21 декабря 2001
128

ЭСТЕТ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Василий ГОЛОВАЧЕВ

ТЕНЬ ЛЮЦИФЕРОВА КРЫЛА
(ПОСЛАННИК)





Двадцатый век... еще бездомней,
Еще страшнее жизни мгла.
(Еще чернее и огромней
Тень Люциферова крыла.)
А. Блок

Мир - бездна бездн!
И. Бунин

Никита всей грудью вдохнул прохладный вечерний воздух: самый длинный
июньский день закончился, прошел дождь, смыв жару и духоту, и парк был
напоен ароматами цветов и трав.
- Вздыхаешь так, будто потерял что, - заметил спутник, головой едва
доставая Никите до подбородка. - Или устал? Но танцевал ты сегодня
блестяще! Я бы даже сказал - на пределе. Конечно, я не эстет, но,
по-моему, такой танец требует не только мастерства, но высочайшей культуры
движения, исключительной пластики и координации. Ты поразил всех, в том
числе и меня. Уж не прощался ли с группой?
Никита искоса глянул на товарища, освещенного рассеянным светом
недалекого фонаря. Тоява Такэда, Толя - как его звали вс╗ от мала до
велика. Тридцать два года, отец японец, мать русская. От отца нос
пуговкой, раскосые глаза-щелочки, черные блестящие волосы, невозмутимость
и сдержанность, от матери большие губы, широкие скулы и застенчивость,
несколько странная для мужчины и бойца. Инженер-электронщик, кандидат
технических наук. `Черный пояс` айки-дзюцу. Коллекционер старинного
холодного оружия и философских трактатов древности. И рядом Никита Сухов,
Ник или Кит, или просто Сухов - акробат, гимнаст, танцор-солист в труппе
шоу-балета. М-да...
Никита вспомнил, как они познакомились.
Раз в неделю, по субботам, он ходил вместе с приятелем в банюсауну на
Кривоколенном. На этот раз приятель - сосед по лестничной клетке - уехал в
командировку, и Сухову пришлось идти одному. Банщик, сориентировавшись,
впустил кого-то из своих знакомых, и этим знакомым оказался Тоява Оямович
Такэда.
Когда Никита, дважды пройдя сухую и мокрую парилки, блаженствовал в
бассейне, к нему по бордюру подошел невысокий, по сравнению с акробатом,
тонкий, худощавый, но весь перевитый мышцами-канатами, молодой японец, в
котором явно текла и европейская кровь.
- Извините, - вежливо сказал он, опускаясь на корточки. - Меня зовут
Толя. - По-русски он говорил без акцента. - А вас?
- Сухов. - Никита приоткрыл глаза, стоя в воде по грудь. - Фамилие
такое. По паспорту я Никита Будимирович. Правда, все привыкли звать меня
просто Сухов.
Новоявленный знакомец тихо рассмеялся.
- Да и меня в общем-то зовут иначе: Тоява Такэда. Толя - это уже
русифицированный вариант. Я вас видел здесь дважды, но разглядел одну
деталь только сейчас.
- Какую? - Сил у Никиты хватало только на краткие реплики.
Толя коснулся пальцем плеча Никиты: там красовались рядом четыре
родинки, каждая из которых напоминала цифру `семь`.
- Divini nurnеri.
- Что?
- С латыни - священные числа. Дело в том, что я немного увлекаюсь
эзотеризмом и математикой Пифагора, а он об этих числах написал целый
трактат.
- Ну и что?
Японец протянул руку вперед, и Никита увидел на предплечье три таких
же, как у него, родинки, но похожие на цифру `восемь`.
- Три восьмерки - это по Пифагору знак великого долга, - продолжал
Толя мягко. - А ващи четыре семерки - знак ангела. Люди с таким знаком
умирают в младенчестве, а если живут, то им постоянно угрожает опасность.
С Никиты слетела дрема, парень его заинтересовал.
- Насчет ангела я с вами согласен, мама говорила мне то же самое. А
вот насчет опасности... Вы что же, всерьез в это верите? В мистику?
- В мистику - нет, в магию цифр - да...
Так они познакомились год назад и стали друзьями, хотя Толя был
старше Никиты на шесть лет. По имени он его, как и приятели в театре,
также звал редко, чаще - меченый или Сухов. А иногда, в зависимости от
своего отношения к поступку Сухова, делил его имя, называя то Ником, если
был доволен им, то Китом, если считал неправым...
Такэда понял-взгляд товарища по-своему:
- Ты сегодня какой-то странный, Никки. Хочешь, познакомлю с красивой
девушкой?
Никита покачал головой.
- По христианским представлениям женщина - источник соблазна и греха.
У нас в группе их двадцать, так что с меня греха вполне достаточно.
- Знаю я, как ты грешишь, точно - ангел, недаром четыре семерки на
плече носишь. Вина не пьешь, мяса не ешь, с женщинами не спишь. Или я не в
курсе? Вот первый мой учитель по айкидо - тот знал толк в пяти `ма`.
- Пять `ма`? Напомни.
- Объекты почитания в тантризме: мадая - вино, манса - мясо, матсья -
рыба...
- Вспомнил: мадра - жареная пшеница, так? И майтхуна - это... м-м...
- Оно самое, с женщинами. Ладно, если можешь обойтись - обходись, это
хороший принцип. Но я бы тебе все-таки посоветовал заняться айкидо. Или
кунгфу.
- Зачем? Драться я ни с кем не собираюсь.
- Айкидо - не умение драться, это прежде всего философия, отношение к
жизни, к себе, к самосовершенствованию. Это искусство и наука, а главное -
культура бытия.
- Завел сказку про белого бычка. На протяжении всей своей истории
человечество почему-то обожествляло бой, хотя акробатика, гимнастика и
балет требуют лучшей координации и более высокой культуры движения.
Такэда погрустнел.
- Тут я с тобой согласен. Однако именно поэтому тебе и стоило бы
заняться кэмпо, база у тебя отличная. Как ты сегодня танцевал!
Долго тренировался?.
- Долго. - Никита снова прокрутил в памяти только что прошедший
вечер, да и тело еще не отошло, и сладко ныли натруженные мышцы.
В балетную труппу Коренева он попал после окончания Смирновского
танц-хореографического, занимаясь одновременно гимнастикой и акробатикой в
сборной команде России, имея степень мастера международного класса.
Случались, конечно, накладки, когда тренировки в сборной совпадали с
репетициями в балете, однако Никите как-то удавалось творить компромиссы,
то есть тренироваться и работать в полную силу в течение двух лет. В
отличие от друзей он не любил ходить в ночные клубы, хотя и бывал в
Олимпийском, но удовольствие он получал по иным каналам.
Несмотря на свой рост - сто девяносто три сантиметра и приличный вес,
акробатом он был от бога - как говаривал Толя Такэда, добавляя: врожденный
дар, да еще отшлифованный. Но и в танце Сухов не знал себе равных, затмив
славу самого Коренева, который основал труппу современного эстрадного
шоу-балета и подгонял ее под себя. Никита был по натуре солистом, танец
любил и понимал естеством, совершенно свободно, чему способствовала и
атмосфера семьи: мать сама танцевала когда-то, преподавала хореографию, а
отец был неплохим музыкантом-скрипачом, пока не умер внезапно, мгновенно,
от разрыва сердца в одной из гастрольных поездок за границей.
Сначала Коренев ставил молодого танцора в параллельные связки, не
слишком обращая внимание на рост мастерства и класса его, но потом
заметил, что сам уходит на вторые роли, и для Никиты наступили трудные
времена. Выделяясь из массы остальных исполнителей, он вынужден был
подгонять свой темперамент, силу, возможности растяжки и пластики под
общее движение, потому что Коренев перестал давать ему сольные роли
практически во всех программах.
Промучившись таким образом полгода, подумывая о переходе в другие
труппы, в том числе классического балета - предложения были и довольно
солидные, - Никита вдруг решил создать собственную программу и показать ее
на конкурсном отборе среди мастеров балета. В формировании программы
большую помощь оказала мама, дав несколько советов и показав видеоролик с
выступлениями выдающихся фигуристов мира. Танец Толлера Крэнстона,
канадского профессионала, выступавшего в семидесятые годы двадцатого века
и не превзойденного позже никем из последователей в течение четверти века,
произвел на Никиту огромное впечатление. Такой пластичности, красоты
движения, необычности поз он еще не видел, и загорелся создать нечто
подобное не на льду, а на сцене.
Тренировался он почти год, никого не посвятив в свой план, даже
Такэду, а потом внезапно сорвался: оставил после репетиции труппу, сказав,
что подготовил сюрприз, включил кассету с музыкой, под которую репетировал
программу, и двадцать минут летал над сценой в порыве какого-то неистового
вдохновения, соединив плие, пируэты, фуэте и арабески в необычные и
сложные комбинации. Может быть, он уже знал или предчувствовал, что нигде
и никогда больше не покажет этот танец, в том числе и на конкурсе, Танец
не имел названия, он сочетал в себе элементы многих классических и
эстрадных танцев с стиле рэп, брейк и монопляс, кроме того в нем
присутствовали и сложнейшие па акробатических прыжков и гимнастических
связок, а также придуманные танцором тончайшие пластические переходы
мышечных растяжек и гибких махов, имитирующих бесподобную поступь
леопарда, охоту пантеры, броски змеи и гротескный полет гиббона по
деревьям.
Для увязки всего этого сложного танцевального пространства Никита
использовал чистоту, благородство и пластичность языка русской школы,
ритмику Хаммера, негритянского певца и танцора девяностых годов двадцатого
века, и опыт индийской танцевальной культуры, насчитывающей тысячелетия.
Особенно ему подошли стили школ бхарат натья и катхак - утонченной
разработкой мимики и движений рук, а также своеобразной системой
канонических жестов.
Когда музыка закончилась, в зале театра, оказавшемся забитым почти до
отказа, - слухи о `конкурсном показе` просочились во все помещения театра,
и в зал прибежали все, кто там был. - установилась абсолютная тишина. Ни
скрипа, ни шороха, ни хлопка! Лишь чей-то тихий вздох. Так, в полной
тишине, Никита и сошел со сцены, улыбнувшись Такэде, который молча взял
его под руку.
Да, вероятно, это и было прощание. С коллективом, во всяком случае,
если не с театром и студией. И все это поняли, кроме Коренева, пожалуй,
который пытался что-то говорить вслед уходящим, требовать, давать
распоряжения, и замолк на полуслове, потому что зал вдруг встал и стоя
проводил танцора штормом аплодисментов...
- Ты домой? - Толя Такэда, щурясь, смотрел на него задумчиво и
понимающе. У Никиты потеплело на душе: порой ему казалось, что друг
свободно читает его мысли, сочувствуя и сопереживая при этом. Это он нашел
у Бранта четверостишие:

От танцев много есть последствий,
Весьма тлетворных вмладолетстве:
Заносчивость и самохвальство,
Распутство, грубость и нахальство.

И добавлял: тебе не хватает лишь последнего.
- Проводить?
- Нет, пройдусь по парку, хочу побыть наедине с собой. Завтра в два
обедаем у тебя в институте.
Такэда хлопнул ладонью по подставленной ладони танцора, но не успел
сделать и шага, как вдруг из парка донесся странный улюлюкающий свист и
гул, от которого задрожала земля. Что-то с неистовым треском взорвалось,
по аллеям парка расползлось ядовитое шипение, заглушенное удаляющимся
топотом. Яркие голубовато-зеленые всполохи озарили небо над северным
районом массива, погасли. Наступила тишина.
- Что это? - удивленно поднял брови Сухов.
Такэда глянул на руку, на пальце которой красовался замысловатой
формы перстень: в глубине черного камня горел рубиновый шестиугольник.
- О Сусаноо!... Иди домой, Кит, потом поговорим. Кое-что мне здорово
не нравится.
- Но ты видел? Гроза будет, что ли?
- Не знаю. Пока. - Инженер бесшумно растворился в ночи.
Никита иногда шутил, что ходит он, как ниндзя, но в этой шутке была
большая доля правды: Толя занимался айки-дзюцу с младенческого возраста,
сначала с дедом Сокаку Такэда, который сохранил технику сосредоточения
жизненной энергии школы Дайторю, а потом под руководством отца, и к своим
тридцати двум годам, овладев тайнами восточных единоборств, стал мэнк╗ -
мастером высшего класса. Что не мешало ему заниматься философией и
работать в институте электроники.
Никита улыбнулся своим мыслям и, не спеша, направился по боковой
аллее парка к выходу на стоянку, где стояла его машина, не придав значения
необычным звукам и вспышкам. С этого момента колесо его бытия сдвинулось с
наезженной колеи, увлекая к событиям странным, таинственным и страшным, к
котороым он абсолютно не был подготовлен.
Он успел пройти лишь треть аллеи, отметив почти полное отсутствие
фонарей, как вдруг впереди и слева, за кустами черемухи, раздался вскрик,
за ним глухие удары, возня, еще один вскрик и долгий мучительный стон.
Затем все стихло.
Покрывшийся мурашками Никита в нерешительности остановился,
вглядываясь в темноту. Свет фонаря, горевшего сзади метрах в десяти, сюда
почти не доставал, и разглядеть, что делается в кустах, было невозможно.
Сухов по натуре не был трусом, но и на рожон лезть не любил, предпочитая
разумный компромисс открытому бою, хотя физически одарен был великолепно.
Однако он занимался тем видом спорта, который не поднимает в человеке
чувства неприязни и желания победить соперника насилием, в акробатике и
гимнастике человек, по сути, борется с собой и лишь потом - опосредованно
- с противником. Еще ни разу в жизни Никита не сталкивался с ситуацией,
заставившей бы его драться за жизнь, хотя мелких стычек было достаточно, и
все же судьба его хранила. Но кто знает наверняка, когда надо быть
осторожным, а когда бросаться вперед, сломя голову?
Из-за кустов раздались шорохи, треск ветвей, затем шаги нескольких
человек, и на асфальтовую дорожку вышли четверо мужчин в одинаковых
пятнистых комбинезонах, с какими-то палками в руках и дипломатами, замки
на которых и металлические углы светились голубым призрачным светом.
Увидев Сухова, они остановились, потом один из них, огромный, широкий, как
шкаф, ростом с Никиту, если не выше, тяжелой поступью двинулся к нему.
То, что Сухов принял за палку, оказалось коротким копьем со
светящимся, длинным и острым, как жало, наконечником.
Бежать было поздно, да и вид четверых был так необычен, что первой
пришла мысль: десантники! Выбросили их здесь для тренировки, вот и все. В
здравом уме никто не станет разгуливать по парку в маскировочных костюмах.
А быть может это артисты, снимают какой-то экзотический боевик, пришла
другая мысль, не менее успокаивающая. Тоже вариант не исключен.
- Вы не слышали? - поинтересовался Никита, на всякий случай принимая
стойку. - Кто-то кричал недалеко.
Гигант подошел вплотную, наконечник его копья уперся в грудь Сухова,
засветился сильней.
- Осторожнее, - недовольно буркнул танцор, отодвигаясь, - что за
шутки в такое позднее... - Он не договорил, только теперь разглядев лицо
незнакомца.
Оно было неестественно бледным, вернее, совершенно белым!
Белки глаз светились, а зрачки, огромные, как отверстия пистолетного
дула, источали угрозу и странную сосущую тоску. Губы, прямые и узкие,
казались черными, а нос больше походил на треугольный клапан и мелко
подрагивал, будто незнакомец принюхивался.
- Иди назад! - шелестящим голосом, без интонаций, но тяжело и угрюмо
сказал `десантник`. - Шагай.
Никита сглотнул, с трудом отводя взгляд от гипнотизирующих глаз
незнакомца. Возмутился:
- С какой стати я должен шагать назад? Я иду домой, так короче. В чем
дело?
Жало копья прокололо рубашку, вонзилось в кожу. Никита вскрикнул,
отступил, в изумлении осознавая, что все это не сон и что странный
десантник вовсе не собирается шутить.
- Сказано: иди назад. Быстро. Тихо. Понял?
- Понял. - Гнев поднялся в душе крутой волной. Сухов не привык, чтобы
с ним разговаривали в таком тоне.
Он схватил копье возле наконечника, собираясь вырвать его у
шкафоподобного верзилы, и вскрикнул еще раз - от неожиданности, получив
болезненный электрический разряд. Однако он был довольно упрям и не
останавливался на полпути, да и вспыхнувшая злость требовала выхода, хотя
странное лицо незнакомца продолжало гипнотизировать, заставляло искать
объяснений.
Копье нашло Никиту, оцарапало грудь, но он уже ушел влево, поднырнул
под удар дипломатом - `десантник` бил наотмашь, - схватил копье и...
кубарем покатился по дорожке, не успев сгруппироваться, получив оглушающий
удар током. Гигант медленно шагнул к нему, и в это время из-за кустов
вывалился и скрючился на дорожке пятый незнакомец.
Никита сел, опираясь на бордюр, потрогал гудящую голову, попытался
сфокусировать зрение.
Новое действующее лицо оказалось седым стариком, одетым в нечто
напоминающее изодранный окровавленный плащ неопределенного цвета. Он
заскреб пальцами по асфальту, вывернул голову к Никите, Глаза у него были
выколоты, по темному лицу текли слезы и кэовь, рот давился немым криком,
потому что язык в нем отсутствовал. `Десантник` оглянулся на товарищей,
молча и неподвижно стоявших неподалеку, не спеша подошел к старику и так
же молча, не остана сливаясь, проткнул его своей пикой насквозь.
- Что вы делаете?! - вскрикнул Сухов, вскакивая.
Верзила нанес еще один удар. Старик растянулся на асфальте, затих.
Никита бросился к `десантнику` и в прыжке нанес ему прямой удар в
голову, одновременно отбивая сумкой выпад копья. Некоторое время они
танцевали странный танец: Никита уворачивался от выпадов копья и ударов
дипломата, стараясь в свою очередь достать незнакомца ногой или рукой, а
тот уходил от его ударов с какой-то ленивой небрежной грацией, необычной
для такого массивного и громоздкого тела, пока не задел плечо Сухова жалом
копья и снова не парализовал его разрядом электричества. Впрочем, вряд ли
это можно было назвать электрическим разрядом: от него тело сжималось в
тугой комок напряженных, но не действующих мышц, а вокруг точки укола
разливалась волна холода.
Никита упал, с бессильной яростью сквозь набежавшие слезы впиваясь
взглядом в страшные зрачки `десантника`.
Копье приблизилось к его глазам, поиграло возле сердца, снова
уставилось в глаз, в другой, словно белолицый `нелюдь` не знал, с какого
глаза начать. И тут один из троих его напарников предупреждающе пролаял
что-то на неизвестном языке: по боковой аллее справа кто-то бежал.
Копье замерло. Исчезло. `Десантник` наклонился к Никите:
- Слабый. Не для Пути. Умрешь.
Голос был глухой, невыразительный, равнодушный, но полный скрытой
силы и угрозы. Он давил, повелевал, предупреждал.
И не принадлежал человеку. Это открытие доконало Сухова.
Кто-то тронул его за плечо, приподнял голову. Он открыл глаза и
увидел лицо Такэды.
- Толя?!
- Жив, однако! Куда они пошли?
Никита вцепился в его руку, с трудом поднялся.
- Не ходи за ними, это... дьяволы, а не люди.
- Как они выглядели?
- Высокие, широкие... белолицые. В пятнистых комбинезонах... с такими
короткими странными копьями...
- С копьями?! - Такэда побледнел, несмотря на всю свою выдержку.
Сухов никогда прежде не видел, чтобы инженер так открыто выражал свои
чувства.
- Аматэрасу! Это был отряд СС! А может быть, и ЧК!
Никита невольно засмеялся, закашлялся.
- Эсэсовцы ходили в мундирах, а чекисты - в кожаных куртках, а не в
современных десант-костюмах.
- Я и не говорю, что это ЧК времен революции. ЧК значит - `черные
коммандос`. А СС - `свита Сатаны`.
- Чепуха какая-то! Давай посмотрим, жив ли тот старик. Они его
проткнули копьем.
- Я бы не советовал тебе вмешиваться. Старику уже не поможешь, а
неприятности нажить...
Не отвечая, Никита подошел к лежащему ничком седоголовому мужчине,
перевернул его на спину. Плащ на груди незнакомца распахнулся, и Никита
невольно отшатнулся. Не раны на груди и животе человека потрясли его, а
глаза! Два нормальных человеческих глаза, разве что без ресниц, на месте
сосков на груди, и два под ребрами! Три из них были мутными, слепыми,
полузакрытыми, неживыми, а четвертый, полный муки и боли, смотрел на
Сухова пристально, изучающе и скорбно.
- Катакиути! - проговорил за спиной Такэда и добавил еще несколько
слов по-японски.
Никита оглянулся и снова, как зачарованный, уставился в глаз на груди
старика. Впрочем, стариком этого человека назвать было нельзя, несмотря на
седину и худобу, ему от силы исполнилось лет сорок, если не тридцать. И он
был еще жив, хотя и получил страшные раны.
Рука его шевельнулась, согнулись и разогнулись пальцы. Хриплый
клокочущий вздох выгнул грудь. Страшное лицо повернулось к людям,
исказилось гримасой боли, напряглось в натуге что-то сказать, но у старика
не было языка. Никита убедился в этом окончательно.
Рука незнакомца снова шевельнулась, приподнялась, словно он искал
опору, и вдруг затвердела, перестала дрожать, повернулась ладонью вверх.
Казалось, вся жизнь чужака, еще теплившаяся в теле, сосредоточилась сейчас
в его руке. И в глазу на груди.
В центре ладони разгорелась звездочка, сияние волнами пошло от нее к
пальцам и запястью. Рука приобрела оранжево-прозрачный цвет, словно
выточенная из раскаленного стекла. Звезда в центре ладони стала бледнеть,
превратилась в облачко свечения, начала формироваться в какой-то
геометрический знак: сначала это был круг, затем в нем проявился
треугольник, круг преобразовался в` квадрат, и наконец две эти фигуры
слились в одну - пятиконечную звезду, выпуклую, светящуюся, словно лед под
луной.
Незнакомец замычал, протягивая руку Сухову. Тот нерешительно глянул
на озабоченного товарища.
- Что ему надо?
Седой снова замычал, обреченно, тоскливо, жутко. Глаз на груди его
заполнился влагой, он умолял, он просил, он требовал чего-то: то ли
принять дар, то ли помочь встать.
Никита решился, осторожно берясь за ладонь незнакомца.
И получил знакомый леденяще-электрический удар, так что свело руку и
подогнулись ноги. Вскрикнув, он выдернул руку из горячей ладони старика,
отступил на шаг, хватая воздух ртом.
Рука седого упала безвольно, погасла. Знака в виде звезды на ее
ладони уже не было. На лице незнакомца проступило нечто вроде улыбки,
затем черты его разгладились, по лицу разлилась бледность. Глаз несколько
мгновений вглядывался в людей, потом внутри него словно отключили свет -
стал пустым и бледным.
- Умер! - констатировал Такэда, озабоченно поддержал Никиту под
локоть. - Что с тобой?
- Не знаю, - прохрипел танцор. - Такое впечатление, будто меня
трахнуло током... причем уже второй раз! Эти, которые его убили, тоже
имели разрядники... копья. О господи! Башка раскалывается! И рука болит...
Он разжал кулак и взглянул на ладонь. Точно посередине линии судьбы
виднелась черная отметина в виде пятиконечной звезды, словно кожа в этом
месте была сожжена. Такэда хмыкнул, рассматривая ладонь друга.
- Любопытно. В эзотерике пятиконечная звезда - символ вечности и
совершенства. Такая звезда была эмблемой Тота и Кецалькоатля, а также
ключом Соломона. Кстати, у японцев это знак высокого положения. - Такэда
спохватился, видя, что Никита побледнел и еле стоит на ногах. - Тебе
плохо?! Пошли, пошли отсюда, отвезу тебя домой. Хорошо, что я пошел за
тобой, интуиция подсказала.
- Его... надо... в скорую.
- Поздно, ему уже никто не поможет. Позвоним от тебя в милицию.
- Он... не человек.
- Ладно, успокойся. Обопрись о плечо.
- И те... амбалы пятнистые... тоже не люди.
Такэда не ответил, выбирая дорогу и почти волоча Никиту на себе, пока
не выбрались из парка на освещенную улицу.
Сухов не помнил, как добрался домой. Перед глазами все плыло, тянуло
на рвоту, рука горела и дергала, в ладони точно застрял раскаленный
гвоздь, не помогли ни йод, ни мази, ни таблетки.
В конце концов ему стало совсем плохо и он потерял сознание, уже не
видя и не слыша, как Такэда вызывал скорую и говорил с милицией об
инциденте в парке.
Двое суток Сухов провалялся дома с высокой температурой.
Его лихорадило, бросало то в жар, то в холод, а по ночам постоянно
снились кошмары: то один, то двое, а то и целый батальон `десантников` с
белыми лицами мертвецов гонялись за ним по парку, дырявили копьями,
выжигали на груди и руках странные клейма и гудели на все лады: `Слабый!
Шагай! Умрешь!..` Снился и многоглазый старик в плаще на голое тело, тянул
к нему руки и беззвучно кричал, разевая черный безъязыкий рот:
`Возьми-и-и! Это ключ власти! Будешь повелевать миром!` Никита хватал с
руки старика странной формы ключ, но тот превращался то в громадного жука,
то в скорпиона, а однажды в гранату, осколки которой после взрыва
превратили голову больного в решето...
Первые ночи у постели танцора дежурила мама; в больницу сына
отправить она не разрешила, хотя врач скорой, вызванной Такэдой, настаивал
на госпитализации. На третий день Никите стало легче, и Толя уговорил
маму, что теперь его очередь заботиться о больном, а в случае каких-либо
осложнений он тут же вызовет ее к сыну.
К вечеру лихорадка прошла окончательно, температура спала, и Сухов
почувствовал себя значительно лучше. С аппетитом поужинав (заодно и
пообедав), он сделал подушку повыше и с интересом принялся разглядывать
свою ладонь, сняв повязку. Пятно в форме пятиконечной звезды размером с
жетон метро уже посветлело, приобрело коричневый цвет и походило теперь на
вдавленное в кожу родимое пятно. А главное, оно сдвинулось с центра ладони
к запястью. Ладонь уже не жгло, как вначале, а лишь покалывало, причем
иногда это было даже приятно. Врач, осмотрев пятно, лишь хмыкнул, когда
ему сообщили о передаче звезды с ладони на ладонь.
Однако мазать `родинку` не стал, ограничившись спиртовым
обеззараживающим тампоном. Сказал: это не рак и не СПИД, будет болеть -
выпишу УВЧ.
Допив кофе, Такэда убрал посуду и устроился возле рабочего стола
Никиты, разложив на нем какой-то старинный с виду манускрипт. Разговаривал
он мало, в отличие от матери, и Сухову это нравилось. Правда, после
случившегося его самого тянуло к разговору. Из головы не шла фраза,
произнесенная гигантом-`десантником`: `Слабый. Не для Пути. Умрешь`.
Интуитивно Никита чувствовал, что речь шла не о физической силе, и это
уязвляло и заставляло искать причины оценки.
- Толя, а сам ты что об этом думаешь?
- О чем? - Такэда не поднял головы от пожелтевшей страницы
манускрипта. От его спокойного и сдержанного облика тянуло прохладой, как
от колодца с ничем не замутненным зеркалом воды.
- О встрече в парке... о старике... Ты сообшил в скорую?
- И в милицию тоже.
- Ну и?..
- Рассказал, что знал. Когда приехала скорая, он уже не дышал. -
Кстати, - Такада взглянул на Сухова поверх страницы, - глаз на его теле
никаких не нашли.
- Как это не нашли? Куда же они делись?
Толя молча углубился в изучение книги. Не зная ответа, он никогда не
пожимал плечами и не делал других жестов.
Никита полежал, переваривая сказанное, потом залпом выпил стакан
холодного молока.
- Ты хочешь сказать, что нам все померещилось?
- Не померещилось.
- Так в чем же дело?
Такэда перелистнул страницу, любовно пригладив книгу, снова глянул на
лежащего поверх стола.
- Чтобы делать какие-то выводы, информации недостаточно.
Похоже, что он был человеком, вернее, человеком с какими-то
добавочными органами чувств. Как, возможно, и те-четверо, о которых ты
говоришь. Но что дальше? Мы незнаем ни их координат, ни целей появления,
ни причин ссоры... кстати, язык у него был вырван.
Никита невольно пошевелил своим, словно проверяя - на месте ли.
- О дьявол! Серьезные, видать, разборы у них были. Как ты думаешь,
что он им сделал? За что они его... так?
Такэда углубился в изучение очередной страницы.
- Что ты там изучаешь? - рассердился Никита. - Напился моего чая, сел
в мое кресло, за мой стол с моей лампой, да еще и не разговариваешь!
- Жлоб! - констатировал Такэда. Закрыл книгу. Улыбнулся своей
обычной, сдержанной и застенчивой улыбкой. - Теперь я понимаю, почему
девушки с тобой не водятся: ты заставляешь их приходить к тебе со своим
чаем. Кстати, пока ты болел, они едва телефон не оборвали. А читаю я очень
умную книгу: Чхве ┌нсоль, Техника `мягкого` искусства. Хапкидо.
- На японском?
- На корейском.
- О-о! Вы у нас полиглот.
- Не ругайся.
Никита засмеялся, но посерьезнел, заметив, что Такэда смотрит на его
ладонь. Глянул на нее сам, потрогал звезду пальцем.
- Что же это такое? Ожог?
- Весть, - серьезно сказал Такэда.
- Что?!
- Весть. Но это ты поймешь позже. - Толя поднял руку, останавливая
попытку Сухова выяснить смысл сказа нного. - Я не готов ответить на твои
вопросы. Как и ты - услышать правду.
Отложим разговор дня на два-три.
Сухов покачал головой, с любопытством глядя на внезапно отвердевшее
лицо друга, хотел что-то спросить, но передумал.
Показал на стакан.
- Налей молока, плиз.
- А нетути, дорогой. - Ты выдул все три литра. Но если хочешь, я
позвоню, и через полчаса принесут. А мы пока посмотрим информпрограмму, не
возражаешь? - Инженер включил телевизор. - Звонить?
- А кто это?
- Мой друг, - уклонился от прямого ответа японец. - Живет тут
неподалеку, на Соколе. Приедет, познакомлю. - Он набрал номер. - Извини,
подтверждаю. Квартира двенадцать, найдешь?
Ждем. - Повесил трубку. - Сейчас принесут.
Никита с недоверием взглянул в узкие непроницаемые глаза Такэды.
- Ты что же, заранее договорился?
Такэда молча увеличил громкость телевизора.
Некоторое время они слушали новости первого канала Останкино: страны
Лиги Империй, как уже несколько лет негласно называли Содружество
независимых государств, жили по своим законам, часто не совпадавшим с
законами ближнего зарубежья, конфликтовали, все еще воевали, пытались
строить экономику с помощью противоречий политики, но учились, работали,
рожали детей, занимались спортом, слушали музыку, смотрели видео, а иногда
спектакли вживую, увлекались сексом, наркотиками - все больше и больше, -
боролись с тем и другим, митинговали - правда, все меньше и меньше, то
есть творили историю.. Национализм продолжал буйствовать, неуклонно
развивался терроризм, росли цены. События ближнего и дальнего зарубежья
тоже не внушали особого оптимизма: становление `великих` государств -
Великой Сербии, Великого Афганистана, Таджикистана и даже Карабаха -
сопровождалось невиданными, дикими братоубийственными войнами, геноцидом и
массовым истреблением мирного населения. На этом сообщении Никита перестал
воспринимать информацию, переключая поток сознания в другое русло. Этому
его научил Такэда, потому что заметил: после телеинформационной программы
у друга растет желание поубивать сначала националистов, потом политиков, а
потом уничтожить толпу, вознесшую этих политиков на своих плечах к власти.
История толпы не помнит, любил повторять отец Никиты, заставляя сына
выделяться, быть личностью, пока не добился своего: сын научился
вкладывать в любое дело, чем бы ни занимался, все физические и душевные
силы, заряжаться на максимальный результат, что и позволило ему стать не
только мастером спорта по акробатике, а также профессиональным танцором
балета, но личностью с высокой степенью ответственности, как опять же
говаривал его отец.
Обо всем этом вспомнил Такэда, услышав вздох друга. И вздохнул сам.
Несмотря на все лестные отзывы и свое мнение о Никите, он сомневался в
том, что танцор справится с предстоящей миссиеи. Но Вестник выбрал его!..
- Что вздыхаешь? - Толя выключил телевизор.
- Помнишь, как старик тянул руку? А ведь блямба у него на ладони
формировалась сначала не пятиконечная. Ты знаток символики, пояснил бы.
Весть! - передразнил Никита приятеля. - Что за `весть`? Может быть,
пояснишь, какой смысл вкладываешь в это слово? Я умный, пойму.
- Позже, умник. А формировалась эта штука действительно интересно.
Круг - это начало всему, знак Вечности, а треугольник в квадрате - символ
соединения божественного и человеческого, небесного и земного, духовного и
телесного. Вестник... м-м, старик как бы подсказал твой путь... если ты
его начнешь.
- Чушь какая-то! Никуда я идти не собираюсь.
- В том-то и дело. Но, боюсь, тебя вынудят к этому. Все, все, не
будем об этом больше, а то подумаешь, что я немножко свихнулся на мистике.
- Не немножко.
- Спасибо.
- Не за что.
Зазвонил дверной звонок. Такэда встал.
- Только обещай мне быть осторожным.
- В каком смысле?
- В любом. Обещай, это серьезно. Я не всегда смогу прийти на помощь.
И объяснить смысл предупреждения пока не могу, так что принимай на веру.
Такэда пошел открывать входную дверь, в прихожей зазвучал женский
голос.
В шоке Никита медленно натянул простыню до подбородка - летом он спал
без одеяла. Приятель, который должен был принести молоко, оказался
девушкой.
Она вошла в гостиную вслед за Толей и остановилась, сказав: `Добрый
вечер`.
- Добрый, - просипел в ответ Сухов, убивая Такэду взглядом.
Девушка была прекрасно сложена. Не слишком высокая, но и не
`карманный вариант`. Черты изящные, небольшой правильной формы нос и
прекрасные большие глаза, не то голубые, не то зеленые, глядящие без
лишней томности и притворной робости, искренне и доверчиво. Лишь потом,
часом позже, Никита разглядел, что одета она в скромный на первый взгляд
летний костюм, в котором при рассмотрении угадывался изысканный вкус и
утонченность.
Впрочем, удивляться этому не пришлось, девушка оказалась художницей.
Звали ее Ксения, Ксения Константиновна Краснова. Такэда в шутку звал ее
`три К`.
Никита не помнил, о чем они говорили, шок прошел только после ухода
Ксении.
Обычно их разговор с Толей сопровождался шутками, ироническими
репликами и пикировкой - оба понимали юмор, ценили и реагировали на него
одинаково, но если бы Такэда позволил себе подобное в данной ситуации, в
присутствии Ксении, Никита, наверное, пришел бы в ярость. Однако Толя
тонко чувствовал состояние друга, и ему хватило ума и такта поучаствовать
в беседе в качестве молчаливого предмета интерьера.
Прощались они в коридоре, пообещав `звонить, если что`, и Толя увел
девушку, подарившую хозяину беглую улыбку и взгляд искоса, в котором горел
огонек интереса и расположения. Обалдевший Сухов обнаружил, что одет в
спортивный костюм, хотя совершенно не помнил, когда он его надел,
преодолел желание проводить гостей до остановки и вернулся домой.
Уснул он поздно, часа в два ночи, и спал, как убитый, без сновидений
и тревог.

В среду он уже вышел на тренировку вместе с другими акробатами,
учениками Вячеслава Сокола, и отработал почти полную норму, чувствуя
удивительную легкость в теле и желание достичь новых ступеней
совершенства. Правда, каким образом осуществить это желание, он не знал,
но смутная догадка уже брезжила в голове: использовать элементы
акробатики, все эти рондаты, флик-фляки и сальто, в танце, что могло
усилить эстетическую его насыщенность.
В четверг утром планировалась репетиция труппы, и Сухов пошел на нее
с протестом в душе: после воскресного своего отчаянного выступления
работать с Кореневым уже не хотелось, да и вряд ли можно было что-то
добавить к тому, что он сказал на сцене, на языке танца. Многие в труппе
поняли его правильно, посчитав, как и Толя Такэда, этот взрыв
танцевального движения прощанием.
На репетиции Никита уловил в глазах товарищей легкое удивление, а на
лице Коренева хмурый вопрос и недовольство.
Он не стал репетировать до конца, сошел со сцены - на сей раз
занимались не в танцзале, а на сцене театра, - но не успел спуститься в
костюмерную, как вдруг произошел странный случай: пол сцены провалился!
Если бы Никита остался до конца, он упал бы на конструкцию поддержки пола
с высоты трех с половиной метров. К счастью, участники репетиции
отделались травмами и ушибами, да поломалась музыкальная аппаратура, на
чем инцидент был исчерпан, однако в душе Сухова осталось сосущее чувство
неудовлетворения, заноза тихого раздражения, будто он что-то забыл,
упустил из виду, а что именно - вспомнить не мог.
- Бывает, - сказал Такэда, которому он позвонил на работу. - Хотя,
может быть, это психоразведка.
- Опять ты за свое, - разозлился танцор. - Намеков твоих я не
понимаю, или не говори загадками или молчи.
- Хорошо, - кротко согласился Толя. - Как твоя новая родинка на
ладони, держится?
Никита взглянул на ладонь, буркнул:
- Держится. Но побледнела и еще сдвинулась к запястью.
Только что чесалась здорово, я, по сути, из-за этого и сошел со
сцены.
- Любопытно. А так не беспокоит?
- Покалывает иногда... только не надо ничего плести про Весть,
психоразведку и тому подобное, я сыт мистикой по горло.
- Тогда сходи к врачу. А лучше к `три К`, она тебя приглашала.
- К... когда? То есть, приглашала когда?
- Я с ней разговаривал час назад. Сходи, посмотришь на ее работы, на
них стоит посмотреть. - Такэда повесил трубку. А Никита полчаса ходил по
комнатам, пил молоко, просматривал газеты, смотрел телевизор, не
вдумываясь в напечатанное и показываемое с экрана, пока не понял, что
созрел давно. Если о происшествии в парке он думал эпизодически, то о
Ксении почти все время, и - видит Бог! - думать о ней было приятно.
Громкое название `Студии художественных промыслов` носил подвал в
одном из старых зданий Остоженки, мастерская Ксении Красновой занимала
одно из его помещений, освещенных двумя полуокнами и самодельной люстрой
на пять лампочек. Все помещение было заставлено мольбертами, стойками,
холстами и рамами картин в нем насчитывалось ровно две: пейзаж с рекой и
сосновым лесом и портрет какого-то сурового мужика с бородой и
пронзительным взглядом из-под кустистых бровей.
Ксения работала над третьей картиной - нечто в стиле `Русское
возрождение`: на холме по колено в траве, стоял странник с посохом в руке,
с ликом святого, и смотрел на сожженное поле до горизонта, над которым на
фоне креста церквушки всходило солнце. Картина была почти закончена и
создавала непередаваемое чувство печали и ожидания.
Ксения, одетая в аккуратный голубой халатик, под которым явно ничего
не было, почувствовала вошедшего и обернулась, глядя отрешенно,
потусторонне. Волосы ее были собраны короной в огромный пук и открывали
длинную загорелую шею, тонкую, чистую, красивую. Взгляд девушки
прояснился, она узнала `больного`, ради которого по просьбе Такэды везла
молоко чуть ли не через весь город.
- Никита? Вот не чаяла видеть. Проходи, не стой у порога.
Как самочувствие?
- Привет, - смущенно сказал Сухов. - Все нормально. Выжил.
Вообще-то, друзья зовут меня короче - Ник. Я вас не отрываю от дел?

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован