирована энтузиастами из Мемориала, коих допустили к материалам государственного архива на Пироговке 17. Иногда списки с именами и фамилиями появляются в печати; деньги, собранные в ДК МЭЛЗ, пропали в финансовой неразберихе, а памятника с комплексом выставочный зал-библиотека-архив нет как нет. Соловецкий валун на Лубянке не может заменить всего. Да и планы на "неделе совести" строились другие: научно-мемориальный и исследовательский комплекс.
И все же Люба убедила меня в том, что мои воспоминания кому-то нужны, ведь люди-то не знают. Здесь замечу, что многие и правда не знают, где я, что со мной. Бывает прочитаешь в Интернете: "А те материалы, которые присылали Юрасову, куда они делись? И сам он жив - здоров? Чем занимается?"
Вот именно по этим причинам я решил взяться за авторучку. Заранее прошу прощения за неполиткорректные высказывания.

До событий 1988 года.

Начать необходимо издалека, чтобы дать представление читателю об авторе. Как он стал подпольным архивариусом, неформалом, а потом участником достопамятной недели совести.
Темой репрессий я заинтересовался по собственной инициативе. Еще в школьные годы как-то записался в библиотеку, где открыл для себя "Советскую историческую энциклопедию", знаменитый шестнадцатитомник, издававшийся лет пятнадцать. Стал просматривать некоторые биографии советских политиков, вождей и обнаружил таинственные фразы "незаконно репрессирован", "посмертно реабилитирован", "незаконно репрессирован в условиях культа личности", "посмертно полностью реабилитирован". Когда я переписывал биографические справки на них, то заметил, что годы, обрывающие жизнь людей, приходятся на промежуток от 1937 до 1941. Не указывалось и место смерти персонажей. Такие же фразы мною обнаружились в восьмитомной "Краткой литературной энциклопедии" о писателях . То есть существовал единый шаблон. При этом нигде не расшифровывалось, что обозначают понятия "репрессирован", "реабилитирован".
Вот так я приобщился к запретному и решил разобраться. Я выписал справки на этих людей в отдельную тетрадь, получился список, может быть, на двести - четыреста человек.
Лет мне было 13 - 14, учился в школе. В школе припоминаю эпизод. Когда проходили историю СССР, я с приятелем заключил пари на тему репрессий, и мы подошли к учительнице и спросили, сколько людей было репрессировано при Сталине: больше ста тысяч или меньше, а то у нас спор возник. Она нам сказала: "Больше ста тысяч, но договоримся: вы ко мне не подходили, и я вам ничего не говорила".
После окончания школы (1981 г.) поступил на работу в Центральный государственный архив Октябрьской революции (ныне ГАРФ), где попал в архивохранилище спецфондов. Там находились, во-первых, материалы вывезенного СМЕРШем Пражского архива русской эмиграции, а, во-вторых, переданные в архив материалы НКВД. Работал я в качестве регистратора - нумеровальщика дел Пражского архива. Происходило все в небольшой комнате, куда приходили допущенные историки - исследователи (Г.Шкаренков, Г.Иоффе), они работали там только с фондами русской эмиграции. А вот к материалам НКВД никого из историков - исследователей тогда не допускали.
В эту комнату мне приносили для обработки дела, но дальше неё не пускали. И в течении первого же месяца своей работы (август - сентябрь 1981 г.) я начал пробираться в архивохранилище - длинный коридор, где стояли коробки, папки с делами - для того, чтобы посмотреть, что же там находится. Ведь я знал, почему я пришел в архив. В левом крыле архивохранилища находились материалы Пражского архива, а в правом - материалы НКВД - МВД. Так я обнаружил, например, материалы дислокации лагерей, цифры учёта конвоя МВД, приказы по личному составу НКВД - МВД. Это была гора закрытых документов с грифом "секретно" и "совсекретно". Когда у меня была такая возможность, заходил то в одно крыло, то в другое. Я эти дела вынимал, быстренько просматривал, выписывал интересующую меня информацию. Но делать так никто не разрешал.
Однажды меня за этим занятием увидела начальница Д.Н. Нохотович и строго - настрого запретила туда ходить, что-либо брать и смотреть. А когда я сказал: "Ну как же? Я работаю в этом архивохранилище! Почему же мне нельзя смотреть?". Она ответила: "Уж очень ты любопытный! Ты не имеешь допуска, мы тебя еще не знаем. Тебе надо себя зарекомендовать, прежде чем получить возможность свободно ходить туда и свободно смотреть все, что ты хочешь". Вспомнилось:
"Глядит на них Родина, очи суровы:
- Откуда вы, кто вы,
На что вы готовы".
Однажды я вновь был замечен за этим занятием и был переведен в другое архивохранилище, где работал до ухода в ряды Советской Армии (ноябрь 1982 г.). К этому времени у меня была картотека примерно на 18 тысяч карточек. Основой были документы пленумов Верховного Суда СССР по конкретным делам, в том числе и по реабилитациям на пленумах суда в 1956-1976 годах.
В период с 1985 по 1986 гг. работал в особом архиве Верховного Суда и Военной Коллегии, улица Поварская дом 15.Представьте себе минус первый этаж забитый 2 миллионами дел. Огромное количество материалов, закрытых от всех, произведённых в результате деятельности репрессивно-судебной машины с момента основания в 1924 году и с которыми нужно было как-то работать. Но как? У меня было мало времени на то, чтобы что-то выписывать, да и не мог делать это открыто, на глазах других сотрудников. Поэтому я занимался этим только когда по каким-то служебным надобностям оказывался один в архивохранилище. Например, меня отправляют найти для начальства десять дел. Я беру ключи, открываю подвал, включаю свет и начинаю искать дела. Я мог сделать это, допустим, за десять минут, но проводил в хранилище полчаса. То есть двадцать минут тратил на то, чтобы делать нужные выписки. И так продолжалось в течении всего 1986 года. Я проводил все больше и больше времени в архивохранилище. Кроме того, что делал записи в своих блокнотах, я выносил оттуда копии документов. Я понимал, если что-то случится, допустим, поймают , тогда обвинят меня в том, что я сумасшедший и никогда там не работал (как это бывало со многими). Копии могли мне пригодиться для доказательств.
На выходе из здания Верховного Суда стоял милиционер и осуществлял выборочную проверку личных вещей сотрудников. Конечно, можно было что-то вынести в кармане (что я и делал), но некоторые материалы, хотя и рисковал, выносил прямо в дипломате. Но не попался. Хотя риск был, конечно, огромный. Сразу бы привлекли за банальное воровство. При этом я не выносил оттуда документы, которые существовали в единственном экземпляре. Я выносил вторую, третью, четвертую копию (помните папиросную бумагу пишущих машин).
К этому принуждала обстановка того времени, власти сами меня заставляли так поступать. Ведь если бы эти материалы полувековой давности были открыты, доступны, мне просто не было бы смысла этим заниматься. Но в сложившейся ситуации я должен был это делать.
В конце 1986 года меня уволили, обнаружив блокнот с записями и после ни в один архив устроиться не удалось. К этому моменту в картотеке насчитывалось около 100 тысяч карточек.
Именно из архива Верховного Суда я и узнал, как происходил обман членов семьи репрессированного. Их близких расстреливали, из документов это было ясно, но по инструкции родственникам выдавали липовые свидетельства о кончине "разряжая" 1937 -1938 и разбрасывая даты смерти на военные 1941-1945 годы.

Во время событий 1988 года

В июне 1988 г. с помощью А.Любимова и Д.Захарова из телевизионной программы "Взгляд" моя подпольщина была легализована на первом канале Центрального телевидения. Сюжет был небольшим, может, минут пять - семь, но зато прогремел. После этого меня посетили очаровательные сотрудницы Дома на площади Журавлёва 1 Л.Шакс и С.Попова и предложили поучаствовать в запланированной неделе совести в ДК МЭЛЗ осенью того же года. Они же и помогли обезопасить архив: "У тебя есть списки? Неси, мы их вывесим".
Неделя совести сделала меня действительно известным, потому что журнал "Огонек", который патронировал идею, и В.Коротич, меня поддержавший, где-то в сентябре 1988 г. опубликовал разработанную анкету с вопросником о репрессированных - с тем, чтобы составить к мероприятию банк данных. Люди, прочитав журнал, на нее откликнулись, и мне стали приходить пачками письма со сведениями о близких, с документами и фотографиями. С помощью Любы Шакс удалось скопировать списки с фамилиями, вытащенными мною из архива Верховного Суда.
И мы сделали комнату памяти. Всю эту комнату на первом этаже ДК МЭЛЗ обклеили списками от пола до потолка. А на втором этаже разместили стену памяти из присланных со всей страны фотографий, документов, справок о реабилитациях, липовых свидетельств о смерти. Почту помогали мне разбирать две женщины, будущие активистки "Мемориала". Писем поступило около 10 тысяч.
И люди шли тысячами. За неделю, когда проходила "неделя совести", я не был ни на одном мероприятии в большом зале, ни на одном выступлении, потому что в комнату памяти стояли очереди ко мне. Родственники погибших имели на руках два документа: справку о реабилитации и свидетельство о смерти. Но из них никакой информации не следовало. Моя задача состояла в просмотре документов и возможной консультации граждан, куда бы они могли обратиться за дополнительными сведениями. Особенно тяжело было говорить близким при просмотре справок, выданных Военной коллегией Верховного Суда СССР (в архиве которой я работал), что приговор такой-то означает расстрел, и если писем из заключения они никогда не получали, то свидетельство о смерти, находящееся у них на руках, - фальшивка. И надо писать в Верховный Суд, Военную коллегию и трясти их сотрудников, как грушу, требуя правды. По ответам из Военной коллегии я видел, что архив хорошо завалили письмами. Исходные номера ответов были четырехзначные. А люди все шли и шли, приносили все новые и новые документы, фотографии, они размещались тут же на стене памяти, даже перестало хватать места на таком огромном пространстве.
На "неделю совести" приходили и выступали известные стране властители умов: А.Сахаров, М.Ульянов, Р.Медведев, М.Шатров. Кого там только не было!
Была и Наталья Решетовская (первая жена А.Солженицына). Она жила в моём доме, только в соседнем подъезде, и я предложил ей приехать и заявить в поддержку требования о возврате А.Солженицыну гражданства. Первой с такой инициативой выступила летом 1988 года в газете "Книжное обозрение" Е.Ц.Чуковская. Я сказал Наталье Алексеевне, что есть договоренность с директором ДК МЭЛЗ А.Вайнштейном о возможности в рамках недели памяти повесить на стене письмо с обращением в ЦК КПСС для сбора подписей с портретом Солженицына и с требованием возврата ему гражданства и опубликования в СССР "Архипелага ГУЛАГ". "Портянка" этого письма имела циклопические размеры размеры из-за тысяч подписей.
Все это было придумано А.Вайнштейном, его сотрудниками (Л.Шакс, С.Поповой) и вашим покорным слугою при активной поддержке "Огонька" и лично В.Коротича. Никакого "Мемориала" и близко не было.
Во время мероприятий недели памяти мне повезло познакомиться с Бэллой Курковой ("Пятое колесо", Ленинградское телевидение). Последовало предложение организовать нечто подобное в городе на Неве. В январе 1989 года состоялась неделя памяти в Ленинградском ДК железнодорожников и записи на "Пятом колесе" ЛенТВ с моим участием. Потом такие недели стали проводиться по всей стране.
Вот еще один эпизод. У стены памяти собирались и бывшие заключенные, Такие как, например, Е.А.Шаповал - физик, ученик Л.Ландау. Я выносил из архива Верховного суда дело о реабилитации, из которого стало известно, что его одноделец Б.Н.Вепринцев, доктор биологических наук, сотрудник МГУ - "секретный сотрудник МГБ". Они, однодельцы, подозревали что был стукач, но из дела стало известно, кто конкретно их сдал. Я и Е.А.Шаповал разругались с одним персонажем из-за Солженицына. Этот персонаж - Юрий Изюмов, бывший помощник первого секретаря МГК КПСС В.В.Гришина, в 1988 году - первый заместитель главного редактора "Литературной газеты". Изюмов стоя у стены памяти, поглядывая на собранные подписи под обращением о возврате нобелевскому лауреату гражданства заявил: "А у нас в "Литературной газете" находятся материалы, которые свидетельствуют о работе Солженицына в качестве секретного сотрудника органов госбезопасности". То есть обвинил его в доносительстве и обещал напечатать т.н. документы(читай-доносы) в газете. Двадцать пять лет ждем публикации. Ау! Изюмов!
Неделя памяти прошла. Письма, адресованные мне, тысячи писем были переданы в "Мемориал" расторопным активистам. Тогда я не возражал, наоборот, принимал участие в формировании архива будущей организации.

После событий 1988 года

Когда случился путч, я не пошел к Белому дому и его не защищал. Мы с женой поехали лишь посмотреть, что там происходит. Я увидел людей, разбивающихся по группам на боевые пятерки, десятки, комиссары их расставляли вокруг баррикад. Эти активисты напомнили мне комсомольских руководителей, командующих дружинниками и мне не понравилось появление таких очень деловых руководителей, определяющих кому чем заниматься, где стоять и что делать. Я тогда сказал, что никогда ни под каким видом не войду ни в пятерку, ни в десятку. "Забелдосы". Все показалось смешным: если ОНИ захотят, то сметут игрушечные баррикады. Так что на защите демократии по-ельцински не стоял ни одного часа, только посмотрел и уехал заниматься своими делами. Лет через десять прочитал свидетельство человека, входившего в ельцинское окружение: они не знали как разогнать весь этот сброд после победы от стен Белого дома...
В первых числах сентября 1991 года в Москву прилетел В.К Буковский, с которым я встретился. Он сказал, что у нас есть возможность поехать в архив, где состоится встреча с Р.Г.Пихоей, новоиспеченным начальником Главного архивного управления".
Один из первых ельцинских указов был указ об архивах ЦК - КГБ. Этот указ предусматривал передачу закрытых ведомственных архивов в общедоступные, государственные архивохранилища с последующим рассекречиванием.
До 1991 года Главное архивное управление СССР размещалось по адресу :Большая Пироговская дом 17. Но когда понадобилось захватить дополнительное помещение, то Ю.Афанасьев, как известно, захватил высшую партийную школу на Миусской площади для нужд историко-архивного института, а ведомство Пихои засело на Старой площади в здании архива ЦК КПСС (который стал именоваться Росархивом).
И вот в кабинете на Старой площади встретились Р.Пихоя, Ю.Афанасьев, В.Буковский и я. Начался разговор. Буковский излагал свои предложения, я свои по поводу передачи архивов КГБ. Пихоя - сама любезность, попросил: напишите на бумаге. Написали Но месяц прошел и ничего. Однако, мы добились, что в помещении архива ЦК нам с Буковским открыли и показали огромные стальные шкафы с раздвижными стеллажами, где за семьдесят лет накопился один миллион дел на номенклатуру ЦК КПСС от директора фабрики до члена ЦК. Буковский через неделю улетает в Англию, но ещё есть возможность встретиться на передаче радио "Эхо Москвы". Ведущей была Татьяна Пелипейко. Буковский заявил: "Нужно, чтобы все материалы архивов ЦК - КГБ были переданы на общедоступное хранение и обнародованы. У меня есть люди, спонсоры, начнем копировать документы и издавать". А ещё через неделю выяснилось, что ничего этого не будет, потому что Р.Пихоя ничего не хотел делать. Я ведь не знал, что ЕБН вскоре подписал другой указ об архивах, который "парализовал" указ от августа 1991 года!
Когда Буковский улетел в Лондон, я позвонил своему знакомому из еженедельника "Союз" (приложение к газете "Известия") Гранту Апресяну и предложил записать интервью со мной на архивную тематику. В напечатанном тексте было все, что накопилось за полгода после победы "демократической революции". И что мы скоро окажемся у закрытых архивов, что Пихоя не хочет или не может заниматься проблемой передачи архивов КГБ и что само ведомство Министерство безопасности саботирует передачу. Что нам предлагают из числа начальников архивов создать архивную комиссию, которая будет вырабатывать положение о регламенте доступа к документам. Вырабатывать регламент будут бывшие держиморды, которые на всем этом сидели, ничего не показывали и десятилетиями лгали, что у них ничего нет. Не лучше ли их заменить вовсе?
Пихоя был в бешенстве. Меня к нему на порог больше не пускали. Но я так понимал: ходи туда или не ходи - всё бесполезно. И если в сентябре 1991 года в архивах ЦК мы с Буковским чуть-чуть поковырялись, то дальше ...
Я, например, писал в Прокуратуру по поводу обысков и изъятых в 1987 году на моей квартире материалов картотеки, но каждый раз получал отписки от ведомства под названием отдел Генпрокуратуры по надзору за деятельностью органов КГБ. Ничего мы у тебя не изымали -не подтверждается. Хороша победа демократических сил! Разумеется, наследники вертухаев не будут перетряхивать самих себя Мне было неведомо, что жена Пихои была спичрайтером Ельцина. Сам Пихоя из Свердловской партшколы, где тусовался с Г.Бурбулисом - единственным в истории России Государственным секретарём Российской Федерации - должность, специально придуманная Ельциным для него.
Буковский мне потом звонил и говорил: "Здесь всё бесполезно. Я сюда больше не приеду, делать нечего". В 1992 году Буковскому всё же удалось еще раз прилететь как свидетелю на процесс по делу КПСС, который проводил Конституционный суд ("Зорькин суд"). Пользуясь этим, и, видимо, с помощью своих связей с Пихоей, он привез с собой аппарат для съемки и скопировал ряд источников о себе, о Л.Корвалане, о финансировании коммунистических организаций разных стран. Это потом использовалось в его книге "Московский процесс". Чем закончился Зорькин суд - известно: историческое прошлое КПСС рассматривать не будем, не подсудно!
В 1993 году появился регламент доступа к архивно-следственным делам. Допускались только родственники репрессированных. Только они при предъявлении соответствующих документов могли знакомиться со следственными материалами. А мы - историки, архивисты, краеведы, москвоведы должны испрашивать у родственников разрешения на знакомство с расстрельными делами их близких. Потому как это личная тайна граждан. Репрессии, аресты, расстрелы - всё оказалось личной тайной граждан. Даже исключение из партии - нельзя смотреть документы Комитета партийного контроля ЦК КПСС, протоколы об исключении коммуниста из партии, о его восстановлении в партии - всё личная тайна. Докатились!
Ну и что делать мне? Иду, допустим, к тем же родственникам репрессированных, которым помогал несколько лет назад. Некоторые разрешают, заверяют бумагу у нотариуса, а некоторые нет. Сколько должно пройти лет, чтобы всё было открыто? С 1937 года, например, 76 лет. Мало? Надо, видимо, 100 - 150. Некоторые родственники уже посмотрели дело отца, деда, прадеда, и закрыли его от историков - исследователей. Они наследники и получили подобные права от ФСБ И как нам работать? Да, я понимаю, вдруг они увидели в деле, что их отец, дед, прадед давал на кого-то показания (из него выбитые) и по ним осуждают и расстреливают других ... Это сплошь и рядом. Когда на следствии загоняют ножку венского стула в задний проход человек исчезает-остаётся физика. Это не мои слова, а Варлама Шаламова. Так кто же способен упрекнуть сломавшегося и расстрелянного следом? Но наследники боятся, как они боялись, когда на неделе памяти интересовались, спрашивали меня, что им сделает режим за огласку личных сведений. Но то был 1988 год, а теперь какой.. Отдать генетическим родственникам (но чужим той эпохе) всю нашу историю ХХ века? Или опять не будем ворошить старое ...
Хотел я как-то поработать с делом С.Я.Эфрона - мужа Марины Цветаевой. Кто остался из родни? Сына убили, дочь умерла. Есть внучатый племянник Эфрона. Спрашивал разрешение - отказал (мол, наша семейная тайна).А если вообще не осталось ни одного родственника у погибшего по причине гражданской войны с собственным народом? Таких наберётся сотня тысяч Означает ли это вечное хранение на Лубянке?
В общем, современные гэбисты с бывшим архивным начальством сделали так, что зная советскую коммунальную кухню, нравы перемешанных между собой палачей и жертв, использовали страхи, комплексы, боли советского человека и обратили их против своих соотечественников. Мы выросли среди палачей и жертв и потеряли ориентацию, где ЗЛО и где ДОБРО. Служение идее оправдывало всё. Мы в этом времени оказались друг с другом связаны, оказались соучастниками. Соучастники сегодня и в сокрытии прошлого. Ведь до сих пор прошлое не отпускает, если подписывают такие документы и считают это в порядке вещей. Цитирую: "В соответствии с законодательством Центральный архив ФСБ России готов ознакомить Вас с архивным уголовным делом при предоставлении нотариально заверенных доверенностей от родственников репрессированного". Такие ответы получаю я на свои частые запросы.
В 1991 году "Мемориал" получил от властей особняк по адресу Малый Каретный дом 12. Рабочие комнаты на двух этажах поделили между собой оборотистые активисты. Мне комнаты не нашлось. Из-за противостояния с Р.Г.Пихоей меня вывели из членов правления "Мемориала". Я все карты путал, а их идея была: наладить контакты с новой властью, использовать народного депутата С.А.Ковалева (его сделали сопредседателем "Мемориала"), пробраться к архивам, самим всё взять. Но только для себя. Ковалев сделал их экспертами Конституционного суда над КПСС и через Пихою были допущены к архивам бывшего КГБ,ЦК КПСС А.Б.Рогинский, Н.Г.Охотин, Н.В.Петров. Меня, разумеется нет, ну какой я эксперт ...
Благодаря своей лояльности и с помощью Ковалева мемориальцы кое-что получили из архивов ЦК - КГБ. Куда это делось - не знаю, может за границу ушло? Зорькин собранные документы для суда над партией отмёл и "лавочка" в архивах для хитроумных экспертов прикрылась.
Ранее я упоминал, что передал адресованные мне письма, документы, фотографии в архив "Мемориала". Часть мемориальского архива- моя собственность. На тысячах писем: "Мемориал. Юрасову Д.Г.". Однажды я потребовал вернуть их, так как являюсь фондообразователем коллекции документов в Московском горархиве (см. Приложение). Член правления "Мемориала" Н.Г.Охотин заявил: "А в каком виде ты нам их передал? Мы потратили несколько лет и уйму денег сотрудникам на обработку. Так что, дружок, ты нам в случае передачи должен много-много денежек".
Здание о двух этажах, иностранное финансирование, десятки сотрудников ... Говоря с юмором, интенданты победили Наполеона.
Несколько лет назад "Мемориал" прикупил для своих нужд еще помещение по улице Каретный ряд 1/5 за 3 млн. евро.
Если читатель уличит меня в зависти, то ошибётся. Я задротам- мемориальцам не завидую. Я в одиночку создал картотеку жертв людоедского режима в 2 млн. карточек, меня поддерживали, были собеседниками лучшие умы России, я получил два высших образования, имею троих детей, могу за день проехать на велосипеде 100 км в свои почти 50 лет. Кому мне завидовать? Мне не стыдно за прожитые годы. Когда увидел, что стало происходить после 1991 года, то по силам стал оказывать сопротивление, бороться с ельциноидами. Но был практически один. Остальные не видели, не слышали, хотели вписаться в новые жизненные условия. Мы сами заслужили все дальнейшее, и я, как соучастник. Этот текст можно назвать записками соучастника. Преданный мемориальцами, не понятый большинством наследников прав реабилитированного, я буду продолжать делать то, что считаю нужным, и идти тем путем, который давно избрал. А потомки, как говорится, оценят или забудут.

Приложение *

Коллекция документов
о политических репрессиях в СССР

Ф. 177. 125 ед. хр., 1909 - 1992 гг., 1 оп.

Основная часть коллекции собрана историком - архивистом Дмитрием Геннадиевичем Юрасовым (р. 1964), работавшим в 1980-е гг. в ЦГАОР СССР и в Особом архиве Военной коллегии Верховного суда СССР. Основу коллекции составили письма и анкеты, присланные на имя Д.Г.Юрасова в 1989 - 1992 гг. репрессированными гражданами, их родственниками и знакомыми. Д.Г.Юрасов также занимался реабилитацией жертв репрессий, поэтому в фонде отложилась переписка разных лиц по этому вопросу и документы самих репрессированных. Часть документов составляют материалы самого Д.Г.Юрасова. Опись снабжена полным именным указателем репрессированных, чьи имена упомянуты в документах фонда.
Кроме того, в фонд включены отдельные документы репрессированных граждан (анкеты и биографические материалы). Эта часть фонда пока не прошла научно-технической обработки.

Документы о репрессиях и репрессированных:
- анкеты и письма о репрессированных партийных и советских служащих и военнослужащих (в том числе войск НКВД), хозяйственных руководителях, инженерах, преподавателях, юристах, медицинских работниках, а также о работниках финансово-экономических учреждений, торговли и снабжения, культуры и др. (38 ед.хр., 1989-1992 гг.);
- анкеты и письма о репрессированных рабочих разных специальностей (9 ед.хр., 1989-1992 гг.);
- анкеты и письма о репрессированных работниках сельского хозяйства: руководителях, бригадирах, работниках колхозов, совхозов и МТС, агрономах, зоотехниках, крестьянах-единоличниках и др. (8 ед.хр., 1989-1992 гг.);
- анкеты и письма о представителях других социальных групп, подвергшихся репрессиям, и лицах с неустановленным родом занятий: священнослужителях, студентах, школьниках, пенсионерах, домохозяйках и др. (10 ед.хр., 1989-1992 гг.);
- анкеты и письма, в которых сведения представлены о нескольких репрессированных лицах разных профессий и социальных групп (19 ед.хр., 1989-1992 гг.);
- письма к Д.Г.Юрасову с запросами, предложениями помощи в работе и др. (6 ед.хр., 1989-1992 гг.);
- письма от разных лиц в общественные организации, СМИ и разным лицам с информацией о репрессированных, с проектами памятника жертвам репрессий и др. (13 ед.хр., 1988-1990 гг.);
- документы репрессированных, присланные Д.Г.Юрасову: письма, аттестаты, трудовые книжки, протоколы обысков, свидетельства о смерти, справки о реабилитации и др. (4 ед.хр., 1909-1991 гг.);
- документы о репрессиях и репрессированных, составленные и собранные Д.Г.Юрасовым: картотеки, вырезки из газет, выписки с биографическими сведениями о репрессированных, воспоминания, статьи (11 ед.хр., 1960-е-1991 гг.)

Материалы Д.Г.Юрасова: документы общественной деятельности (трудовой договор, статьи о нем, письма с отзывами о его работе; письма к Д.Г.Юрасову от осужденных по статьям УК);фотографии дальневосточных лагерей, фотографии репрессированных и др. (7 ед.хр., 1910-е-1991 гг.).

*"Центральный московский архив-музей личных собраний". Путеводитель Мосгорархива. М. 2008
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован