21 марта 2011
856

`Добрые дела`

Всем нам, завтрашним старикам, посвящается...

Отец Александр Дьяченко

Вот жизнь настала... - Как там нам будет - в домах престарелых?

Где-то в начале 90-х, на святочной неделе наш неугомонный отец Нифонт предложил нам, клирошанам, сделать доброе дело. Он так интригующе посмотрел в нашу сторону, что я предположил: "Сейчас скажет дрова ему порубить"! Увы, рождённый ползать, - не может воспарить в мыслях выше рубки дров или разгрузки кирпича...

- У вас есть замечательная возможность побывать в доме для престарелых и поздравить его обитателей с Рождеством! Так что, настраивайтесь, в воскресенье после службы мы выступаем перед ветеранами!

Вот, чем мне всегда нравился отец игумен, так это своей непредсказуемостью и безапелляционностью. Но у всех на святочное воскресенье уже имелись свои планы, и менять их даже на такое замечательное мероприятие, никому не хотелось... Народ задумался...

Конечно, мы понимали, что батюшка предлагает хорошее дело, но...
- А что, если, - спасительная мысль озарила одну из наших девочек, - мы вместо себя попросим выступить народный хор?

Во-первых, среди них есть наши прихожане,
а во-вторых, они никогда не отказываются выступать на новых площадках!
Отец Нифонт вздохнул и согласился. Я поехал вместе с ним.

В назначенный час мы уже входили в N-ский дом ветеранов. Дом показался мне совсем неуютным и старым. Деревянные стены, выкрашенные серой краской, маленькие окошки и сиротский запах кислой капусты, такой привычный для общепита... Нас провели в небольшой зальчик, это было скорее такое расширение в общем коридоре, какие обычно бывают в детских садиках. В зальчике стояла ёлочка, украшенная самодельными игрушками.
- Вот, - зычно произнесла заведующая, указывая рукой на игрушки, - творчество наших обитателей.

Пока народники облачались в свои костюмы и кокошники, - в зал стали подтягиваться творцы ёлочных украшений. Здесь были и старички, и старушки. Я прикинул: где-то, человек пятьдесят...

Помню, смотрел по телевизору сюжет о таком доме, где на встречу с артистами спешили радостные степенные обитатели в опрятных одеждах с медалями и ветеранскими значками...

Наши хозяева были одеты не по-праздничному. Один дедушка, тот вообще сидел, завернувшись в старую рыжую солдатскую шинель. Лица некоторых стариков явно свидетельствовали об их тёмном прошлом, а, руки, исколотые наколками, это только подтверждали.

Сперва батюшка что-то говорил о святках, но говорит он быстро, слова у него за мыслями не поспевают. Поэтому он их только обозначает и спешит вслед новым. Когда его слушаешь, то складывается впечатление, будто он читает вам конспект чьей-то лекции...

Потом пели народники, очень душевно пели - под сопровождение баяна и двух балалаек. Самодеятельные артисты раскланивались после каждой песни, но публика сидела, словно не догадываясь, что артистов необходимо поддерживать, если уж, не овациями, то, хотя бы вежливыми хлопками в ладоши.

Народ безмолвствовал, и от этого становилось не по себе, да ещё этот запах капусты. Всё больше хотелось побыстрее уйти, но программа - есть программа. Кроме концерта, мы привезли с собой гуманитарку для самого дома престарелых, ну там, пару мешков крупы, соевое масло в пятилитровых банках, сахар и что-то ещё... А непосредственно для того, чтобы угостить ветеранов, и чтобы им запомнился наш праздничный концерт, отец Нифонт расстарался и раздобыл через спонсоров три литра красной икры. Прикупили мы еще десятка три белых батонов и сливочного масла. Тогда с едой было трудно, бутерброды с красной икрой и для меня, человека работающего, казались чем-то уже хорошо забытым, а тем более для этих стариков.

Как только мы стали выкладывать здесь же на столе рядом с ёлкой наши батоны, среди зрителей началось заметное оживление. Некоторые даже встали в рост и как завороженные смотрели на еду. Ещё бы, думаю, бутерброды с красной икрой, - это вам даже не с селёдкой. Молодчина батюшка, такой дефицит раздобыл!

Вдруг робкий голос: - Это всё для нас?
- Да, конечно, - отвечает одна из хористок, наша прихожанка.

Она уже взяла в руки нож, собираясь нарезать батоны, как вдруг старики сами пошли к столу. Они протягивали руки к белому хлебу, и одновременно смотрели нам в глаза, как та собака, которую приманили косточкой, она хочет взять, но боится удара "в нагрузку"...

А их никто не бил, и поэтому они сперва робко, а потом и совсем бойко, расхватали весь хлеб, что мы привезли. Кто-то сразу откусывал по кусочку и ел, а те, что без зубов взламывали корочку и доставали мякиш.

- Что же вы делаете!? - закричала наша хористка, - мы же хотели наделать вам бутербродов с икрой?

На икру и на масло эти люди даже не смотрели, но зато поняли, что хлеб у них сейчас могут отобрать. Кто-то прятал его в одежде, а тот дед в солдатской шинели сунул недоеденную булку под матрас и лёг на него. Наши хористы стояли и смотрели, некоторые плакали...

Когда мы уже садились в наш пазик, из дверей интерната вышел солдатский дед, из кармана его шинели торчал недоеденный батон:
- Спасибо вам, миленькие.

Я не удержался от вопроса:
- Отец, ты что всё в шинель кутаешься, и почему в шинель, тебе одеть больше нечего?

Старик распахнулся, и мы в ужасе отпрянули, под шинелью ничего не было.

Оказывается в этом доме, кроме домашних стариков, доживали свой век и бывшие зеки, они всю жизнь просидели по зонам, а состарившись, осели в N-ском доме. Уголовники, сбившись в стаю, утвердили здесь свои порядки, отбирая у обитателей интерната и ту малость, что доставалось им после администрации и кухонных работников. Такая вот "дедовщина", в полном смысле этого слова!

Возвращаясь домой, в этом же автобусе я познакомился и разговорился с Антониной Петровной, одной из хористок. Слушал её и думал:

Какие они замечательные, это поколение наших пап и мам. Пережили войну, голод, страну возродили и никогда не опускали рук, всегда старались жить коллективом. Собирались на праздники, любили ходить на демонстрации, вернее на то, что следовало за прохождением в колоннах.
Слушайте, им не нужен был телевизор... Ведь они любили - и так умели петь за столом! И могли лестничной площадкой, или коммунальной квартирой - вместе встречать Новый год...

Антонина с мужем много лет отработали на севере, заработали северные надбавки к пенсии. Её сын, уже далеко не мальчик, недавно женился на москвичке, и у неё наконец-то появился внук. Тоня с мужем Лёней жили хорошо, можно сказать, душа в душу. Тоже характеристика, Лёня был большой любитель выпить. Но что характерно, пил только тогда, когда сделает все дела по дому и по хозяйству. У них с Антониной кроме квартиры в посёлке, был ещё и дом в деревне с сорока сотками земли. Так вот, у Лёни всё должно было быть разложено по местам, прибито, прикручено, и уже только после всех дел он мог позволить себе "напиться в дым". Выпьет, и на боковую, - никогда не скандалил, не дрался! Правильный был мужик.

- Чтобы мы без грибов, или каких там ягод остались? - потом уже, после его кончины, мне Антонина рассказывала. - Да никогда! Всегда пойдёт по-раньше, соберёт грибочков. Я ещё сплю, а он уже картошки начистит, нажарит... Не муж был, а золото, таких сейчас уже нет.

Одно угнетало мою собеседницу и отравляло жизнь, это её болезнь. Страдала она, и уже много лет, сахарным диабетом.
- Так порой захочется сладенького, настоящего, не заменителя этого. Смотрю, как люди конфетки едят, слюнки текут, а уж как за торт примутся, так хоть из-за стола беги. Когда сын с невесткой и внуком приезжают, мы с Лёней всегда стол готовим. Я Наполеон пеку, и хоть самой нельзя, а люблю смотреть, как люди моё печево едят.

Хорошо, когда в семье любят друг друга и живут чинно, а сегодня посмотрела - какая беда! Как же страшно быть оставленной детьми и жить вот в таком доме, пропахшем запахом кислой капусты. Не приведи Бог, чем так жить, лучше поскорее помереть. Надеюсь, со мной такого не случится.

Больше мы с Петровной не виделись, женщина она была нецерковная, в храм не ходила. Поэтому следующая наша встреча случилась только через несколько лет. К тому времени я уже стал священником, служил у себя в деревне, и она к нам пришла. Стоит, мнётся, словно, виновата в чём.

- Батюшка, я тебя помню, мы с тобой в N-ский дом для стариков ездили. А ты меня помнишь, я Тоня, ещё про сына своего тебе рассказывала и про внучка Серёжку? Батюшка, беда у меня, сыночек мой сгорел. Они с женой на даче у себя гуляли, гостей было полно. Он выпил немного и пошёл в дом отдохнуть, а дом деревянный. Он возьми да загорись, и сгорел мой родненький. И всё это белым днём, говорят, дерево в момент занялось, ничего не могли поделать. Меня с ними не было! Я бы и в огонь пошла, но спасла бы...

После смерти сына Антонина стала нашей прихожанкой, старалась всё делать, как положено, свечи ставит, чуть ли не на всех службах стоит, исповедоваться начала, причащаться.

- Мне нужно помочь сыночку моему, ему там сейчас плохо. Раньше-то я за него не молилась, так сейчас буду. И дома молитвы читаю, молюсь и засыпаю на коленях, ничего я в них не понимаю, батюшка, но верю, что это ему помогает!

Прошло ещё года два и настало время уже Лёне уходить в лучший мир. Хотела она меня домой к умирающему пригласить, да тот отказался:
- Не ходил я в церковь, чего ж мне в последние дни-то врать. Уж прожил без Бога, значит и прожил. Особо-то я не грешил. Тебе, мать, не изменял, даже и в мыслях не было, пить - пил, но из дому никогда не тащил, пил только на калымные. Мне себя упрекать особо не в чем, значит и Он, если есть, - меня не упрекнёт...

Плачет Антонина: - Лёнь, где хоронить тебя станем, лечь-то, где думаешь? Подумал старый сантехник и ответил:
- Как где, Тоня? В Москве, на Красной площади. Там давно уже для меня мавзолей построен, вы только Е на Ё переправьте и хороните!

- Последние минуты, батюшка, а никакой серьёзности, так со смешком и помер!

Пока суетилась женщина с похоронами, тело супруга продолжало лежать в деревенском доме. И, вот словно рок, какой! В этот же день загорается соседский дом и горит, да так, что всё трещит кругом. Между домами, аккурат посередине, стояла большая ёлка. И эта ёлка вспыхнула, словно свеча, а от неё, она же высоченная, огонь полетел на крышу. Видит Антонина такую беду, а поделать ничего не может, не вытащить ей самой покойника из дому, нет сил, и рядом никого...

Что делать? Помогай Господи! Может сыночка своего вспомнила, но взяла икону, "Неопалимую купину", и встала между горящей елью и домом. Икону навстречу огню выставила и кричит:
- Помоги, Господи, хоть Лёню не в закрытом гробу хоронить! Одежда на ней от огня истлела и рассыпалась, а икона и сама она не пострадали. Защитила дом от огня, вымолила!

С того дня не стало у Тони ни мужа, ни сына, Господь потихоньку прибрал и других ровесников. Молодёжь, та не в счёт, молодым старики не интересны...

Одна только радость и осталась - внучёк, Серёженька. Стала бабка просить невестку:
- Ты давала бы мне его иногда, ну, хоть на пару деньков. Я на него насмотрюсь, а потом тебе же в Москву и отвезу.

А соседям жалуется: - Поздний ребёнок, не нужен он мамке, у неё уже самой внуки пошли. От мальчишки дорогими игрушками откупается, даже в дневнике учителя пишут: "Мама, не нужно покупать ребёнку такие дорогие телефоны, ему ваше внимание необходимо".
Так кто же о нём ещё, кроме бабки-то родной позаботится?

Стала Антонина и в Москву наведываться, пыталась помогать невестке в воспитании малолетнего сына. Но что-то в их отношениях не заладилось, и та прекратила принимать у себя свекровь, и даже потом, приезжая в наши места, навещая друзей и знакомых, старалась не видеться с бабушкой.

А маленький Серёжка тайком от матери спешил к беззаветно любящей его старушке...


Время шло, мальчик подрастал, и его уже не стало так тянуть к бабушке, начался период подражания старшим пацанам. Мальчику требовалось в воспитании мужское начало, а отца у него не было. Вот и стал он тянуться к ребятам, а те смеялись над его привязанностью к бабушке, мол, не по-мужски это. И уже внучок стал сторониться бабу Тоню. А она страдала, звонила им на московский телефон в надежде, что трубку поднимет мальчик и ей удастся, если не поговорить, так хотя бы услышать его голос!

Вот в эти самые годы, не знаю, по всей ли стране, или только в нашей, забытой Богом деревне, диабетикам прекратили безплатную выдачу инсулина. Здесь-то Антонина и присела со своей пенсией. А лекарство ещё и добыть нужно. В такие-то годы побегай по аптекам, а это не аспирин, его в день по нескольку раз колют. Стала она пенсию словно пасьянс раскладывать, а с новыми расходами ничего не выходит, не пенсия, а тришкин кафтан.

Мы, узнав о её бедственном положении, предложили помощь, но женщина отказалась:
- У тебя, батюшка, церковь-то на себя не похожа, ни кровли путной нет, ни дверей, стану я на себя крохи твои перетягивать. Не сердись, но помощи твоей не возьму, не привыкла я быть людям в тягость!

И тут меня осенило:
- Петровна, так у тебя же дом в деревне и земли сорок соток, давай объявление о продаже, и денег тебе этих лет на двадцать хватит!
- Что ты, батюшка?! Эта земля ещё моей бабке принадлежала, мы только благодаря ей в войну и выжили, а потом ещё и в 46-ом она нас кормила, хоть и скудно, но никто из наших с голоду не пропал, - не то, что в городе...

А ты говоришь: "Продай"!
Это же моё всё, и дедки - мои, и бабки.
Продать легко, да что я тогда Серёжке оставлю?
Без земли, без корней - пропадёт мальчишка!

Вспоминается, как приводила она его в церковь. Стоит на службе, малыш рядышком, бабка светится! Один раз они к нам на Рождественский праздник пришли, мальчик стихи рассказывал, а потом развешивал на ёлку самодельные игрушки.
- Весь день вчера клеили, - умиляется Антонина, - такой мальчишка рукастый, ну весь в деда, ну весь!
Потом делится со мной:
- Сегодня, мой самый счастливый день, батюшка, я как воскресла!

Постоянная борьба за выживание, последовавшие одна за другой потери близких, одиночество и нереализованная любовь к внуку, - всё это высосало из неё последние силы. И Петровна почувствовала, как приближается немощь. Стала она со мной делиться своими страхами, как же дальше жить?
- У меня, батюшка, только два пути, или к невестке проситься, или идти в дом для престарелых. Только туда я не пойду, - твёрдо решила женщина.

Снова приближалось Рождество, мы раскладываем по пакетам конфеты, готовим подарки детям, наряжаем ёлку. Тоня влетает в храм, глаза горят: - Батюшка! Радость-то какая, мои звонили, обещали на праздник меня проведать, - плачет старый человек.

Внук говорит: - Бабушка, будем, как тогда, с тобой игрушки в церковь на ёлку клеить.

Так что готовьте подарок и моему Серёжке!
Батюшка, - трогает она меня за рукав, - а если они меня к себе позовут, идти?

На ёлку Антонина пришла, но только одна. Подходит ко мне, и молча подаёт пакет, я его открываю, а там самодельные ёлочные украшения.
- Не приехали, всю ночь не ложилась, а под утро сама, вместо Серёжки, стала игрушки на ёлку клеить. Я им звонила утром, невестка в трубку зевает, говорит, забыла. И она, повернувшись, и оставив у меня в руках игрушки, стала уходить...

Потом остановилась:
- Ты учишь, что, не смотря на все трудности, нужно жить и терпеть...
А зачем? Старику можно жить, в какой-нибудь Германии, а у нас ему нужно вовремя умереть...
Ты советуешь - в дом для престарелых?
Мы были с тобой в N-ске, - нельзя так жить, батюшка!
И даже не в хлебе здесь дело, мы с детства привыкли недоедать.
Я просто не вынесу этой пытки - всю оставшуюся жизнь клеить ёлочные украшения для сиротской стариковской ёлки в доме интернате, - ведь на ту ёлку никогда не приводят детей! А ёлка без детей это всё равно, что тот дед в шинели, вроде он и одет, а в тоже время, - голый...

Через несколько дней мне сказали, что Антонина умерла от диабетической комы. У неё дома не осталось ни одной ампулы инсулина...

Мы хоронили её и поминали своей общиной. Потом, уже, от людей, я узнал, как Антонина вместо лекарства - купила всё нужное, и испекла свой любимый торт "Наполеон", как, порезав на куски, угощала им соседей, а потом съела и свою смертельную долю...

Но я - "ничего не хочу знать", и "не верю слухам" (У меня на руках - свидетельство о смерти, и на нём чёрным по белому: диабетическая кома)!

Я продолжаю поминать её, и каждый год, заходя к ней на могилку на Радоницу, приветствую:
- Петровна, Христос Воскресе!

И в ответ, словно встречаясь с ней взглядом, слышу всё одни и те же слова, которые она говорит мне уже много лет подряд:

- Не суди меня, батюшка, не смогла я так жить, сгорела без любви.

А Серёжка уже вырос,приезжает к нам, и даже в храм заходит, не часто, но бывает. Со стороны посмотришь, хороший парень, обстоятельный, весь в деда. Такой бабкину землю не продаст, и мать свою в сиротский дом не сошлёт. Очень хочется на это надеяться...

Священник Александр Дьяченко

http://af0n.ru/Vovremya-umeret-Ne-sudi-menya-batyushka-ne-smogla-ya-tak-zhit-sgorela-bez-Lyubvi-Rasskaz-Dobrye-dela-otca-Aleksandra-Dyachenko
viperson.ru

Персоны (1)

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован