14 июня 2000
1739

глава одиннадцатая

1

У старого пряслинского дома запахло смолистой щепой, белая стружка разлетелась по всему заулку.

Петр пропадал на стройке с раннего утра до поздней ночи. Но вот что значит работка по душе! Повеселел. А раз повеселел Петр, то и Григорий ожил.
И тоже нашел себе занятие. Лиза все переживала - куда девать ребятишек,
когда начнет снова работать на коровнике, а и зря: Григорий стал за няньку.
Просто талант открылся у человека на детей. Миша у нее, у родной матери,
сколько недель кис да чах, а дядя живо на ноги поставил.
В общем, тучи да темень вокруг Лизы мало-помалу стало разносить, и она
теперь уже по-иному, без прежнего отчаянья взглянула и на свою размолвку с
Михаилом и Татьяной.
Но разве для нее солнце?
Не успела обжиться на скотном, заново приладиться к буренкам -
Таборский. Навалился, как медведь: бери телятник за болотом.
А телятник за болотом это что? Прощай семья, прощай дом! Телята все
молодняк (постарше с весны на откорме на Сотюге), каждого чуть ли не с руки
поить надо, с каждым за няньку быть. А корма? А вода? А уборка навоза?
Проклянешь все на свете! Это ведь только на бумаге все гладко, все
расписано, а на деле-то везде надо свой горб подставлять.
- Нет, нет, - наотрез отрезала она управляющему, - иди и больше не
приходи! Мне со своими-то телятами дай бог управиться, - она кивнула на
двойнят, ползающих по полу, - а ты еще такую обузу навязывать!
- Ну тогда хоть на недельку, - стал упрашивать Таборский. - Покамест
Тонька с Северодвинска не приедет.
(Да, вот какие пошли ноне работницы! Скотину бросила, а сама в город в
загул - на свадьбу к подружке!)
- Не улещай, не улещай! - еще пуще разошлась Лиза. - На недельку! Одна
я, что ли, в Пекашине, как банный лист пристал? - И тут она до того
распалилась, что просто вытолкала управляющего из дому. А чего церемониться?
Ей самой, правда, зла большого не сделал, да зато брату на каждом шагу палки
в колеса ставит.
Не помогло.
На другой день утром - она как раз только что с коровника пришла да
печь затопляла - снова на порог:
- Пряслина, выйдем на крыльцо.
- Зачем? Чего я не видала на крыльце-то? Но вышла. Как не выйдешь,
когда власть к тебе пришла!
- А теперь слушай, - сказал Таборский и кивнул на задворки.
А чего слушать-то? Телята ором орут - за версту слышно.
- Второй день не поены и не кормлены...
- Да мне-то что...
- Я все сказал. Есть совесть - напоишь, а нету - пущай подыхают.
До двенадцати часов дня не выходила Лиза из дому.
А в двенадцать вышла - рев за болотом пуще прежнего - и, что делать,
пошла к телятам.

2


Телят она спасла.
Пять часов с Петром, с братом, таскала воду ведрами. По жаре. От
колодца, который чуть ли не за версту от телятника. А что же было делать?
Машины, как назло, все в разъезде, начальства никакого на месте нету - не
смотреть же, как телята подыхают на твоих глазах?
Зато уж вечером, когда она добралась до управляющего, взяла его в
работу. Разговаривала - стены конторские тряслись. Водовоза постоянного -
раз. Для травы специальную машину - два. И чтобы завтра же был загон возле
телятника, а то ведь это ужас - телята все лето взаперти. Как в душегубке
задыхаются.
И загон назавтра сделали - долго ли вкопать готовые, отлитые из цемента
колья да натянуть в три ряда проволоку? И был праздник у телят: первый раз в
своей жизни вышли на волю, первый раз на своем веку - увидели солнышко. И
Лиза глядела-глядела на разыгравшихся от радости телят да вдруг и
расплакалась:
- Ох, ребята, ребята... (Все тут были, все притащились в этот вечер на
телятник: Петр, Григорий, Анка с малышами.) Мы вот с вами о телятах
хлопочем, скотину из заключения вывели, а где Федор-то наш? Где он-то
теперь, бедный?
Григорий - близко, как у нее, слезы - завсхлипывал, а Петр закаменел,
слова не нашлось для брата. И она не осуждала его.
Хуже врага, хуже всякой чумы был для ихней семьи Федор. Они, Пряслины,
все от мала до велика голодали, последней крохой делились друг с другом, а
этот никого и ничего не хотел знать, из горла кусок рвал.
Но пока был дома Михаил, кое-как еще можно было жить. А взяли Михаила в
армию - и хоть караул кричи, каждый день жалобы: там у ребятишек хлеб отнял,
там у старухи деньги выкрал, там амбар обчистил... А потом надоело, видно,
по мелочам промышлять - в склад у реки залез. И тут даже у нее, у Лизы,
лопнуло терпенье: судите, хоть в кандалы закуйте дьявола, раз человеком не
хочет быть.
С этого времени Федор и пошел по тюрьмам да колониям. И напрасно братья
и сестры пытались образумить его: на письма не отвечал, на свидания, когда
приезжали к нему, не выходил.
И в конце концов Михаил сказал: хватит больше кланяться! Будем считать,
что не было у нас брата. В дурном сне приснился...

3


На другой день за завтраком Лиза опять завела разговор о Федоре - она
всю ночь не спала, всю ночь продумала о его злосчастной судьбе:
- Петя, а я ведь насчет Федора писала...
- Чего писала?
- Письмо. Самому главному начальству в Москву. Как-то ночью о Первом
мае приснился мне сон - ужасти что за сон. Стою это я у Дуниной ямы, а в
яме-то кто? Наш Федор. Ребенок. Барахтается, из последних сил выбивается, к
берегу хочет попасть. И вот что, ты думаешь, я делаю? - Лиза тяжело перевела
дух. - Отталкиваю, не даю ему на берег выдти. Ей-богу! Я проснулась -
уревелась. Думаю, да что я за зверь такой - брата родного топлю? Вот тогда я
и накатала письмо. Все описала - где чернилом, где слезой. Как в войну жили,
как голодали, как робили... Говорю, помогите человеку встать на ноги. Хоть
не ради его самого, дак ради отца, убитого на войне, ради мамы-покойницы,
которая ведь высохла по нему, глаза проплакала... А потом как-то
разговорилась с Анфисой Петровной: не так, говорит, ноне делают. Надоть,
говорит, бумагу писать, а не письмо. Надоть, говорит, через прокурора, по
всем чтобы законам было...
Петр старательно дожевал кашу, совсем как в детстве облизал ложку,
встал. И не велик, не тяжел был человек, разве сравнишь с Михаилом, а
заходил по избе - половицы в дрожь.
- Давай, сестра, договоримся раз и навсегда: чтобы об этом бандите
больше ни слова.
- Да пошто ты так-то, Петя? Кому бандит, а нам брат.
- Брат? А ты забыла, сколько мы беды с этим братом хлебнули? Корову
из-за него продали, Васю без молока оставили... А как Михаил к нему ездил -
забыла? Из армии, из Заполярья попадал, а он, скотина, даже не вышел к
нему... Силой вытащить не могли...
- Да я ведь, Петя, не защищаю его. Я и сама так раньше думала. А тут
как Михаил Иванович загородил мне дорогу к своему дому да Татьяна Ивановна
отвернулась от меня... Время-то, время-то какое, Петя, было! Война, голод,
отца убили... Да кабы другое время было, может, и он другой был.
- Но мы-то не стали бандитами!
- Не знаю, не знаю, Петя. - Лиза смахнула слезу, посмотрела в окошко на
детей, игравших у крыльца с дядей, и с мольбой протянула руки. - Петя, бога
ради... Ради отца нашего... ради нашей мамы-покойницы... Напиши письмо
Татьяне. Пущай она похлопочет за Федора...
- Нет-нет! - закричал Петр и даже ногой топнул. - Пальцем не пошевелю!
Лучше и не проси.
А после полудня, когда пришел со своей стройки, первым делом бросил на
стол сложенную вчетверо бумагу.
Лиза с загоревшимися глазами схватила бумагу, развернула - и, как она и
догадалась сразу, то было письмо Татьяне насчет Федора.

4


Кажется, никогда в жизни она еще не бегала так быстро, так не спешила.
У клуба на Феколу наскочила - даже не оглянулась. А когда влетела на почту
да увидела - почтарихи сургучную печать на брезентовый мешок ставят, просто
стоном застонала:
- Девки, девки, отправьте мое письмо! Я загадала: ежели сегодня уйдет,
судьба повернется лицом и к моему брату.
И упросила, умолила соплюх - открыли мешок.
Повеселевшая, сразу воспрянувшая духом, Лиза вышла на улицу.
Народу возле почты еще прибавилось.
Тут, возле почты, каждый день праздник. Каждый день кого-нибудь
встречают да провожают - семьями, компаньями, даже родами.
И первыми на этом празднике были, конечно, старухи. Запрудили
танцевальную площадку, задавили бревна на лужку, в затишке развалились. Этим
все едино, что свадьба, что похороны - лишь бы время убить, лишь бы языком
почесать.
Лизе позарез, сломя голову надо было бежать на телятник, а она стояла -
приросли ноги к земле. Стояла и вся в какой-то непонятной тревоге и ожидании
смотрела на задворки - на сосны, на недавно открытую чайную с большими
белыми окошками, из-за которой вот-вот должен вынырнуть почтовый автобус. А
когда почтовый автобус, старый, обтрепанный, насквозь пропыленный, подкатил
наконец к пестрой шумной толпе, она просто кинулась к нему.
И кого же она увидела, когда распахнулась дверца? Кто первый спрыгнул с
подножки автобуса?
Егорша... Ее бывший муж, от которого двадцать лет не было ни слуху ни
духу...
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован