20 декабря 2001
119

ЭКСКУРСИЯ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Герберт Уэллс.
Сон

-----------------------------------------------------------------------
Неrbеrt Wеlls. Тhе Drеаm (1924). Пер. - М.Кан.
В кн.: `Герберт Уэллс. Собрание сочинений в 15 томах. Том 11`.
М., `Правда`, 1964.
ОСR & sреllсhесk by НаrryFаn, 12 Маrсh 2001
-----------------------------------------------------------------------


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КАК ПОЯВИЛСЯ ГАРРИ МОРТИМЕР СМИТ


1. ЭКСКУРСИЯ

Большую часть года Сарнак почти непрерывно работал над исследованием
тончайших химических реакций в клетках симпатической нервной системы. Уже
первые опыты привели его к новым и поразительным открытиям, за которыми, в
свою очередь, угадывались другие, еще более широкие и заманчивые.
По-видимому, он работал чересчур напряженно, и хотя его пытливость и вера
в успех оставались прежними, пальцы стали терять былую чуткость, а мысль -
точность и быстроту. Надо было отдохнуть. Один этап работы был завершен,
и, прежде чем приступить к новому, ему хотелось встряхнуться. Да и Санрей
[Sunrаy - луч солнца (англ уже давно мечтала съездить куда-нибудь
вместе с ним; кстати, и ее работа находилась сейчас в такой стадии, когда
можно было сделать перерыв. Итак, они снялись с места и отправились
бродить среди озер и холмов.
В их отношениях наступила поистине восхитительная пора. Связанные
тесной близостью и давней дружбой, они чувствовали себя вдвоем свободно и
просто, не утратив, однако, ощущения новизны и острого интереса друг к
другу. Санрей горячо любила и радовалась своей любви, а у Сарнака рядом с
нею всегда бывало счастливое, весело-приподнятое настроение. Впрочем,
более мудрой и щедрой в любви была все-таки Санрей. Они болтали обо всем
на свете, кроме работы Сарнака: ему нужно было отвлечься, вернуть себе
первоначальную свежесть восприятия. О своей же работе Санрей говорила без
конца. Она писала книги и картины о печалях и радостях минувших веков и
была полна прелюбопытных догадок о том, каков был образ мыслей далеких
предков, их душевный мир.
Несколько дней они провели на огромном озере: возились с лодкой, ходили
под парусом, гребли, приставали к островкам, заросшим пряно благоухающими
камышами, купались, плавали... Кочуя по воде из одной гостиницы в другую,
они встречали множество интересных и занятных людей. В одной гостинице жил
старик девяноста восьми лет; на склоне дней он нашел себе утеху в том, что
делал смешные, полные удивительной пластичности статуэтки; чудесно было
наблюдать, как простой кусок глины обретает форму в его руках. Кроме того,
он умел очень вкусно готовить озерную рыбу каким-то особым способом и
всегда стряпал побольше, чтобы досталось каждому, кто садится за стол. В
другом месте им встретился музыкант, который долго расспрашивал Санрей о
старине, а потом сел за рояль, чтобы выразить в музыке чувства минувших
поколений. Он сыграл одну вещь, написанную, по его словам, две тысячи лет
назад человеком по имени Шопен; она называлась `Революционный этюд`.
Санрей никогда не поверила бы, что звуки фортепьяно способны передать
столько страсти и гнева. Затем раздались воинственные мелодии, яростные и
нестройные, прогремели грубые марши тех полузабытых дней, и пианист
заиграл что-то свое, бурное и взволнованное.
Санрей сидела под золотистым фонариком и слушала, глядя, как летают по
клавишам гибкие пальцы, а Сарнак - тот был глубоко потрясен. Не так уж
часто ему приходилось слушать музыку, и пианист как будто распахнул перед
ним окно в тот смутный, темный, неистовый мир, что был давно уже скрыт от
людей. Сарнак облокотился на парапет садовой ограды и, подперев рукою
щеку, вглядывался в сумрачный ночной свод за дальним краем сизой озерной
глади. На звездном небе полукольцом сгущались тучи, будто сгребая звезды
исполинской ладонью, готовой сомкнуться в кулак. Кажется, назавтра
собирался дождь. Фонарики висели неподвижно, лишь изредка покачиваясь под
набегающим ветерком. Из темноты то и дело выпархивала крупная белая ночная
бабочка и, бестолково покружившись среди фонариков, исчезала, появлялась
вновь, или на смену ей прилетала другая, похожая. Иногда слетались три,
четыре мотылька, и казалось, что, кроме этих мимолетных видений, все живое
спряталось в ту ночь.
Внимание Сарнака привлек слабый всплеск воды, и он заметил внизу
сигнальный огонь лодки: круглый и оранжевый, как апельсин, он скользнул из
ночной синевы к подножию террасы. Раздался стук весел, вынимаемых из
уключин, и постепенно замирающий звук капель, но люди в лодке не
двигались, слушая музыку. Только когда пианист взял последний аккорд, они
поднялись по ступеням террасы и спросили управляющего гостиницей, найдется
ли им где переночевать. Пообедать они уже успели в другой гостинице, на
дальнем краю озера.
Их было четверо. Брат с сестрой, смуглые, красивые южане, и две
светловолосые женщины, одна синеглазая, другая с карими глазами, судя по
всему, их близкие друзья. Брата и сестру звали Рейдиант и Старлайт
[Лучезарный и Свет звезды (англ; оказалось, что они занимаются
приручением животных - делом, к которому имеют врожденный талант.
Белокурые Уиллоу и Файрфлай [Ива и Светлячок (англ были электриками.
Сначала все говорили о музыке, потом разговор зашел о прогулке, которую
задумали совершить Рейдиант и его друзья. Они хотели подняться в
исполинские горы, нависшие над озером. В последние дни Санрей то и дело с
вожделением поглядывала на сверкающие снеговые поляны: ее всегда с
магической силой влекли снежные горы. Она завязала оживленную беседу с
новыми знакомыми, и вскоре те предложили ей и Сарнаку совершить
восхождение вместе с ними. Но прежде Сарнаку и Санрей хотелось побывать на
раскопках, произведенных недавно в долине, спускавшейся к озеру с востока.
Заинтересовавшись рассказами Санрей об этих древних руинах, вновь
Прибывшие изменили свой план: было решено сперва всем вместе осмотреть
раскопки, а затем отправиться в горы.


Руинам было две с лишним тысячи лет.
То были развалины маленького старинного города, железнодорожной
станции, по-видимому, узловой, и туннеля, прорубленного прямо сквозь толщу
гор. Туннель обрушился, но археологи его отрыли, обнаружив внутри
несколько разбитых пассажирских составов, по-видимому, перевозивших солдат
и беженцев, чьи останки, сильно пострадавшие от крыс и других грызунов,
были разбросаны по вагонам и путям. Очевидно, в туннеле была заложена
взрывчатка, и составы, груженные людьми, были погребены под землей. Потом
и город со всеми его обитателями был уничтожен ядовитым газом, но каким
именно, исследователям еще предстояло выяснить. Газ имел какое-то
необычное, бальзамирующее действие, и многие трупы превратились не в
скелеты, а скорее в мумии; в домах были найдены хорошо сохранившиеся
книги, бумаги, предметы из папье-маше и прочие вещи. Сохранились даже
дешевые хлопчатобумажные ткани, совершенно, впрочем, обесцвеченные. Через
некоторое время после гигантской катастрофы этот уголок земли стал,
вероятно, практически необитаем: путь в нижнюю долину преградил оползень,
запрудив долинные воды; город затопило, затянуло тончайшим илом; туннель
оказался наглухо запечатан. Теперь этот барьер был пробит, а долину
осушили, вновь обнажив следы бедствия, характерного для эпохи последней в
истории человечества войны.
На шестерых туристов посещение раскопок произвело сильное впечатление -
пожалуй, даже слишком сильное. Особенно глубокий след оставило оно в
утомленном мозгу Сарнака. Материал, собранный в развалинах города, был
выставлен в музее - длинной галерее из стекла и стали. Многие тела под
воздействием газа остались почти нетронутыми: больная старушка, смытая
водою со своего ложа и водворенная обратно; ссохшийся младенец в
колыбели... Простыни и ватные одеяла выцвели и побурели, но и сейчас легко
было представить себе, как они выглядели раньше. Судя по всему, катастрофа
застигла людей врасплох, когда они готовились к трапезе: во многих домах,
видимо, были уже накрыты столы, и теперь, спустя два десятка столетий,
ученые извлекли из-под слоя грязи, водорослей и рыбьих скелетов и
разложили по местам ветхие скатерти машинной работы, столовую утварь...
Сколько их было собрано здесь, этих жалких, поблекших от времени реликвий
исчезнувшей жизни!
Предвидя, какое жуткое зрелище их ждет, шестеро туристов не стали
заходить далеко в туннель: с них было достаточно. К тому же Сарнак
споткнулся о рельс и порезал себе руку острым краем разбитого вагонного
окна. Ранка после долго болела, не давая ему ночью уснуть, и заживала
медленнее, чем полагалось бы. Казалось, в нее был занесен какой-то яд...
Остаток дня прошел в разговорах о страшной эпохе последних в мире войн
и о том, как ужасна была жизнь в те времена. Файрфлай и Старлайт считали,
что древние с самой колыбели и до последнего вздоха были обречены влачить
невыносимое существование, сотканное из ненависти, страха, нужды и
лишений. Рейдиант не соглашался. Возможно, говорил он, тем людям была
отпущена такая же доля счастья, как ему, ни больше, ни меньше. Ведь у
каждого человека любой эпохи есть какое-то нормальное для него состояние.
Всякая надежда на лучшее, всякий взлет чувств, который выше этой нормы, и
есть счастье, а все, что ниже черты, - несчастье, причем, где проходит
граница нормального, неважно.
- Им было в полной мере дано изведать то и другое, - закончил Рейдиант.
- В их жизни было меньше света и больше страданий, но вряд ли они были
несчастнее нас.
Санрей была склонна согласиться с ним.
Уиллоу возражала. Телесные недуги, жизнь, полная лишений, могут стать
постоянной причиной угнетенного душевного состояния, говорила она. Кроме
того, бывают люди жизнерадостные просто от природы, а есть и такие,
которые вечно несчастны.
- Разумеется, - вставил Сарнак. - Но только в сравнении с кем-то
другим.
- Зачем им были нужны эти войны? - воскликнула Файрфлай. - Почему они
причиняли друг другу такие чудовищные страдания? Такие же люди, как мы!
- Не лучше и не хуже, - подтвердил Рейдиант. - Во всяком случае, по
своим природным данным. Еще ведь и сотни поколений не сменилось.
- И черепа таких же размеров, такой же формы...
- А эти бедняги в туннеле! - вздохнул Сарнак. - Эти горемыки, попавшие
в капкан! Хотя, наверное, в те времена каждый был словно в капкане.
Немного спустя, когда они поднимались по невысокому перевалу к
гостинице над устьем озера и уже подходили к гребню, их настигла гроза, и
разговор был прерван. Ярдов за сто от них молния ударила в сосну. Путники
залюбовались грандиозным зрелищем. Рев и грохот стихий наполнил их
пьянящим восторгом, дождь хлестал по их сильным, обнаженным телам, порывы
ветра сбивали с ног, мешая идти. Они с трудом брели по тропинке, хохоча и
задыхаясь, теряя и вновь нащупывая дорогу в ярких вспышках молний,
выхватывающих из темноты то дерево, то скалу. Хлынул проливной дождь.
Выбравшись на каменистую дорожку, сбегавшую к месту их ночлега, путники,
спотыкаясь, зашлепали вниз по пенистым лужам. Разгоряченные и мокрые,
будто сейчас из речки, ввалились они в гостиницу. Один только Сарнак,
немного отставший от них вместе с Санрей, устал и продрог. Управляющий
задернул шторы, подбросил в камин сосновых ветвей и шишек, чтобы жарче
разгорелся огонь, и принялся стряпать горячий ужин.
Немного спустя разговор снова зашел о раскопках: о городе, о ссохшихся
человеческих телах, лежащих под электрическим светом там, вдали, в
застывшей тишине, навеки безучастных к залитой солнцем и потрясаемой
грозами жизни за стеклянными стенами музея.
- Смеялись они когда-нибудь, как мы? - спросила Уиллоу. - Просто так,
от счастья жить на свете?
Сарнак говорил очень мало. Он сидел у самого огня и бросал в камин одну
сосновую шишку за другой, глядя, как они занимаются и, потрескивая,
вспыхивают. Вскоре он поднялся и, сославшись на усталость, пошел спать.


Дождь лил всю ночь напролет. Лишь часам к двенадцати дня погода
прояснилась, и маленькая компания выступила в дорогу, направляясь вверх по
долине к горам, на которые было решено подняться. Шли не торопясь,
потратив полтора дня на путь, который по-настоящему можно было свободно
проделать за день. Умытая дождем долина сверкала свежестью и пестрела
коврами цветов.
Наступил новый день, золотой и безмятежный.
Вскоре после полудня путники взобрались на высокую площадку, поросшую
асфоделями, и расположились перекусить тем, что прихватили с собой в
дорогу. Спешить было некуда: до горной хижины, в которой они собирались
переночевать, оставалось всего два часа ходьбы. Сарнак чувствовал себя
вялым и жаловался, что его клонит ко сну. Он провел беспокойную ночь, его
мучали сны о замурованных в туннелях людях, погибших от ядовитого газа.
Его спутников только позабавило, что кто-то может думать о сне средь бела
дня, но Санрей вызвалась охранять его сон. Она выбрала для него удобное
местечко на траве, и Сарнак, растянувшись возле нее, прижался лицом к ее
боку и заснул мгновенно и доверчиво, как ребенок. Санрей осторожно
выпрямилась, точно нянька у детской кроватки, и подала знак друзьям, чтоб
они не шумели.
- Ну теперь-то у него все пройдет, - пошутил Рейдиант.
Компания потихоньку разбрелась: Уиллоу и Старлайт взошли на скалистый
выступ, откуда, как они предполагали, открывался красивый вид вниз, на
озера. Рейдиант и Файрфлай ушли в другую сторону.
Внезапно Сарнак, спавший до сих пор мирным сном, беспокойно заметался.
Санрей, прислушиваясь, склонилась над ним. Почувствовав теплое
прикосновение ее щеки, он ненадолго затих, но вот опять пошевелился и
пробормотал что-то невнятное; Санрей не смогла разобрать ни слова. Потом
он откатился в сторону, раскинул руки и проговорил:
- Мне этого не вынести! Я не могу с этим смириться! Теперь уже ничего
не изменить... Ты запятнана, тебя осквернили!..
Санрей тихонько привлекла его к себе и умело, как нянька, устроила
поудобнее. Он сонно прошептал: `Милая!` - и потянулся к ее руке...
Когда вернулись остальные, Сарнак только что проснулся. Он сидел, сонно
мигая, и Санрей, встав рядом с ним на колени, положила руку ему на плечо.
- Проснись!
Он взглянул на нее, будто видел впервые, и перевел изумленный взгляд на
Рейдианта.
- Значит, другая жизнь все-таки существует, - сказал он наконец.
- Сарнак! - Санрей встряхнула его. - Ты что, не узнаешь меня?
Он провел рукой по лицу.
- Да, да, - с расстановкой проговорил он. - Тебя зовут Санрей.
Припоминаю, Санрей, а не Хетти... Да... Хотя ты очень похожа на Хетти.
Странно! А меня... меня зовут Сарнак. - Он поглядел на Уиллоу и
рассмеялся. - Ну, разумеется, Сарнак! А я-то думал, что я Гарри Мортимер
Смит... Да, именно так: Гарри Мортимер Смит. Минуту назад я был Гарри
Мортимер Смит.
Он оглянулся по сторонам.
- Горы... Солнце, белые нарциссы... Конечно же! Мы поднялись сюда
только сегодня утром, и Санрей еще обрызгала меня водой у водопада...
Прекрасно помню... Но ведь это я лежал на кровати убитый! Да, я лежал на
кровати... Сон? Значит, я видел сон, - нет, целую жизнь - две тысячи лет
тому назад!
- Как? О чем ты говоришь? - спросила Санрей.
- Целая жизнь... Детство, отрочество, зрелость... И смерть. Он меня
убил. Убил все-таки, забулдыга несчастный!..
- Это был сон?
- Сон, но только уж очень живой. Совсем как явь! Да и был ли это сон?..
Теперь, Санрей, я смогу ответить тебе на все вопросы. Теперь я знаю. Я
прожил целую жизнь в том старом мире. Мне и сейчас еще кажется, что
настоящей была та жизнь, а эта мне только снится... Пять минут назад я
лежал на кровати. Я умирал, Врач сказал: `Отходит...` И я услышал, как
зашумело платье: ко мне подходила жена...
- Жена?! - вскричала Санрей.
- Да. Моя жена. Милли.
У Санрей удивленно поднялись брови. Она беспомощно оглянулась на
Уиллоу.
Сарнак смотрел на нее отсутствующим, затуманенным взором.
- Милли, - чуть слышно повторил он. - Она стояла у окна...
Несколько мгновений все молчали.
Рейдиант положил руку на плечо Файрфлай.
- Расскажи, Сарнак. Тяжко было умирать?
- Я как будто проваливался в безмолвие, все ниже, ниже - и проснулся
вот здесь.
- Расскажи сейчас, пока все это у тебя свежо в памяти.
- А как же горная хижина? - заметила Уиллоу, взглянув на солнце. - Мы
ведь хотели добраться туда еще засветло...
- Тут рядом есть маленькая гостиница. Всего пять минут ходу, -
отозвалась Файрфлай.
Рейдиант присел рядом с Сарнаком.
- Расскажи нам свой сон сейчас. Если ты потеряешь нить, забудешь
что-нибудь или нам станет неинтересно, пойдем дальше, а если увлечемся и
захотим дослушать до конца, останемся на ночь здесь. Местечко тут очень
милое. Розово-лиловые скалы по ту сторону ущелья, ту манная дымка,
вползающая в складки камня... Такой красотой можно любоваться целую неделю
- и не надоест. Расскажи нам свой сон! - Он тряхнул друга за плечо. -
Проснись, Сарнак!
Сарнак протер глаза.
- Это странная история. Так много придется объяснять... - Он на минуту
задумался. - Долгий будет рассказ.
- Естественно. Целая жизнь!
- Давайте-ка я сначала раздобуду в гостинице фруктов и сливок, -
предложила Файрфлай. - А уж потом пусть рассказывает. Минут пять, Сарнак,
я живо!
- Погоди, я с тобой, - сказал Рейдиант, догоняя ее.
Дальше идет история, рассказанная Сарнаком.



2. НАЧАЛО СНА

- Мой сон начался так же, как пробуждается сознание человека, - сказал
Сарнак. - Обрывки картин, набор разрозненных впечатлений... Вот я лежу на
диване, обитом какой-то особой материей, жесткой и глянцевитой, с
красно-черным рисунком. Лежу и кричу, а отчего, сам не знаю, и вдруг вижу:
в дверях стоит мой отец. Отец глядит на меня. Вид у него ужасный. Он
полуодет, на нем только брюки и фланелевая сорочка, на голове нечесаная
копна светлых волос; подбородок в мыльной пене: он не успел добриться.
Отец зол оттого, что я раскричался, и я, кажется, умолкаю. Впрочем, не
уверен... Вот другая картина. Я стою на коленях рядом с моей матерью все
на том же твердом красно-черном диване и смотрю в окошко - диван обычно
стоял спинкой к подоконнику. На улице дождь. От подоконника слабо пахнет
краской, дрянной жидкой краской, растрескавшейся от солнца. Дождь льет как
из ведра, размывая желтоватую песчанистую дорогу. Неровная, ухабистая
дорога покрыта грязными лужами. По лужам скачут радужные пузыри, лопаются
на ветру, и на их месте появляются новые.
- Глянь-ка, сынок, - говорит мать. - Как солдатики.
Думаю, что я был еще очень мал, когда это происходило, но я уже не
однажды видел, как маршируют по улице солдаты в касках и со штыками на
винтовках.
- Значит, это было незадолго до Великой войны и Социального краха, -
вставил Рейдиант.
- `Да, - подумав, согласился Сарнак. - Незадолго. За двадцать один год.
От дома, где я родился, было меньше двух миль до крупного английского
военного лагеря в Лоуклифе, а Лоуклифский вокзал находился всего за
несколько сотен ярдов от нас. За пределами дома `солдатики` занимали в
мире моего детства самое главное место: они были яркие, разноцветные и
непохожие на других людей. Мать каждый день вывозила меня на воздух в
особом приспособлении, которое называлось коляской, и как только нам
попадались на глаза солдаты, всегда приговаривала: `Ах, какие красивенькие
солдатики!`.
И я протягивал свой крохотный палец в шерстяном футлярчике - надо
сказать, что в те дни детей кутали немилосердно, на меня натягивали даже
перчатки - и повторял: `Сайдатик`. Наверно, это было одно из первых слов,
которые я научился говорить.
Я попытаюсь описать вам, какой у нас был дом и что за люди были мои
родители. Таких городов, таких домов и обычаев давно уже нет на свете,
даже свидетельств о них сохранилось немного. Правда, с фактическим
материалом вы, по-видимому, знакомы достаточно хорошо, но сомневаюсь,
чтобы вы могли зримо и реально представить себе ту обстановку, в которой я
оказался. Наше местечко называлось Черри-гарденс и было расположено милях
в двух от Сэндбурна и моря. По одну сторону лежал город Клифстоун, откуда
через, пролив шли во Францию пароходы, по другую находился Лоуклиф с его
бесконечными рядами уродливых казарм из красного кирпича и гигантским
учебным плацем. За ними уходило в глубь суши плоскогорье, перерезанное
новыми, еще не укатанными дорогами, мощенными булыжником. Вам и вообразить
трудно, что это были за дороги! Вдоль дорог тянулись огороды и дома,
новые, часто еще не достроенные. Дальше вставала гряда холмов, не очень
высоких, но крутых, безлесых и зеленых. Изящная линия холмов и сапфировая
полоса моря замыкали мою вселенную с севера и юга. Пожалуй, из всего, что
окружало меня, только они и были по-настоящему красивы. Все остальное было
запятнано, обезображено грубой рукой человека. Совсем еще малышом я,
бывало, гадал о том, что скрывается за холмами, но подняться и посмотреть
мне удалось только лет семи или восьми.
- Это было еще до самолетов? - спросил Рейдиант.
- Аэропланы появились, когда мне было лет одиннадцать. Я видел своими
глазами тот, на котором впервые удалось перелететь через пролив,
отделяющий Англию от материка. Тогда это считалось чудом. (`Это и было
чудом`, - вставила Санрей.) Вместе с ватагой мальчишек я отправлялся
куда-то в поле, за Клифстоун. У аппарата стояла охрана, вокруг на колышках
была натянута веревка, чтобы никто не подходил близко. Мы протиснулись
сквозь толпу зевак, собравшихся поглазеть на диковинную машину, похожую на
гигантского кузнечика с расправленными парусиновыми крыльями.
Мы с вами только что побывали на развалинах Домодоссолы [город в
Северо-Западной Италии около Симплонского туннеля], и все же мне нелегко
объяснить вам, что представляли собою Черри-гарденс и Клифстоун...
Домодоссола - тоже, конечно, достаточно нелепый и бестолковый городок, но
эти! Вопиющий хаос, вопиющая неустроенность! Надо сказать, что к тому
времени, как я появился на свет, человечество уже лет тридцать или сорок
переживало полосу сравнительного благоденствия и расцвета. Подобные
периоды, конечно, не были в ту пору итогом государственной мудрости или
предусмотрительности, а просто случались сами собой - так в дождевом
потоке среди водоворотов нет-нет да и попадется тихая лужица. Но так или
иначе, а денежная и кредитная системы действовали неплохо, торговля и
внешние сношения развивались успешно, повальных эпидемий не было вовсе,
массовых войн - почти не было, и к тому же выдалось подряд несколько
исключительно урожайных лет. Стечение всех этих благоприятных
обстоятельств заметно повысило средний жизненный уровень людей, что,
впрочем, в значительной степени обесценилось гигантским скачком в приросте
населения. Ибо, говоря языком наших школьных учебников, `человек в те дни
был словно саранча для самого же себя`. Позже, когда я подрос, мне
приходилось слышать, как люди таинственно шушукаются о запретном предмете,
именуемом `противозачаточные меры`, но в дни моего детства все
человечество, за очень редкими исключениями, пребывало в состояния
полнейшего и тщательно оберегаемого неведения относительно самых
элементарных условий здоровой и счастливой жизни. В окружающем меня мире
царило размножение, стихийное и безудержное, - примитивное размножение. В
этой атмосфере я жил, ею дышал, в ней рос.
- Но их же было кому вразумить: правители, священники, педагоги, врачи!
- заметила Уиллоу.
- Вразумить? Ну нет! - возразил Сарнак. - Это был поразительный
народец, все эти кормчие и духовные наставники. Их было несметное
множество, но на путь истинный они не наставляли никого. Они не только не
учили мужчин и женщин регулировать рождаемость, избегать заболеваний и
плодотворно трудиться во имя общего блага, но, скорее, только мешали
такому обучению. Наше местечко - Черри-гарденс - возникло, в общем, за
полвека до того, как я родился. Выросло оно из захолустной деревеньки я
постепенно превратилось в так называемый `пригород`. В том стародавнем
мире, не знавшем ни свободы, ни порядка, земля была нарезана на лоскутки
всевозможных видов и размеров и принадлежала отдельным людям, поступавшим
с нею как им заблагорассудится, несмотря на некоторые ограничения,
обременительные, но бесполезные. Катастрофически быстрый прирост населения
привел к тому, что люди, именуемые `коммерсанты-строители`, начали скупать
участки земли, зачастую совершенно непригодные к застройке, и возводить на
них дома для тех, кому негде было жить. В Черри-гарденс происходило то же
самое. Строили без всякого плана: один здесь, другой там, причем каждый
старался построить как можно дешевле, а продать или сдать внаем свое
помещение как можно дороже. Дома ставили подряд или на некотором
расстоянии друг от друга, и при каждом был клочок земли, либо засаженный
как попало, либо не засаженный вовсе. Это у них называлось `собственный
сад`. Вокруг сада стоял забор, чтобы никого не пускать.
- Не пускать? Отчего?
- Тогда это любили: не пускать. Им это нравилось. А в садиках не было
ничего особенного, и глядеть через забор разрешалось сколько угодно. В
каждом доме имелась собственная кухня, где готовили пищу, и свой набор
домашней утвари; заведений общественного питания в Черри-гарденс не было.
Обычно в доме был мужчина, который ходил на работу, зарабатывал деньги и
приходил домой лишь есть и спать: люди в те дни только и делали, что
зарабатывали на жизнь; жить было некогда. Была в семье женщина, его жена,
на которой лежали все обязанности по дому: стряпня, уборка - словом, все.
И, кроме того, она рожала детей, рожала сколько придется, - не потому, что
хотела, а потому, что иначе тогда не умели. Женщина была занята по горло и
не могла следить за детьми как надо, так что многие из них умирали. А она
- она изо дня в день готовила обед. Варила... И что это было за варево!
Сарнак сдвинул брови и помолчал.
- Стряпня! М-да... Ну, с этим-то уж, во всяком случае, покончено.
Рейдиант весело рассмеялся.
- Почти все страдали от несварения желудка, - все так же хмуро, будто
вглядываясь в прошлое, продолжал Сарнак. - Газеты так и пестрели рекламами
лекарств.
- Я как-то никогда не задумывалась об этой стороне их жизни, -
призналась Санрей.
- А между тем она существенна, - сказал Сарнак. - Этот мир был болен,
болен со всех точек зрения... Каждое утро, кроме воскресного, снарядив
мужчину на работу, мать семейства поднимала с постели детей, одевала их,
отправляла тех, что постарше, в школу и кое-как прибирала в доме. Потом
вставал вопрос о покупках. Для этой ее пресловутой стряпни. Каждое утро,
опять-таки кроме воскресного, на улицы Черри-гарденс высыпала шумная орава
людей с тележками, запряженными пони, или тачками, которые они толкали
перед собой. На тележках и тачках, ничем не защищенные от дождя, ветра и
пыли, лежали овощи, фрукты, мясо или рыба. Каждый на все лады расхваливал
свой товар. (В моей памяти вновь возникает все тот же красно-черный диван
у окна, я снова ребенок...) Особенно выделялся один - разносчик рыбы. Что
это был за голос! Помню, как я своим пискливым детским голоском все
старался издать такой же великолепный раскатистый клич:
- А вот, кому макре-эль! Ха-аррошая макре-эль! Шиллинг три-и!
Макре-эль!
Прервав священнодействие у домашнего очага, на этот зов выходили
хозяйки - купить, поторговаться и, как говорилось, `перекинуться
словечком` с соседками. Но уличные торговцы не могли снабдить их всем
необходимым, и вот тут на сцену выступал мой отец. Отец содержал мелочную
лавчонку и назывался `зеленщик`. Он продавал фрукты и овощи - те жалкие
фрукты и овощи, которые умел прежде выращивать человек. А еще он торговал
углем, керосином (тогда в ходу были керосиновые лампы), шоколадом,
лимонадом и прочими товарами, которые требовались для варварского
домоводства тех времен. Продавал он и цветы, срезанные и в-горшках, семена
и черенки, а также бечеву и средства от сорняков для владельцев
собственных садиков. Лавочка его стояла в одном ряду с множеством других
таких же, а ряд был похож на вереницу обыкновенных домов, только нижнее
помещение было приспособлено под торговый зал. Отец `зарабатывал на жизнь`
себе и нам, стараясь купить свой товар как можно дешевле и продать
подороже. Приносило это ему жалкие крохи: ведь в Черри-гарденс и кроме
него было достаточно крепких мужчин, которые тоже содержали мелочные
лавки. Вздумай он торговать повыгодней, покупатели ушли бы к его
конкурентам, а он остался бы ни с чем.
Моей матери не удалось избежать общей участи: у нее было шесть человек
детей, из которых в живых осталось четверо, и вся наша жизнь - моя, моих
сестер и брата - вращалась вокруг этой лавчонки. Летом мы проводили
большую часть времени на улице или в комнате над лавкой. Но в холодную
погоду отапливать верхнюю комнату было слишком дорого и трудно (а надо
сказать, что в Черри-гарденс все дома отапливались открытыми угольными
очагами), и мы переходили в подвал, в темную кухню, где моя бедная матушка
стряпала, как умела.
- Да вы были троглодиты! - воскликнула Уиллоу.
- Фактически да. Ели мы всегда там, внизу. Летом мы были загорелые и
румяные, но зимой, как бы погребенные заживо в темноте, худели и бледнели.
У меня был брат, который представлялся моему детскому воображению
великаном: он был на двенадцать лет старше меня, - и две сестры: Фанни и
Пруденс. Старший брат, Эрнст, поступил работать и потом уехал в Лондон; я
почти не виделся с ним, пока сам не переехал туда же. Я был самый младший,
и, когда мне исполнилось девять лет, отец решился переделать детскую
коляску на тачку для доставки покупателям мешков с углем и прочих товаров.
Моя старшая сестра, Фанни, была прехорошенькая девочка с темно-синими
глазами и белоснежным личиком, изящно обрамленным волнами каштановых
волос, вьющихся от природы. У Пруденс глаза были серые, а кожа хоть я
белая, но более тусклого оттенка. Пруденс то и дело приставала ко мне,
дразнила меня; Фанни же либо попросту не обращала на меня внимания, либо
была добра и ласкова со мною, и я ее обожал. Облик матери я, как ни
странно, припоминаю с трудом, хотя, разумеется, в детские годы именно она
занимала главное место в моей жизни. Наверное, она была чем-то слишком
привычным, и я не замечал в ней тех черт, которые создают четкую картину в
памяти.
Говорить я научился у членов моей семьи, главным образом у матери.
Никто из нас не владел правильной речью; язык наш был скуден и убог,
многие слова мы произносили неправильно, а длинных слов вообще избегали,
воспринимая их как нечто коварное и вычурное. Игрушек у меня было совсем
мало; мне запомнились жестяной паровоз, несколько оловянных солдатиков да
разрозненные деревянные кубики. Специального уголка для игры в доме не
было, а если я раскладывал свои игрушки на обеденном столе, их вихрем
сметала очередная трапеза. Помнится, мне страшно хотелось поиграть
забавными вещицами, которые продавались в нашей лавочке, а в особенности
вязанками дров и пучками лучин для растопки, но отец пресекал эти
поползновения, считая, что, пока я слишком мал, чтобы помогать ему, мне
нечего делать в лавке. Поэтому дома я большую часть времени проводил либо
в комнате над лавкой, либо в подвале под нею. Когда лавка была закрыта,
она представлялась мне темной, студеной пещерой, где по углам затаились
жуткие тени и наверняка подстерегает что-то недоброе. Отправляясь спать, я
крепко держался за материнскую руку и все равно холодел от страха, проходя
по темной лавке. Здесь всегда стоял еле уловимый неприятный запах - запах
гниющей зелени, менявшийся в зависимости от того, какие именно фрукты или
овощи начинали портиться раньше, и смешанный с запахом керосина. Зато по
воскресеньям, когда магазины были закрыты целый день, наша лавочка
становилась другой: совсем не страшной и не таинственной, а только
притихшей и безлюдной. Меня вели через нее по дороге в церковь или
воскресную школу. (Да, подождите минутку, все расскажу, и о церкви и о
воскресной школе.) Когда я увидел мать в гробу - мне было тогда уже почти
шестнадцать лет, - мне почему-то мгновенно вспомнилась наша лавчонка в
воскресный день...
Таким, моя дорогая Санрей, был дом, в котором я очутился. Мне казалось,
что я живу там с незапамятных времен. Это был самый глубокий сон, который
мне снился когда-либо. Я даже тебя забыл...


- Ну, а как же это нечаянно рожденное дитя готовили ко вступлению в
жизнь? - спросил Рейдиант. - Отдавали в сад?
- Детских садов, какие мы с вами знаем, в том старом мире не было, -
сказал Сарнак. - Дети посещали заведение, именуемое начальной школой. Туда
два раза в день и стала водить меня моя сестрица Пруденс, когда мне
миновал шестой годок. И тут опять мне будет трудно рассказать, как все это
выглядело. Наши летописи поведают вам о том, как зарождалось в те далекие
времена общее образование, как враждебно и недоверчиво встретило старое
духовенство и люди привилегированных сословий приход педагогов нового
склада. Но они не дадут вам живого представления о том, как скверно были
оборудованы школьные помещения, как не хватало преподавателей и каким
подвижничеством был труд тех мужчин и женщин, которые без должной
подготовки, за жалкую плату закладывали основы всеобщего обучения.
Особенно мне запомнились двое: черный, худой мужчина с лающим кашлем,
преподаватель старших классов, и маленькая веснушчатая женщина лет
тридцати, которая сражалась с младшими. Теперь я понимаю, что это были
настоящие святые. Имя мужчины я забыл, а маленькую учительницу звали мисс
Меррик. Классы были чудовищно раздуты, пособиями обоим учителям в основном
служили собственный голос, жестикуляция да классная доска с мелом.
Школьный инвентарь был убог до предела. Потрепанные хрестоматии, библии,
псалтыри, аспидные дощечки в рамках, на которых мы писали грифельными
карандашами, чтобы сэкономить бумагу, - вот и все, что имелось в нашем
распоряжении. Рисовальных принадлежностей фактически не было; большинству
из нас вообще не довелось учиться рисованию. Да, в этом старом мире было
сколько угодно людей - нормальных, взрослых людей, - не умеющих нарисовать
хотя бы простую коробку. Учиться считать было не на чем, наглядных пособий
по геометрии не существовало. Не было и картин, разве что лакированный
портрет королевы Виктории, таблица с изображениями животных и пожелтевшие
настенные карты Европы и Азии, которые устарели на двадцать лет. Основы
математики мы заучивали, как считалочки. Мы стояли рядами и бубнили
нараспев магические заклинания, именуемые таблицей умножения:

Два-жды один - один-и,
Два-жды два - че-тыре,
Два-жды три-и - шесть-и,
Два-жды четыре - восемь.

Иногда мы пели хором в унисон (чаще всего это были церковные гимны) под
звуки старенького школьного фортепьяно, сопровождавшего наши завывания.
Покупка этого подержанного инструмента вызвала в Клифстоуне и
Черри-гарденс настоящий переполох. Люди говорили, что это излишняя
роскошь, что нельзя так баловать рабочих...
- Баловать рабочих? - изумилась Файрфлай. - Что же тут плохого? Я
как-то не совсем понимаю...
- Я и сам не могу всего объяснить, - сказал Сарнак. - Но факт остается
фактом: даже эти крохи знаний Англия - да и другие страны - уделяли своим
же собственным детям лишь скрепя сердце. В те дни на вещи смотрели иначе.
Люди жили еще в пещерном веке, веке конкуренции. В Америке, стране гораздо
более богатой - в прежнем смысле этого слова, - чем Англия, школы для
простых людей были еще беднее, еще хуже, хотя, казалось бы, хуже уж
некуда... Да, милая, так было. Я ведь не объясняю, почему мир устроен так,
а не иначе. Я только рассказываю... Ну и, естественно, несмотря на
героические усилия доблестных тружеников, вроде нашей мисс Меррик, знали
мы очень мало, и даже то немногое, чему нас удавалось научить, знали
кое-как. В моих воспоминаниях о школе главное место занимает скука. Мы
сидели рядами на деревянных скамьях за длинными обшарпанными деревянными
партами. Как сейчас вижу перед собой эти ряды детских затылков... А где-то
вдали стояла мисс Меррик с указкой в руке, стараясь заинтересовать нас
темой `реки Англии`: `Тайн. Уир. Тис...`
- Что это? Бранные слова? - перебила его Уиллоу.
- Нет. Всего-навсего география. А вот это история:
`Вий-ейм Завоеватель [Вильгельм Завоеватель - король Англии; годы
царствования. Однатыщшестятшесть.
Вий-ейм Руфис [Вильгельм Красный (Руфус) - сын Вильгельма Завоевателя,
король Англии; годы царствования. Десять-восемьдесят-семь`.
- Что же это означало?
- Для нас, детей? Примерно то же, что и для тебя: тарабарщину. Ох, эти
часы, эти бесконечные часы детства за школьной стеной! Как они тянулись!
Я, кажется, говорил, что прожил во сне целую жизнь? В школе я провел
вечность, и не одну. Разумеется, мы развлекались, как могли. Была у нас
такая забава: дать соседу пинок или щипок и сказать: `Передай дальше`.
Тайком играли в шарики на уроках. Занятно, что считать, складывать,
вычитать и так далее я, злостный нарушитель дисциплины, научился именно за
этой игрой.
- И это все, на что они были способны - эта ваша мисс Меррик и святой с
лающим кашлем? - спросил Рейдиант.
- А что они могли поделать! Они были винтиками в машине, и, чтобы эти
винтики работали исправно, существовали инспектора, обследования и
проверки...
- Ну, а заклинания? - вмешалась Санрей. - Все эти `Вий-ейм Завоеватель`
и тому подобное - был в них какой-нибудь смысл? Возможно, все же была
какая-то пусть скрытая, пусть неясная, но хоть мало-мальски разумная цель?
- Возможно, - согласился Сарнак. - Но мне лично ее обнаружить не
удалось.
- Это у них называлось `история`, - с готовностью подсказала Файрфлай.
- Верно, - кивнул Сарнак. - Да, я думаю, они пытались пробудить у детей
интерес к деяниям английских монархов, хотя более скучной компании, чем
наши короли и королевы, свет не видывал. Если иному из них и удавалось
порой привлечь внимание к своей особе, это всегда было связано с
каким-нибудь актом особо изощренной жестокости. Так, например, очень
колоритной фигурой казался нам Генрих VIII, обладавший таким любвеобильным
сердцем и столь деликатными понятиями о святости брака, что всякий раз,
прежде чем взять себе новую жену, непременно отправлял к праотцам старую.
Был еще и некий Альфред, приметный тем, что сжег какие-то пироги, хотя
зачем ему это понадобилось, я так и не узнал. Почему-то этот поступок
поверг в замешательство его врагов, датчан.
- Так это все, чему вас учили? - воскликнула Санрей.
- Королева Англии Елизавета носила брыжжи, а Яков Первый, король Англии
и Шотландии, целовался со своими фаворитами.
- Но при чем тут история?
- Непонятно, правда! - рассмеялся Сарнак. - Теперь и мне это видно -
когда я проснулся. Но, честное слово, только этому нас и учили.
- И вам ничего не говорили о том, как зарождается жизнь, и гаснет, и
возникает опять, о ее бесконечных радостях и безграничных возможностях?

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Документы

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован