Эксклюзив
Подберезкин Алексей Иванович
04 июля 2022
233

Главная особенность стратегии военно-силового противоборства западной военно-политической коалиции

В прошлом военная подготовка и военная теория строились на основе тщательного изучения всего лишь одной или двух кампаний. ... В физической области единственным неизменным фактором является то, что средства и условия непрерывно меняются[1]

Бэзил Лиддл Гарт, военный теоретик

 

Главная особенность стратегии западной военно-политической коалиции[2] – по отношению к субъектам и акторам ВПО, прежде всего, России и КНР, в «переходный период» заключается в интеграции двух методов: широкого использования всего спектра силовых мер и средств (не только военных) для внутриполитической дестабилизации и смены политических режимов и даже социально-экономических систем в странах-оппонентах, с одной стороны, и одновременной эскалации мер политико-дипломатического давления на эти режимы с тем, чтобы нейтрализовать их возможное (особенно силовое) противодействие. Синхронное воздействие на оппонента со стороны западной военно-политической коалиции означает синтезированную стратегию «силового принуждения», которая не предполагает прямого военного противоборства США и НАТО с Россией в силу огромных рисков.

Не случайно почти сразу же в начале конфликта на Украине в начале 2022 года ведущий специалист РЭНД Сэмюэл Сарап опубликовал в «Файнэншл Таймс» стать, представляющую по сути концепцию поведения Запада в конфликте на Украине Целесообразно привести основные рекомендации, которые сводятся к стратегии, рекомендуемой РЭНД правительству США, не случайно опубликованной в ведущей газете Запада в Европе[3]: Суть её вынесена в заглавие: «Беспокойство по поводу эскалации не должно мешать Западу жестко реагировать на действия России. Но можно предпринять шаги, которые могут снизить риски.

Во-первых, военное командование США и НАТО должно поддерживать имеющиеся у них каналы связи со своими российскими коллегами. Хотя многие существующие консультационные механизмы с Москвой были справедливо разорваны, эти связи необходимы, чтобы избежать просчетов (Примечательно, что в тот же день США начали подобные консультации – А.П.).

Во-вторых, на этапе активных боевых действий России эти каналы могут быть использованы для обеспечения дополнительной прозрачности – если это не подрывает оперативную безопасность – о характере переброски сил США и НАТО в союзные государства, граничащие с Украиной. В интересах США и их союзников, чтобы российские военные в то время, когда они действуют под экстремальным давлением, не были удивлены активностью НАТО и неверно истолковали развертывание войск у союзника как интервенцию на Украине.

В-третьих, Запад может использовать некоторые санкции, чтобы подтолкнуть Путина к отказу от его основной цели войны – обезглавливания украинского правительства и установления пророссийской марионетки. Использование ослабления санкций центрального банка, например, для принуждения к прекращению огня и урегулированию путем переговоров, не только сведет к минимуму человеческие страдания в Украине, но также может сигнализировать об ограниченности намерений Запада, давая понять, что санкции не направлены на свержение путинского режима.

В-четвертых, помощь украинским военным должна координироваться между союзниками, тщательно калиброваться и осуществляться вне поля зрения общественности. Военные лидеры США и их союзников должны учитывать опасения по поводу эскалации при принятии решения о том, что доставлять и как это доставлять. Путин втянул свою страну в неспровоцированную кровопролитную войну с соседом. Поскольку Запад налагает издержки, он должен делать это таким образом, чтобы избежать более широкой войны, которая привела бы к еще большим смертям и разрушениям».

 

НАТО –  основа более широкой проамериканской военно-политической коалиции

В последние годы мы наблюдаем как военно-политический союз НАТО трансформируется из регионального блока в глобальную военно-политическую коалицию, откровенно направленную не только против России, Китая, Ирана и КНДР, но и остальных стран, пытающихся сохранить свой суверенитет.

Конфликт на Украине в начале 2022 года сформировал запрос на новое осмысление роли «коллективного Запада» и НАТО в мире, его политики силового давления и эффективного противодействия такой политике. Представляется, что традиционное отношение к НАТО, сформированное в советский период, а, тем более, попытка его переосмысления в рамках либерально-демократической традиции, уже не объясняет многих особенностей в развитии этого блока. Тем более, когда такие особенности, вроде «политизации НАТО», создаются искусственно.

Развитие отношений западных государств в XXI веке превратилось под настойчивым влиянием США в формирование широкой западной военно-политической коалиции, в которой страны-члены НАТО составляют своего рода «костяк» этого союза. Другие развитые страны, прежде всего, Япония Австралия и Южная Корея, формируют «восточный фланг», а целый ряд союзников США – дополняют коалицию на двусторонней основе. В том числе и государства, которые нередко относят к категории нейтральных или неприсоединившихся стран. Численность участников этой коалиции вдвое превосходит численность стран-членов НАТО.

Как правило, голосование в ООН демонстрирует расстановку сил в рамках западной коалиции и тех стран, которые сохраняют свой суверенитет. Так, голосование в ООН по антироссийской резолюции (при жестком давлении и даже открытом подкупе и угрозам со стороны США) показывает следующие результаты, которые демонстрируют, что глобальная антироссийская коалиция в ООН, создаваемая США, столкнулась с серьезными проблемами. Такое мнение в статье для издания The National Interest высказал эксперт по международной проблематике Тед Карпентер. За резолюцию проголосовала 141 страна, против – пять. Однако Карпентер обращает внимание на большое количество воздержавшихся. "Поскольку США придают такое большое значение созданию подавляющей коалиции против Москвы, другим странам требуется определенное мужество, чтобы отказаться присоединиться к ней. И все же 35 стран отказались "умаслить" Соединенные Штаты и предпочли вместо этого воздержаться", – пишет аналитик. Для официального Вашингтона особенно тревожным знаком тот факт, что за резолюцию отказались голосовать ключевые страны Южной и Восточной Азии, прежде всего, Индия и Китай.

Эта глобальная коалиция вышла далеко за рамки региональной организации, обеспечивающей безопасность, превратившись в инструмент мировой политики Вашингтона. Агрессии США в Югославии, Ираке, Афганистане, Ливии и целом ряде других регионов были использованы в том числе и для отработки эффективности механизмов управления этой коалицией США. Яркий пример политики этой широкой военно-политической политики стратегия силового принуждения, используемая правящими кругами США против России последние десятилетия, в реализации которой в той или иной степени принимают участие порядка 60 государств.

Таким образом, к началу нового века США целенаправленно и настойчиво сформировали широкий проамериканский фронт государств, который обеспечил им достаточно широкую поддержку не только в отношениях с другими государствами, но и претензиях на мировую гегемонию.

Другая важная особенность стратегии западной военно-политической коалиции[4] – по отношению к субъектам и акторам ВПО, прежде всего, России и КНР, заключается в интеграции двух методов: широкого использования всего спектра силовых мер и средств (не только военных) для внутриполитической дестабилизации и смены политических режимов и даже социально-экономических систем в странах-оппонентах, с одной стороны, и одновременной эскалации мер политико-дипломатического давления на эти режимы с тем, чтобы нейтрализовать их возможное противодействие. Синхронное воздействие на оппонента со стороны всей западной военно-политической коалиции означает синтезированную стратегию «силового принуждения» западной военно-политической коалиции. По отношению к России эта стратегия приобрела откровенно русофобский характер, который проявляется практически во всех областях взаимоотношений – от спорта и культуры до дипломатии.

В идеале, по мнению США, такое сочетание двух силовых методов должно привести к созданию в странах-оппонентах Запада режима и такой политической элиты, которые были готовы отказаться от своего суверенитета, и, в конечном счете, от своих систем ценностей и идентичности в пользу неких «международных норм и правил»[5], а в действительности – норм и правил США. В итоге это бы означало, что даже изменение соотношения сил в мире было бы не в состоянии изменить существующий миропорядок, созданный в интересах США и их союзников в предыдущие десятилетия[6]. Именно это мы наблюдаем в политике США и «коллективного Запада» в отношении Югославии, Ирака, Ливии, Сирии и целого ряда других государств, где демонстративно не просто меняется правящая элита, но и уничтожаются её лидеры.

Если посмотреть на политические процессы последних лет практически во всех странах, включая союзников США и Великобритании, то там с разной степенью интенсивности реализуется именно эта универсальная стратегия силового принуждения. Как справедливо заметили российские политологи в отношении реализации этой стратегии, например, в Грузии, «Там удалось совершить переворот фактически в одну фазу: нарастить давление организованных групп, а политико-дипломатический прессинг (Запада) блокировал возможность властей по силовому решению проблемы»[7]. Ровно это же наблюдается в отношении руководителей и лидеров государств – от Милошевича до Путина.

Такая стратегия стала возможной только в результате резко изменившейся в мире стратегической обстановки в пользу западной военно-политической коалиции, когда вместо ОВД и СССР осталась ослабленная Россия с её союзниками, вынужденная фактически восстанавливать после 90-х годов свой суверенитет и параллельно обеспечивать безопасность в крайне неблагоприятных внешних условиях после демонстративно нанесенных Западом военных поражений Югославии, Ираку, Афганистану, Ливии и Сирии в 1999–2022 годы. Это развитие создало условия для формирования уникального временного промежутка трансформации однополярного мира в мир, контролируемый США именно с помощью созданной им широкой военно-политической коалиции. Этот «переходный период» рассматривается как период глобального применения стратегии силового принуждения в том числе (и прежде всего) в отношении государств, способных оказать эффективное силовое противодействие, – Китая, России, Ирана.

Естественно, что военные и иные возможности Китая, России, Ирана и ряда других стран (потенциально, с высокой степенью вероятности, – Индии, Пакистана, Бразилии, Индонезии) превращают такую стратегию в крайне рискованную стратегию, которая балансирует на грани войны и применения вооруженных силовых средств, чего, по мере возможностей, коллективный Запад будет стремиться избежать: созданная им широкая военно-политическая коалиция резко увеличивает силовые не военные возможности, например, внешнеполитической изоляции, использования санкций и других инструментов силового принуждения, которые могут помочь избежать неконтролируемой военной эскалации. Именно такой процесс наблюдался в отношении России в период 2008–2022 годов.

В том, чтобы контролировать военную эскалацию Западу может оказать реальное содействие то обстоятельство, что отличие «переходного периода» от других периодов в развитии военно-политической обстановки в мире (накануне Первой мировой и Второй мировой войн, в годы холодной войны и «однополярного мира») заключается в том, что это своего рода «точка бифуркации»[8], когда происходит чрезвычайно быстрая и качественная смена политических, военных и моральных представлений о возможностях применения военной силы и смена поколений ВВСТ и, как следствие, способов их использования. Такой «технический» результат вновь поставил не новый классический вопрос[9] о соотношении основных понятий «война» и «политика», который, как тогда казалось многим в 80-е годы прошлого века, был решен достаточно определённо в пользу «бессмысленности применения военной силы», чему были посвящены в те годы тысячи работ. Модная в те годы мысль о том, что «военная сила потеряла своё значение», повторялась многократно и на всякие лады самыми разными политологами, которые забывали, что она была справедлива при определенных условиях, которые, как говорил Бэзил Лиддл Гарт, «непрерывно меняются».

Приобретение военно-технологическое превосходства США в такой стратегии рассматривается в качестве обязательного условия её эффективности. Не случайно во всех официальных документах именно эти два принципа – военно-технологическое превосходство и сохранение «широкого союза» считаются основами американской внешней политики в мире.

Эти изменения создают иллюзию (а, может быть, отчасти, даже и реальность) того, что с помощью прямого, физического, применения военной силы можно решить накопившиеся международные проблемы – быстро и радикально, но, главное, относительно безопасно для нападающей стороны. Например, в отдельном регионе – Ближнем и Среднем Востоке, и даже Европе. Как это было в Югославии, Афганистане, Ираке, Ливии и Сирии, когда собственно физические и материальные потери США и их сателлитов были сведены к минимуму использованием подавляющего превосходства в воздушно-космических силах и применении ВТО.

Военная политика США в новом столетии именно вследствие такого перехода стала ясно ориентироваться на возможность глобального и прямого использования военной силы против самого широкого круга государств, включая «технологически развитых и обладающих военной мощью»[10].

«Старт» этому процессу был положен с самого исчезновения ОВД и СССР в начале 90-х годов, которое означало радикальное изменение в соотношении военных сил. Так, появление и быстрое развитие качественно нового состояния ВПО в этом направлении привело к первой послевоенной бомбардировке европейского государства – Югославии, – обеспечило победу в Афганистане США за 2 месяца, а в Ираке и в Ливии – за 1 месяц. С точки зрения развития стратегической обстановки (СО) в мире, у США не осталось даже потенциальных противников:  Китай сможет стать таковым только через 10–15 лет, да и только на удаленном от США ТВД, где и ему можно будет противопоставить Японию, Республику Корею и другие страны (и своего рода коалицию мини-НАТО). Исключение составляет Россия, которая (как показала спецоперация на Украине) способна оказать сопротивление не только на самых «верхних уровнях эскалации». В частности, не тоолольтко примеры (Осетия, Украина, Сирия) свидетельствуют о её эффективной способности противоборства в локальных конфликтах[11], но и полномасштабные операции весной 2022 года на Украине.

Эффективное использование ВКС и ВС в целом России в Сирии и на Украине фактически подтвердило эту закономерность как достаточно универсальное явление. Передислокация сил США и НАТО в Европе подтверждает этот факт. Там уже не гарантируют скорую победу на начальных этапах возможного военного конфликта, который планировали развязать на Украине под самыми разными предлогами, прежде всего, за счет украинского народа, ЧВК и разного рода «облачных противников», собранных по всему миру.

Бурное развитие технологий, в том числе информационных, создало на Западе иллюзию «технологического превосходства», плодами которого,  стали пользоваться прежде всего в США. Приход к власти в США  Д.Трампа намертво закрепил эту тенденцию, и до этого существовавшую десятилетия, сделав её безальтернативной, – технологическое лидерство в военной области, всегда бывшее приоритетов в политике США (даже при старой политике сохранения стратегического сдерживания), стало формально закрепленной целью внешней и военной политики[12]. Так, в концепции развития ПРО, озвученной в декабре 2018 года, стратегическое сдерживание не упоминается вообще ни разу, а ядерные силы достаточно откровенно ориентируются на нанесение первого «разоружающего» удара.

Дж. Байден и его союзники по НАТО добавили к этой концепции свои информационно-когнитивные и социально-культурные концепции, закрепляющие (как им кажется) «цивилизационное лидерство Запада». На деле эти концепции уже превратились в откровенную русофобскую политику, не скрывающую ненависти к народам России. Это же стало ментальным и когнитивным «обоснованием» допустимости силовой политики в отношении России. Более того, использования против неё любых средств вооруженного насилия. Превращение Украины во враждебное России государство шло последние 30 лет, но стало стремительно усиливаться после переворота в Киеве 2014 года. За эти 8 лет продолжалась агрессия против народных республик и фактически игнорировались Минские переговоры. На территории Украины была создана военная инфраструктура (базы, пункты переподготовки, склады ВВСТ) НАТО и проведена подготовка к военной операции против России. Цель – использование ресурсов страны против суверенитета России и её развала.

Предложения России, сделанные в декабре 2021 года по укреплению европейской безопасности и созданию гарантий, были просто-напросто проигнорированы Западом. Таким образом, Россия встала перед фактом планируемого военного нападения, которым могло угрожать НАТО в целях усиления шантажа и силового давления. Военная операция Украины против республик ДНР и ЛНР, которая должна была начаться в конце февраля, стала бы первым этапом такого нападения. Следующими целями неизбежно стал бы Крым, Ростовская область, Краснодарский край.

На территории Украины планировалось разместить ударные наступательные вооружения, используя для этого созданную инфраструктуру страны, – оперативно-тактические ракеты и фронтовую авиацию, а также РСЗО большой дальности.

Таким образом, с точки зрения военной безопасности военная угроза для России стремительно нарастала, более того, становилась неотвратимой. Руководство РФ оказалось в ситуации, когда оно было вынуждено принимать военные меры для ликвидации этой угрозы. Поэтому главная цель специальной операции будет полная ликвидация военной инфраструктуры Украины, которая в настоящее время систематически уничтожается силами ВКС России.

Политика санкций Запада, отнюдь не была инициирована в феврале-марте 2022 года, более того, она не была начата даже в 2014 году, но фактически никогда не заканчивалась с советских времен – ограничения на сотрудничество и поставки технологий продолжали сохраняться все эти года, а после конфликта на Кавказе произошла их активизация.

Более того, при любом развитии отношений России с Западом эта политика санкций продолжала бы усиливаться. Её цель – ослабление конкурента и подчинение России. При этом, политика носит очевидно общий (двухпартийный для США) и коалиционный (для всех проамериканских стран) характер во всех областях – от культуры и спорта до военно-технического сотрудничества. Не зависимо от развития событий на Украине, политика санкций в отношении России только усиливалась бы.

Надо признать, что за независимость и безопасность придется заплатить определенную цену. В том числе и в социально-экономической области, но правительство сделает максимум для того, чтобы эта цена была как можно меньше. Уже сегодня принимаются срочные меры, чтобы минимизировать последствия таких санкций.

Надо также понимать, что на Западе прекрасно осознают негативные последствия контрмер Росси и будут стремиться из минимизировать, что маловероятно. Поэтому санкционная политика и её последствия будут крайне неудобны для руководства США, Франции и других стран, которые после преодоления информационного созданного психоза попытаются их минимизировать и вернуться к сотрудничеству

Если посмотреть на политические процессы последних лет практически во всех странах, включая союзников США и Великобритании, то там с разной степенью интенсивности реализуется именно эта стратегия. Как справедливо заметили молодые российские политологи в отношении реализации этой стратегии в частных случаях на окраине и в Грузии, «Там удалось совершить переворот фактически в одну фазу: нарастало давление организованных групп, а политико-дипломатический прессинг блокировал возможность властей по силовому решению проблемы»[13].

Такая стратегия стала возможной только в результате резко изменившейся в мире стратегической обстановки в пользу западной военно-политической коалиции, когда вместо ОВД и СССР осталась ослабленная Россия с ненадежными союзниками, вынужденная восстанавливать свой суверенитет и параллельно обеспечивать безопасность в крайне неблагоприятных внешних условиях после демонстративно нанесенных Западом военных поражений Югославии, Ираку, Афганистану, Ливии и Сирии в 1999–2014 годы. «Переходный период» рассматривается как период глобального применения этой стратегии силового принуждения в том числе (и прежде всего) в отношении государств, способных оказать эффективное силовое противодействие, – Китая, России, Ирана. Естественно, что военные и иные возможности Китая, России, Ирана и ряда других стран (потенциально, с высокой степенью вероятности, – Индии, Пакистана, Бразилии, Индонезии) превращают такую стратегию в рискованную стратегию, которая балансирует на грани войны и применения вооруженных силовых средств, чего, по мере возможностей, коллективный Запад будет стремиться избежать: созданная им широкая военно-политическая коалиция резко увеличивает силовые не военные возможности, например, внешнеполитической изоляции, использования санкций и других инструментов силового принуждения, которые могут помочь избежать неконтролируемой военной эскалации.

В том, чтобы контролировать военную эскалацию Западу может оказать реальное содействие то обстоятельство, что отличие «переходного периода» от других периодов в развитии военно-политической обстановки в мире (накануне Первой мировой и Второй мировой войн, в годы холодной войны и «однополярного мира») заключается в том, что это своего рода «точка бифуркации»[14], когда происходит чрезвычайно быстрая и качественная смена политических, военных и моральных представлений о возможностях применения военной силы и поколений ВВСТ и, как следствие, способов их использования. Эти изменения создают иллюзию (а, может быть, отчасти, даже и реальность) того, что с помощью прямого, физического, применения военной силы можно решить накопившиеся международные проблемы – быстро и радикально, но, главное, относительно безопасно для нападающей стороны. Как это было в Югославии, Афганистане, Ираке, Ливии и Сирии, когда собственно физические и материальные потери США и их сателлитов были сведены к минимуму использованием подавляющего превосходства в воздушно-космических силах и применении ВТО. Военная политика США в новом столетии именно вследствие такого перехода стала ясно ориентироваться на возможность прямого использования военной силы же против широкого круга государств, включая «технологически развитых и обладающих военной мощью»[15].

Условно, начало этому процессу было положено с исчезновением ОВД и СССР в начале 90-х годов, которое означало радикальное изменение в соотношении военных сил. Так, появление и быстрое развитие качественно нового состояния ВПО в этом направлении привело к первой послевоенной бомбардировке европейского государства – Югославии, – обеспечило победу в Афганистане США за 2 месяца, а в Ираке и в Ливии – за 1 месяц. С точки зрения развития СО в мире, у США не осталось даже потенциальных противников: Китай сможет стать таковым только через 10–15 лет, да и только на удаленном от США ТВД, где и ему можно будет противопоставить Японию, Республику Корею и другие страны (и своего рода коалицию мини-НАТО); Россия способна оказать сопротивление только на самых «верхних уровнях эскалации», а частные примеры (Осетия, Украина, Сирия) свидетельствуют только о её эффективной способности противоборства в локальных конфликтах[16].

Использование ВКС России в Сирии фактически подтвердило эту закономерность как достаточно универсальное явление, плодами которого, однако, стали пользоваться прежде всего США. Приход к власти в США Д.Трампа закрепил эту тенденцию, сделав её безальтернативной, – технологическое лидерство в военной области, всегда бывшее приоритетов в политике США (даже при старой политике сохранения стратегического сдерживания), стало формально закрепленной целью внешней и военной политики[17]. Так, в новой концепции развития ПРО, озвученной в декабре 2018 года, стратегическое сдерживание не упоминается вообще ни разу, а ядерные силы достаточно откровенно ориентируются на нанесение первого «разоружающего» удара.

Такой «технический» результат вновь поставил не новый классический вопрос[18] о соотношении основных понятий «война» и «политика», которые, как казалось многим в 80-е годы прошлого века были решены достаточно определённо в пользу «бессмысленности применения военной силы», чему были посвящены в те годы тысячи работ. Модная в те годы мысль о том, что «военная сила потеряла своё значение», повторялась многократно и на всякие лады самыми разными политологами, которые забывали, что она была справедлива при определенных условиях, которые, как говорил Бэзил Лиддл Гарт, «непрерывно меняются».

Именно такое очередное изменение внешних условий произошло в ХХI веке, когда ВПО стало формироваться во многом под влиянием одного из лидеров, превратившихся в новом столетии в безусловного военно-технологического лидера – США. При этом общее правило военной науки, когда средства и способы военных действий зависят от уровня развития экономики (и технологий) и общества, – в полной мере проявляются и в настоящее время: мы ежедневно становимся свидетелями бурных достижений военно-технической революции, которые качественно меняют наши представления о средствах ведения войны и способах ведения войн и конфликтов (только за последнее десятилетие появились КР большой дальности и точности, гиперзвуковые ЛА, ударные беспилотники, роботизированная бронетехника и т. д.)[19]. Но это общее правило во многом реализуется именно под влиянием США и их союзников, которые заняли лидирующие позиции в наращивании военных потенциалов в новом столетии, «задавая темп» производством и торговлей ВВСТ (более 75% мирового производства и торговли).

Известно, что при самом лучшем стратегическом планировании остаётся до конца недооцененное влияние двух групп факторов[20]:

– во-первых, объективных факторов и тенденций, а,

– во-вторых, субъективных, личностных факторов. Так, среди объективных факторов наиболее влиятельным выделяется технологический фактор.

Например, как считает PW, среди объективных факторов могут быть следующие пять ведущих, основных, которые окажут неизбежно влияние на развитие политики отдельных ЛЧЦ, центров силы, их коалиций и отдельных государств:

– развитие технологий;

– демографические изменения;

– сдвиги в расстановке экономических сил;

– изменения в области климата и ресурсов;

– процессы урбанизации.

[21]

Не ясно влияние, например, очень влиятельного сегодня экологического фактора на развитие ВПО, хотя предположений, в т. ч. футуристических, – множество. Очевидно также, что появление технологий гиперзвука и БЛА откровенно провоцирует государства на ведение военных действий. Не менее провокационны и изменения в соотношении экономической мощи, которые ведут к радикализации не только экономических, но и торговых, и политических отношений: «торговые войны» Д. Трампа в 2018 году с КНР и другими странами прямо провоцируют обострение политических отношений в мире.

Как показал военный конфликт на Украине 2022 года, важны также и субъективные, в особенности информационные и когнитивные особенности, подготовки и принятия политических решений. Так, если речь идёт об информационных технологиях и социальных сетях, то яркие примеры – попытки обвинить Россию во влиянии на выборы в США и Германии, в поддержке радикальных групп и пр. действия в киберпространстве, – стали фоном всей внешней политики США и Запада в 2016–2018 годы. Но особенно ярко роль интернета и социальных сетей в военно-силовом конфликте проявилась во время боевых действий на Украине и вокруг неё.

Следует особо отметить, что во всех возможных вариантах предложенного сценария отношений западной ЛЧЦ с другими ЛЧЦ усиливается силовой (в особенности информационный и кибернетический) и военно-прикладной компонент, доля которого среди других средств взаимодействия неуклонно растет. Это хорошо видно даже на краткосрочной динамике отношений США с Россией и КНР в 2018-2022 годах, которые характеризуется сознательной политической эскалацией. Достаточно привести примеры с регулярными попытками США обвинить российских и китайских хакеров во «взламывании» информационных ресурсов, публикации «специальных» докладов и пр. информационных действиях.

Информатизация экономики и политической жизни привела к тому, что именно эта тенденция стала отражать прежде всего общую направленность развития МО и ВПО в мире, которую можно коротко охарактеризовать как «эскалацию» информационной политики «силового принуждения» США[22]. В ходе конфликта на Украине в 2022 году эта тенденция стала ведущей. Эта силовая информационная (дезинформационная) политика постепенно легализовалась в политике «новой публичной дипломатии», где собственно политико-дипломатические меры зачастую заменяются информационно-силовыми и даже информационно-военными[23].

Информационно-силовая политика изменила и свой пространственный охват. В последние два десятилетия отмечается резкий всплеск военных конфликтов низкой и средней интенсивности, которые несут в себе не только потенциальную угрозу перерастания в крупные, глобальные конфликты. Примечательно, что все без исключения международные конфликты и войны последних лет имели перед своим началом фазу «информационных войн». Особенно заметным впервые это стало перед бомбардировкой Югославии, когда США и НАТО создали специальный комитет по информационной подготовке к войне. В дальнейшем эта практика стала принципом действий западной военно-политической коалиции, выделяя следующие подготовительные этапы, которые отчётливо прослеживаются во всех конфликтах США:

– этап критики правящего режима;

– этап поддержки недовольных;

– этап официальной информационно-пропагандистской поддержки;

– этап информационно-политической поддержки (включая международные организации);

– наконец, этап военно-информационных действий.

Все эти этапы, например, хорошо видны на примере политики США по отношению к Венесуэле и её законному правительству, когда самый последний этап начался с провокаций на границе и нарушении деятельности электрических сетей. Это, естественно, отразилось на общем состоянии в мире, когда ВПО стала характеризоваться наличием большого числа постоянно существующих и новых конфликтов и войн. Так, в докладе немецкого института «Глобальный барометр. 2012», например, подтверждались следующие тенденции, из которых видно, что конфликты «низкой и «средней» интенсивности существенно увеличились в последние годы[24].

Разрастание численности, интенсивности и длительности конфликтов резко увеличилось после 1990 года, когда, как казалось, закончилась холодная война, исчезли идеологические противоречия и мир превратился в «однополярную» структуру, которую полностью контролировали США.

Умиротворения и всеобщего благоденствия, как и отказа от политики силы, не произошло. Произошло обратное: господство США усилило напряженность и интенсивность применение военной силы. Более того, перенесло эту напряженность из области идеологии в область межцивилизационных отношений, о которых ещё С.Бжезинский говорил как о более конфликтных и бескомпромиссных. По сути дела современная политика в мире, но особенно в Евразии это больше цивилизационно-ценностное мировое противоборство, все более приобретающее уже не только силовые, но и вооруженные черты, а не простое соперничество государств, о котором в свое время говорили достаточно много[25].

Не случайно и то, что число конфликтов высокой интенсивности «растёт медленнее», чем другие конфликты. Военные и экономические риски становятся в XXI веке слишком высоки, а их эффективность – сомнительна. Поэтому, предпочтение отдается «гибридным» войнам – прежде всего, сетевым и сетецентрическим, «proxy», война, когда собственно агрессор скрывается за спиной управляемых им субъектов МО – как государств, так и негосударственных акторов. Кроме того, относительное равновесие военных сил в мире, сложившееся ещё в ХХ веке, оказывало сдерживающее влияние на политику США. Последние войны в Ираке, Афганистане, Сирии, Йемене 2012–2018 годов ясно показывают, что эффективность выше, когда воюют «союзники» западной коалиции. Именно такой подход характерен и для развития конфликта на Украине в 2014–2022 годах. Если бы, допустим в него прямо вмешались ВС США и НАТО, то они получили бы решительный отпор внутри самой Украины, а русофобская политика превратилась бы в антиамериканскую.

Сказанное означает, что изменение направления в развитии сценариев или их вариантов МО имеет для эволюции ВПО и планов военного строительства в России до 2025 годов очень важное, даже приоритетное значение, ибо отражает коренные изменения не только в фундаментальном характере МО и ВПО, но и в военной организации, военном планировании и военном строительстве. Такие изменения можно отчасти предусмотреть и даже сознательно запланировать, если внимательно анализировать эволюцию развития МО, а также пытаться прогнозировать ее последствия.

Не случайно, что ещё в феврале 2015 года Б. Обама, презентуя конгрессу США новый вариант Стратегии национальной безопасности, подчеркнул смещение акцентов в военной политике страны с сухопутных крупных операций на другие формы использования военной силы: неудачи в военной области потребовали корректив во внешнеполитической стратегии. Это – пример того как не только изменения в МО воздействуют на ВПО, но и наоборот – изменения в ВПО и даже конкретной СО влияют на международную обстановку в глобальном масштабе. Д. Трампу потребовалось время, чтобы избавиться от этого «синдрома Б. Обамы» в отношении военной силы, а Дж. Байден уже воспаринял это как сложившуюся стратегию.

Вот почему необходимо тщательно следить за развитием других возможных сценариев развития МО и вытекающих из них вариантов ВПО, которые неожиданно могут превратиться в наиболее вероятный сценарий, конкретизированный к отдельной стране. Как это произошло, например, в Белоруссии и Казахстане. То, что он пока что остается гипотетическим, не должно вводить в заблуждение: смена технологических парадигм, особенно в области информатики и связи, может неожиданно, «вдруг», привести к появлению нового варианта или даже сценария развития ВПО.

Более того, как показывает история, мы не можем даже категорически точно прогнозировать развитие отношений между государствами с совпадающими стратегическими интересами и с близкими социально-политическими системами. Так, Китай, помогавший Северному Вьетнаму много лет в войне с США, уже через несколько лет напал на своего союзника, развернув полномасштабную войсковую операцию, а бывшие страны Социалистического содружества в течение нескольких лет перешли из категории «союзники» в категорию «противников». Необходимо помнить, что политические «намерения» меняются значительно быстрее чем «интересы», а тем более «потенциалы».

В «переходный период» предусматривается, что западная военно-политическая коалиция сможет к 2023–2025 годам модернизировать свой военный потенциал таким образом, чтобы использовать его в серии ограниченных локальных конфликтов от Юго-Восточной Азии до Европы. На это указывают многие программы, в частности, развертывании на судах ВМС США и их союзников разных типов ВТО, что вынуждает Россию поступать аналогичным образом.


_______________________________________

[1] Бэзил Лиддл Гарт. Стратегия непрямых действий. М.: АСТ, 2018, с. 25.

[2] В период после завершения холодной войны фактически сложилась вокруг США широкая коалиция, в которую кроме стран-членов НАТО фактически вошли и целый ряд других, в том числе нейтральных, государств, в частности, Швеции, Швейцарии, Финляндии и др.

[3] Сарап С. Беспокойство по поводу эскалации не должно мешать Западу жестко реагировать на действия России. Но можно предпринять шаги, которые могут снизить риски. РЭНД// Файнэншл Таймс, 02.03.2022 // https://www.rand.org/blog/2022/03/ensuring-russias-war-with-ukraine-doesnt

[4] В период после завершения холодной войны фактически сложилась вокруг США широкая коалиция, в которую кроме стран-членов НАТО фактически вошли и целый ряд других, в том числе нейтральных, государств, в частности, Швеции, Швейцарии, Финляндии и др.

[5] Ильницкий А.М. Ментальная война России // Военная мысль, 2021, № 8, сс. 29–33.

[6] См. подробнее: Боброва О., Подберёзкин А. Политико-правовые вопросы противодействия проявлениям, направленным на подрыв основ государственности Российской Федерации / Эл. ресурс: сайт ЦВПИ «Евразийская оборона», 30.08.2021 / http://eurasian-defence.ru/?q=eksklyuziv/politikopravovye-voprosy

[7] Манойло А.В., Стригунов К.С. Технологии неклассической войны. Генезис. Эволюция. Практика. М.: Горячая линия – Телеком, 2020, с. 107.

[8] Бифуркация – зд.: разделение на две («би» – два) ветки чего-либо, что обозначает два качественно отличных варианта развития предстоящих событий. Применяется для определения происходящих изменений, перестроек, метаморфоз. Например – бифуркация рек – разделение устья реки на две ветви.

[9] См., например: Шапошников Б.М. Мозг армии. М.: Общество сохранения литературного наследия, 2015, с. 653.

[10] Подберёзкин А.И., Подберёзкина О.А. Политика санкций как часть политики «силового принуждения» // Обозреватель, 2018. № 11, сс. 7–8.

[11] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Оценка и прогноз военно-политической обстановки. М.: Юстицинформ, 2021. 1080 с.

[12] Подберёзкин А.И., Жуков А.В. Оборона России и стратегическое сдерживание средств и способов стратегического нападения вероятного противника // Вестник МГИМО-Университет, 2018, № 6, сс. 142–143.

[13] Манойло А.В., Стригунов К.С. Технологии неклассической войны. Генезис. Эволюция. Практика. М.: Горячая линия – Телеком, 2020. 378 с., с. 107.

[14] Бифуркация – зд.: разделение на две («би» – два) ветки чего-либо, что обозначает два качественно отличных варианта развития предстоящих событий. Применяется для определения происходящих изменений, перестроек, метаморфоз. Например – бифуркация рек – разделение устья реки на две ветви.

[15] Подберёзкин А.И., Подберёзкина О.А. Политика санкций как часть политики «силового принуждения» // Обозреватель, 2018. № 11, сс. 7–8.

[16] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Оценка и прогноз военно-политической обстановки. М.: Юстицинформ, 2021. 1080 с.

[17] Подберёзкин А.И., Жуков А.В. Оборона России и стратегическое сдерживание средств и способов стратегического нападения вероятного противника // Вестник МГИМО-Университет, 2018, № 6, сс. 142–143.

[18] См., например: Шапошников Б.М. Мозг армии. М.: Общество сохранения литературного наследия, 2015, с. 653.

[19] Естественно, что США беспокоит возможность использования этих новейших систем третьими странами, что иногда формально приводит к поддержке инициатив, например, об ограничении некоторых систем и видов ВВСТ, которые не выгодны США. См.: Strategic Consequences of Hypersonic Missile Proliferation. Report NSRD RAND. Wash. 2019, 133 p.

[20] Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХХI веке. М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018, сс. 461–562.

[21] Tech breakthroughs megatrend: how to prepare for its impact / Tech breakthroughs megatrend.pdf / www.pwc.com/gx/en/issues/technology/tech-breakthroughs-megatrend.html, p. 1 / URL: https://docviewer.yandex.ru/view/35247875/?

[22] См.: Подберёзкин А.И. Раздел «Взаимодействие официальной и публичной дипломатии в противодействии угрозам России». В кн.: Публичная дипломатия: Теория и практика: Научное издание. Под ред. М.М. Лебедевой. М.: «Аспект Пресс», 2017, сс. 36–53.

[23] Подберёзкин А.И., Жуков А.В. Оборона России и стратегическое сдерживание средств и способов стратегического нападения вероятного противника // Вестник МГИМО-Университет, 2018, № 6, сс. 144–145.

[24] Conflict Barometer. 2012 / Heidelberg Institute for International Conflict. 2013, p. 2.

[25] Подберёзкин А.И. Боришполец К.П., Подберёзкина О.А. Евразия и Россия. М.: МГИМО (У), 2014, с. 22.

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован