19 декабря 2001
121

ХОЛОДНЫЕ БЕРЕГА



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Сергей Лукьяненко
ХОЛОДНЫЕ БЕРЕГА

Роман.

Часть первая.
Печальные Острова.


Глава первая, в которой я делаю выводы и пытаюсь в них поверить.

Плеть в руках надсмотрщика казалась живой. Она то спала, прикорнув на
мускулистых, поросших курчавым рыжим волосом руках, то лениво
потягивалась, едва не касаясь плеч каторжников, то, рассвирепев,
начинала бросаться из стороны в сторону, посверкивая крошечным медным
наконечником.
И лицо надсмотрщика, всегда скучное и безучастное, будто говорило --
это не я, не я, без обид, ребята! Она, она -- что хочет, то и творит...
-- Ну, разбойнички, душегубцы... бунтовать будем?
Нестройный хор голосов ответил что нет, никак не собираемся.
Надсмотрщик выдавил улыбку:
-- Хорошо, радуете старика...
Для надсмотрщика он и впрямь был стар -- лет сорок, пожалуй. Редко до
таких лет доживают на его работе -- кого придушат цепью, кого затопчут
ногами, а кто и сам уйдет, подкопив деньжат, от греха подальше. Лучше уж
маршировать в строю, или бродить по ночным улицам в худой кирасе
стражника, чем иметь дело с десятком-другим готовых на все негодяев.
Но этот, с укоренившимся прозвищем Шутник, был слишком осторожен,
чтобы попасть в руки отчаявшегося, и достаточно умен, чтобы не злить без
нужды весь этап. Велик ли труд -- разобраться, кто виноват, прежде чем
пустить в ход плеть, или прикрикнуть на кашевара -- чтобы из
недоворованных остатков провианта сумел сготовить что-то съедобное?
А нет... не каждый это понимает. Вот и вспыхивают в трюмах кораблей
такие безумные бунты, после которых растерянные офицеры и следов не
находят от свирепых, здоровенных бугаев. И остается одно -- вешать
каждого третьего, хоть и это угомонит каторжников лишь на время.
-- А ты, Ильмар? Еще не разобрался с замками?
Тяжелая рука опустилась мне на плечо. Ох, здоров Шутник! Не хотел бы
я его рассердить -- даже без цепей.
-- Что ты, Шутник. Не по зубам они мне.
Надсмотрщик, нависший над моей койкой -- почетной, носовой, с одним
только соседом, -- осклабился.
-- Это верно, Ильмар... верно. Только у тебя за зубами еще и язык
есть. А? Может, есть у тебя Слово, а на то Слово -- связка ключей
прицеплена?
На миг его глаза стали жесткими, буравящими. Опасными.
-- Будь у меня Слово, Шутник, -- тихо сказал я, -- не болтался бы
вторую неделю в этой вони.
Шутник размышлял. Потолок в трюме был низкий -- чего уж тут, зачем
для каторжников стараться, и он невольно горбился, чтобы не задеть
болтающийся прямо над головой фонарь.
-- Тоже верно, Ильмар. Значит, судьба твоя -- дерьмо нюхать.
Он наконец отошел, и я перевел дух.
Дерьмо -- не беда. И не такое терпели. Другое дело -- рудничную вонь
нюхать, вот от нее можно и вовсе дышать разучиться.
Надсмотрщик вышел, повозился с засовом, и забухал сапогами по трапу.
Трюм сразу ожил. Шутник не из тех, кто делает вид, что уходит, а потом
подслушивает под дверью.
-- Куда колоду дел, Плешивый? -- заорал Локи, карманник, залетевший
на каторгу по какой-то злой усмешке судьбы. По всем законам полагалась
ему разве что хорошая плеть, да может, еще отсечение пальца. А вот нет
-- не приглянулся судье, или вспомнил тот подружку, которой на базаре
карманы обчистили -- и все. Плыви к Печальным Островам, надейся, что
молодость поможет протянуть три отмеренных года. Впрочем Локи не унывал
-- такие никогда не унывают. Свое прозвище в честь древнего северного
бога проказ он получил не зря...
-- А ты поищи, ты же у нас мастер, -- хмуро отозвался Плешивый,
мелкий чиновник, угодивший к нам за казнокрадство. Все ясно, сегодня не
его масть...
В дальнем углу Волли-сладкоголосый затянул прерванную появлением
надсмотрщика песню. Длинный язык довел его до каторги, но выводов он из
того не сделал. Что говорить, третий раз сажают, а Волли честно
вкалывает полгода -- больше за крамолу не дают, и принимается за старое.
-- Сборщик сказал -- новый налог,
Что ж, заплачу, я отвечал...
Голос у него был и впрямь хорош, и дерзости хватало, но вот больше
ничего за душой певец не имел. Наверное, ему рукоплескали в селах и
кварталах ремесленников... впрочем, он иной славы и не искал. Я лениво
слушал про то, какой именно продукт герой песенки собрал в большую
корзину, за что этот продукт выдал, и как оплошал тупой сборщик налогов,
вывалив содержимое корзины в общий воз с податями.
Пел бы лучше чужие песни, дурак... Про любовь, про лунную дорожку на
воде, про потаенное Слово. Жил бы безбедно, и людей бы радовал.
-- Новую! -- завопил Локи. Ему сегодня везло. Может виной был фарт, а
может ловкие пальцы. Интересно, на что играют -- на пайку, на дежурство,
на интерес?
-- Хватит, -- глядя в покачивающийся деревянный потолок, сказал я.
Потолок поскрипывал -- кто-то ходил по палубе. -- Наигрались. Спать
пора.
-- Ильмар, да ладно тебе... -- неуверенно начал Локи.
-- Хватит, я сказал!
Командовать двумя десятками балбесов мне особенно не улыбалось. Но
пришлось этим заняться -- иначе власть в трюме держал бы Славко-дубина,
самый натуральный душегуб, пойманный прямо у свежего трупа. Сто кило
мускулов и костей, и чуть-чуть мозгов под крепким лбом. Я от души
надеялся, что в рудниках его случайно придавит груженной вагонеткой. Сам
бы поспособствовал, вот только нет у меня желания под землю лезть.
Значит -- завтра придется изворачиваться. Ловчить, убегать, таиться.
Доказать, что не зря слыву самым ловким вором во всей Державе. Из шахты
не очень-то убежишь -- вся надежда на короткий путь из порта в горы.
Надо выспаться...
Я встал и затушил фитиль в фонаре. Запахло горелым маслом. В темноте
сразу стал слышен плеск волн за бортом, будто слух обострился.
Поскрипывали койки, кое-кто торопливо бубнил положенные вечерние молитвы
Искупителю, Волли вполголоса допевал песню -- не умел он останавливаться
посередине, я даже и окликать его не стал.
-- А вот у меня однажды была девка... -- Славко затянул обычную
вечернюю историю. На каторге о женщинах лучше не говорить -- к концу
второй недели народ распаляется, и начинаются непотребства. Но Славко я
не перебивал -- все его истории были такие тупые и тошнотворные, что
действовали лучше лекарского брома, который положено было добавлять в
наше пойло. Распалялся от них только сам Славко, причем так лихо, что на
второй день я посоветовал Шутнику поменять народ на койках. Теперь рядом
со Славко-дубиной лежал молчаливый здоровенный верзила из какой-то, еще
древними богами забытой, руссийской деревеньки. Как попал в Державу, где
научился разговору, за что на каторгу угодил -- не знаю. Парень он был
неплохой, а мускулами -- еще покрепче Славко. Кажется, дома кузнецом
был. Одна беда -- очень уж инертный, погруженный в свои мысли. За
себя-то постоит, а вот народ в порядке не удержит. Мальчишку, который
поначалу оказался рядом с душегубом, я от греха подальше поместил на
койку над своей -- хоть и есть у старшего по этапу право жить с
комфортом, но так оно спокойнее будет. И кажется, в тот миг и посмотрела
на меня Сестра-Покровительница с заоблачных высот... верно я сделал, ох
как верно.
-- А на третий день, когда поставили ее свинарник чистить, я и
подошел, вроде как невзначай... -- захлебываясь, бубнил Славко. --
Юбки-то она задрала выше колен, чтоб не извозить, а я как подкрадусь...
-- Как про женщин говоришь! -- с тоской и глухой яростью воскликнул
верзила-кузнец. Это у него было больное место, видно в диком краю до сих
верховодили бабы -- и душегубу приходилось постоянно выкручиваться.
-- Как? -- с наивной звериной хитростью спросил Славко. -- Хорошо
говорю! Красивая была баба!
-- Женщина!
-- Ну, женщина... Юбки, говорю, задрала...
-- Нельзя так говорить!
-- Почему ж нельзя? -- искренне поразился Славко. -- Ноги у нее
красивые были. Морда...
-- Лицо!
-- Лицо, лицо... Лица -- никакого, а ноги -- да! Можно ведь говорить
-- что женщина красивая?
-- Можно, -- поразмыслив сказал кузнец. -- Это -- хорошие слова.
-- А что мор... лицо у нее красивое?
-- Можно...
-- А что ноги красивые?
-- Тоже можно... -- растерянно признал кузнец.
-- Так я и говорю, ноги у нее -- во! Я сзади-то подкрался, да и
шлепнул... любя. Она как растянулась, для вида сердится, а сама мор...
лицо протирает, и улыбается!
Захихикал Плешивый, видно для городского чиновника первобытный
идиотизм Славко был очень забавен. Чувства юмора он не терял, не без
оснований надеясь пересидеть два отмеренных года на непыльной работке
счетовода. Проблем с ним оказалось куда меньше, чем ожидал, и потому я
Плешивого немножко оберегал от опасностей.
Кто-то из каторжников, в очередной раз обманутый в лучших ожиданиях,
смачно плюнул. Спросил:
-- Что у тебя, Славко, все истории про то, как баба в грязь падает...
или еще куда похуже?
-- Да нравится мне, когда ба... женщина к матушке-земле поближе, --
чистосердечно признался душегуб. -- Самое оно...
-- Ладно, всем спать! -- я счел за благо вмешаться. Кузнец мог все же
воспринять слова душегуба оскорблением для женского пола и придушить
дурака прямо в койке. Дело-то, конечно, хорошее, но не корабле же!
Шутник так бедолагу отделает -- кровью харкать будет...
-- Не прав ты, Ильмар, ой не прав! -- хитренько, как ему казалось,
произнес Славко. -- Ребятам байку послушать интересно, а ты командуешь.
Но поддержки он не нашел. Никого уже его байки не развлекали. Ха...
под старшего копать пытается. Не с его умишком...
-- Заткни пасть! -- гаркнул я, и кузнец охотно добавил:
-- А то я заткну! Неправильно ты говоришь, сердцем чую!
Душегуб мгновенно заткнулся, и наступила благодатная тишина. Скрипели
койки, порой прогибалась под чьими-то шагами палуба, стучали в борта
волны. Суденышко маленькое, для быстрого тюремного клипера полного этапа
не набрали. Потому и плыли так долго.
Я лежал, кутаясь в куртку, иногда машинально разминая пальцы --
словно собирался немного поколдовать над замком. Тьма была кромешная --
огонек паршивого фитиля давно дотлел, а иллюминаторов нам не положено.
Спать бы и спать... вот только нельзя.
Или мне начала по ночам мерещиться всякая чушь, или...
Вот!
Нет, не показалось!
Я услышал, как надо мной едва-едва слышно звякнул металл. И пусть
другие посчитают, что это гремит бронзовая цепь -- уж я-то знаю, какие
звуки издает замок, когда в нем пытаются ковыряться куском стали.
Весь расслабившись, я лежал, и мысленно шептал благодарения
Сестре-Покровительнице. Не оставила в беде глупого братца, не загнала
под землю на семь нескончаемых лет! Сестра, как вернусь на Солнечный
берег -- приду в храм, упаду в ноги, ступни мраморные целовать буду,
пять монет на алтарь положу -- хоть и знаю, ни к чему ей деньги, все в
карман священника попадет. Спасибо, Сестра, послала удачу мне,
неумелому!
Ай да мальчишка!
Пронес, пронес на корабль с этапом железо!
И где только прятал -- досмотрщик ведь был умелый, в такие места
заглядывал, что и вспомнить противно. А все равно -- пронес!
Целую неделю я трюм проверял, нет ли подарочка от прежнего этапа, нет
ли случайного гвоздя в досках, за всеми приглядывал -- только на пацана
внимания не обращал. Не знал, в ком моя удача!
Да и кто бы знал?
Мальчишка как мальчишка, едва вошел в возраст, чтобы по эдикту `Об
искоренении младенческого злодейства` на каторгу загреметь. То ли
карманы кому-то важному обчистил, то ли в дом залез -- молчаливый
оказался паренек, сам ничего не рассказывал, а расспросы я первым делом
пресек -- не положено!
Может проглотил железяку загодя? Нет, не мог, первые три дня я глаз
не спускал с параши, все следил, не роется ли кто в своем дерьме.
Значит и впрямь -- Сестра удачу послала.
Кто-то вскрикнул сквозь сон, может шахту представил, может свои же
делишки вспомнил, и звяканье надо мной стихло. Ничего, дружок, ничего.
Теперь дождусь.
...И все-таки -- как он пронес с собой железо?
Порода -- вот что меня должно было насторожить. Чувствовалась в
мальчишке порода, лицо тонкое, черты правильные, взгляд упрямый,
твердый. Такие по базарам не промышляют. Чей-то незаконный сынок,
наверное. Кто-то его на каторгу отправил, а кто-то и помог. Дал на
карман Шутнику, тот и забыл про уставы, пронес отмычку, вложил мальчишке
в руку.
Только так, а не иначе.
Тишина давно уже устоялась, а пацан все таился. Наконец -- скрипнуло
железо. И в тот же миг я соскочил с койки, беззвучно, цепь рукой
зажимая, чтоб не гремела.
Но мальчишка услышал. Дернулся, но поздно -- схватил я его за руку,
лежащую на замке, прижал, прошептал вполголоса:
-- Тихо, дурак!
Он замер.
А мои пальцы разжали ладонь, проверили -- ничего.
Я осторожно выпустил цепь, и уже двумя руками провел по узкой койке,
все надеясь, что пальцы почувствуют холод металла.
Ничего!
Я ощупал замок, обыскал нары -- и под мальчишкой пошарил рукой, и
вокруг, потом его самого ощупал -- спал он, как все, в одежде, и мог,
чем черт не шутит, спрятать отмычку в карман или за пазуху.
Пусто.
-- Что вы делаете! -- тихо возмутился мальчишка. И вот это он сделал
зря. Если бы за собой не чувствовал вины, и заподозрил плохое, то стал
бы сейчас кричать. Раз таится...
-- Уберите лапы! Я кричать буду!
Поздно, поздно. Сообразил, что неправильно себя ведет, но поздно... Я
стоял, держа мальчика за руки и лихорадочно соображая. Он пока не
дергался, ждал.
И вот когда я почти уж уверился, что перетрусивший пацан сглотнул
отмычку, и ничего теперь не поделать -- не вспарывать же ему живот, как
волку из сказки, и не сажать на парашу -- утром к островам подойдем,
ничего он уже не высидит... -- тут-то Сестра-Покровительница вновь на
меня посмотрела. Головой покачала, глядя как я, недотепа, в руках ответ
держу, а ничего не понимаю, вздохнула, да и послала просветление.
Я от волнения руки мальчишке сдавил. Потом перехватывать начал --
правой рукой его левую взял, левой правую, и наоборот. Мальчишка молчал
-- видно все понял.
-- Не будешь ты кричать дружок, -- прошептал я. -- Никак не будешь.
Даже если пальцы тебе сломаю, промолчишь. Только ты не бойся, малыш, все
теперь путем, мы теперь друзья лучшие...
Правая ладонь у пацана была холодной! Просто ледяной! Вот и весь
ответ.
-- А сделаем мы вот что, -- шептал я, лихорадочно вспоминая, как
мальчишку зовут. В первый день он назвался, но не до того было, порядок
пришлось в трюме ставить, а потом все его только пацаном и окликали. --
А сделаем мы, Марк, вот что -- сядем рядышком и поговорим. Тихонько и
по-дружески...
-- Не о чем мне с вами говорить! -- огрызнулся Марк, когда я сгреб
его с полки, и опустил на свою, нижнюю. Вокруг все тихо оставалось, а
если кто и услышал, то подумал, верно, худое. Пускай думают, мне с ними
за вагонеткой не идти. Теперь я уверен!
-- Есть о чем, Марк, -- прошептал я мальчишке на ухо. -- Есть. Ты
Слово знаешь!
Он чуть дернулся, но я держал крепко.
-- Нет, ты не спеши, -- продолжал уговаривать я пацана. -- Подумай.
Ты вторую ночь замок ковыряешь, ничего сделать не можешь. А завтра --
порт. А потом -- рудник. Там с тебя цепи и так снимут, не думай. Из
рудника выход один, и замков там нет -- там стражники караулят. Я знаю,
я бывал. Так что упустишь шанс -- не поможет и Слово!
Мальчишка притих.
-- Ну а снял бы замок? -- я тихонько засмеялся. -- Что дальше?
Думаешь я не могу свой открыть? Потрогай!
Я заставил его взяться за дужку замка, сам быстро нашарил в кармане
припасенную на крайний случай щепку -- прочную, хорошую, еле отодрал от
койки, -- и провернул механизм. Замок тихонько щелкнул, отпираясь.
-- Понял?
-- Почему тогда...
-- Почему я здесь? А куда мне податься? Положим, с засовом тоже
справлюсь, не велик труд. Дальше что? За борт прыгать?
-- Шлюпка...
-- Да, да, в шлюпке за сотни миль плыть. Умница. Хочешь -- сейчас
тебя выпущу? Беги... Только железяку свою мне отдай... кстати, что там у
тебя?
Марк сделал вид, что вопроса не услышал. Или вправду задумался?
-- Тогда что делать?
-- Порта дождаться. Поведут на канате, дело обычное. Ну и... в общем,
можно уйти.
-- Как?
Мальчишка от волнения заговорил громче, и я зажал ему рот.
-- Тихо! Как -- не твоя забота. Главное, что вот тогда-то как раз
металл нужен, щепкой я только такую ерунду открыть смогу. А придется
отпирать хороший, большой замок. Быстро отпирать придется!
-- Ножом -- сможете?
-- У тебя нож? Да... наверное. Покажи!
Я сказал и прикусил язык, слишком уж резкой была просьба. И громкой.
Но Марк решился. Что-то прошептал -- одними губами, я ничего не
расслышал. И протянул мне руку.
Ладонь была холодной, словно мальчик несколько минут подержал ее на
льду. С замиранием сердца я осознал, рядом со мной и впрямь -- знающий
Слово! А вот сталь -- теплая, согретая рукой. Не зря говорят -- Слово
лишь живое морозит.
-- Осторожно, острый! -- запоздало предупредил Марк.
Зализывая палец, я ощупал нож другой рукой. Короткий и узкий
обоюдоострый кинжал. Рукоять из кости, резная. Видимо, хорошая сталь --
раз пацан не сломал острие и не зазубрил кромку лезвия, неумело
ковыряясь в замке.
-- Годится, -- сказал я. -- Дай-ка...
Конечно, он не дал. Конечно, я на это и не рассчитывал. Еще секунду я
держал лезвие, потом оно исчезло. Растворилось под пальцами, и я схватил
воздух.
-- Тебе все равно предстоит мне довериться, -- предупредил я.
-- Тогда объясните.
Выхода не было.
-- Слушай, повторять не буду. Нас поведут на канате...
Минут через десять я ему все втолковал, не забыв несколько раз
напомнить, что нож все-таки придется мне дать. Мальчишка молчал, но у
меня сложилось ощущение, что он согласен.
-- Значит -- поладили? -- спросил я для верности.
-- Да.
Правильно. Куда же ему деваться? Не дурак, понимает, что в лабиринтах
старых шахт, куда напиханы тысячи каторжников, ничего хорошего ему не
светит.
-- Утром держись рядом. Выведут, будут на канате строить -- станешь
за мной. Как придет время, я тебе дам знать.
-- Нельзя мне на Острова... -- прошептал мальчик.
-- Верно, нельзя.
-- Вы не понимаете. Мне с корабля сходить нельзя.
-- Почему?
-- Я... случайно на этап попал.
Вот оно! Старая песня. Все мы тут невинные, верные сыны Искупителя,
несчастные братья Сестры. А вокруг нас -- злодеи, душегубцы...
-- Меня должны были казнить.
Такого я никак не ожидал. Говорил пацан с убежденностью, и
сомневаться не приходилось. Только вешают-то не зря, судьи может и
сволочи, но они лучше душегуба на каторгу упекут, в рудниках ковыряться,
чем без толку веревку потратят.
Если крайностей не брать, то казнят лишь таких злодеев, которых все
равно попутчики-каторжники на части разорвут. Ну, если кто убьет
женщину, что ребенка носит -- это понятно, это сама Сестра завещала,
когда ее на костер вели. Сонного или беспомощного убить -- тоже грех
смертный. Если жертвам обычным счет за двенадцать перевалит -- и тут
дело ясное, Искупитель же сказал -- `даже дюжину кто положит, все равно
передо мной чист, если чистосердечно раскается`, а про вторую дюжину
промолчал. Можно, конечно, и перед Домом провиниться -- только какую
крайность измыслить мальчишке, чтобы Дом рассердить?
На всякий случай я от Марка отодвинулся. Если у паренька с головой не
в порядке, то придется стеречься. Ему миг нужен, чтобы Словом в Холод
потянуться и нож достать. А что я против стали -- в темноте, когда
своего носа не видишь?
-- Не бойтесь, -- сказал мальчишка, и я от такой наглости дернулся.
Но смолчал -- что поделать, и впрямь ведь боюсь. Хоть чуть-чуть бы
света, хоть щелочку в палубе, лампадку на другом конце трюма -- ко всему
привычен, по саксонским подземельям ползал, в курганах киргизских
копался, китайские дворцы ночами обчищал -- когда одна смальта фосфорная
с потолка светила... Но нет ничего -- и сиди, жди, не вонзится ли в бок
кинжал.
-- И за какие же такие дела тебя вешать должны?
-- Мое дело.
-- Это верно. Только чего теперь боишься? Приговор получил, в корабль
сел, до Островов почти доплыли. Чуешь, как волны бьют? Это уже
прибрежная качка, лоцман неопытный, боится ночью в бухту входить.
-- Если они поймут... там...
-- И что? Клипер вдогонку за тобой снарядят? Велика птица! Пошлют с
оказией приказ повесить на месте, или обратно отправить.
-- Может и клипер, может и план╗р.
Ну-ну. Со всяким бывает. Помню одного типчика, тот девицу соблазнил,
так в камере трясся -- `повесят меня, повесят`... А получил плетей, да и
поплелся домой.
-- Ложись-ка спать, -- велел я, будто Марк сам на разговор напросился
и с койки слез. -- Завтра силы понадобятся. Учти -- хитрость хитростью,
а если бегать не умеешь -- конец.
Подсадил я мальчишку обратно на койку, цепь громко забренчала, и уж
теперь точно не один каторжник проснулся. Заворочались, закашляли,
закряхтели, кто-то сонно выругался. А я прилег, между делом щепкой своей
верной замок закрыл, и задумался.
Великое дело -- Слово знать. Не раз я таких видал, только обычно
поверх голов. На войне, когда по молодости в армию затесался. Или из
темного угла в чужом доме, молясь Сестре, чтобы прошел мимо хозяин, не
вынуждал грехи множить.
А вот так, рядом, за руку держа, когда Слово шепчут и в Холод лезут
-- никогда. Был, правда, Гомес Тихой, лихим делом промышлявший, но не
зверствовавший. И пили вместе, и гулянки устраивали. А потом нашли его в
переулке, так изрезанного и исколотого, что всякому стало ясно -- Слово
пытали. На лице у Гомеса улыбка застыла, страшная, злая. Видно, все
вытерпел, а Слово не открыл...
Но мальчишке-то, мальчишке откуда знать? Отец подарил? Тогда точно --
из аристократов. Ах Шутник, ко мне приглядывался, на Плешивого
посматривал, а кто Слово скрывает -- не понял. Значит, такой твой
фарт...

Накормили нас торопливо и откровенной дрянью. Осмелели морячки, бунта
больше не боятся. Шутник сам принес котел с клейкой кашей, даже не
сдобренной рыбой, и миски. Стоял у дверей, поглядывал, как каторжники,
морщась, набивают животы, плеточку баюкал. Корабль слегка покачивало на
волнах, но лениво -- даже те, кто маялся морской болезнью, повеселели.
Отшумел уже, спуская якорь, кабестан, и совсем рядом, за бортом,
слышались приглушенные голоса. И то верно, не только нас, скот рабочий,
привезли, -- еще и провиант столичный для офицеров, оружие, одежду,
инструменты. Городок-то не такой уж и малый, близ гарнизона многие
кормятся.
-- Ну, пора! -- Шутник изобразил самую разлюбезную улыбку. -- Рад я
за вас, ворье несчастное. Честным трудом вину искупите -- обязательно
назад отвезу.
-- Не задерживайся только, -- буркнул Локи. Еще вчера мог бы и
плеткой за дерзость получить, а сегодня с рук сошло.
Шутник двинулся по трюму, останавливаясь у занятых коек и отпирая
цепь. Человек он был все же смелости отменной -- не побоялся в одиночку
снять оковы с двух десятков бандитов. Хотя, конечно, и то понимал, что
мы все знаем -- и палуба, и причал сейчас стражниками кишат.
Возле меня Шутник остановился, спросил:
-- Снять замок, или сам сумеешь?
-- Сними уж, -- попросил я.
Шутник покачал головой:
-- Чтоб такой как ты, и не сумел щепкой замок снять...
В груди у меня ╗кнуло, но надзиратель открыл замок и прошел дальше.
Нет, ничего он не подозревает. Разочаровался, наверное, что Ильмар
Скользкий на поверку оказался так прост.
Ничего, потерпи, друг. Вскоре будет тебе спектакль...
Марк спрыгнул с верхней полки, потирая натертое цепью запястье. Как
всегда бывает с мальчишками, его сковали слишком туго, чтобы не вывернул
гибкую кисть из кольца. Но кровоточащий след Марка не волновал. Он
уставился на меня с таким заговорщицким видом, что я мгновенно
отвернулся. У Шутника все же чутье есть, не стоит Сестру гневить,
собственной глупостью на неприятности напрашиваться.
-- По одному, по одному вверх! -- крикнул Шутник. -- Двинулись!
Я шел пятым или шестым, за мной Марк. После десятидневного заточения
в тесном, душном и вонючем ящике сама возможность выйти из трюма
казалась чудом, неслыханным подарком. Все радовало -- и коридорчик, и
крутой трап, и -- вот оно, счастье! -- квадрат безоблачного неба в люке.
-- Проходи, не задерживай! -- рявкнули на меня с палубы. Щурясь от
ослепительного солнечного света, я поднялся, получил беззлобный, но
крепкий толчок в спину, и присоединился к группе каторжников.
Кораблик, на котором нас привезли к Печальным Островам, был
небольшой, но крепкий и чистенький. Палуба -- отдраена, паруса --
аккуратно спущены и уложены, вс╗ на своих местах, вс╗ имеет строгое
морское назначение и непонятное название. Если б не был вором, стал бы
моряком...
Десяток стражников, охраняющих нас, казался куда расхлябаннее
корабельных матросов. Даром что вооружены прекрасно -- и самострелами, и
бронзовыми палашами, а у одного даже пулевик в руках. Зато форма
грязновата, морды кислые и опухшие. Правды железом не скроешь.
Перед стражниками лежала бухта толстого каната. Все как заведено.
Это хорошо. На это и надеялся.
Отведя взгляд от охраны, я залюбовался островами. Глаза слезились, но
ничего, после тесноты трюма с удивлением вспомнилось, что есть на свете
расстояния и перспектива.
Печальных Островов -- три, но мы сейчас стояли у берега большего,
самого обжитого и самого красивого. Скалистые берега, поросшие сочной
зеленью, бурые холмы вдали, форт на огромном крутом утесе,
господствующем над бухтой, городок, прижимающийся к порту --
бестолковый, шумный и яркий. Вдали, в горах, поднимались дымы печей...
вполсилы, раньше куда сильнее дымило. Красиво было, и красиво той
умирающей, последней красотой, что я больше всего люблю... Посреди
города, как положено, вздымались шпиль церкви Искупителя и купол храма
Сестры-Покровительницы. Я ревниво отметил, что шпиль куда выше, и
вызолотка на дереве недавно обновлена. Эх, Сестра, жив буду -- принесу
подношение, нехорошо, что забывают тебя нынче... Корабль стоял у самого
причала, по перекинутым мосткам сновали туда-сюда грузчики, со
снисходительной ухмылкой поглядывая на нас. Ладно, еще посмотрим, кто
посмеется последним...
Выбрался Марк, поплелся, едва находя дорогу. Стражники похохатывали,
глядя на наши неуклюжие движения, и явно не ждали дурного. Кое-кто из
каторжников даже падал, это вызывало особенно бурное веселье.
А я наслаждался светом. Глаза уже привыкли, в моей работе без этого
нельзя. Грудь никак надышаться не могла сладким, чистым воздухом. Даже
ругань стражников улучшала настроение -- как-никак, новые люди, не эти,
опротивевшие за неделю, морды.
-- К канату, -- приказал наконец один из стражников. -- Давай, кто
смелый...
И Марк вдруг шагнул вперед.
Молокосос!
Мальчишка!
Я чуть не завопил -- `стой!`, но нельзя было привлекать к себе
внимание. Никак нельзя.
-- Молодец, -- похвалил Марка стражник, пожилой и добродушный на вид.
-- Приказов слушайся, Искупителя чти, -- домой вернешься...
Он ловко набросил на шею мальчишке веревочную петлю, короткой
веревкой соединенную со второй петлей, совсем узкой. Выдернул из бухты
конец смоленого каната, продернул в маленькую петлю, заботливо
осведомился:
-- Не давит?
Марк покачал головой, и, конечно, затянул хитроумно увязанную петлю.
Стражники заржали.
Пожилой стражник ослабил узел, наставительно сказал:
-- Головой не дергай, удушишься... Следующий!
Придуманный план летел ко всем чертям. И все же, оттолкнув уже
шагнувшего вперед Локи, я пошел к канату. Молча дождался, пока мне на
шею оденут поводок, потом нагнулся, и стал бухту разматывать.
-- Эй, ты чего? -- удивился стражник.
-- Удушится мальчишка, если между двумя взрослыми будет стоять, --
объяснил я. -- Ему первому придется идти.
-- И впрямь... -- стражник зашарил взглядом по каторжникам. Видно
соображал, кого бы поставить сразу за Марком, чтобы ростом поменьше был.
Но каторжники как на подбор были рослыми. Я и впрямь казался самым
низким... особенно сейчас, когда старательно сутулился.
-- Ладно, вставай за ним, -- озабоченно сказал стражник. -- И
аккуратнее иди, задохнется пацан -- получишь плетей!
Теперь ни о какой добровольности не было и речи, маленький рост Марка
лишил стражников ожидаемого развлечения. Каторжников сортировали по
росту, поругивая судей, определивших мальчишку во взрослый этап.
Наверное Марк был прав, говоря, что попал на рудники случайно -- обычно
сюда ссылали крепких и рослых мужчин. Для детей есть наказания по силам
-- золотой песок на севере мыть, или в отвалах старых железных рудников
остатки руды выискивать...
Я встал за Марком, и, пользуясь общим шумом, прошипел:
-- Ты что творишь?
-- Сами же сказали -- между двумя взрослыми удушусь, -- шепотом
ответил мальчишка.
Врал он. Это только после моих слов оправдание придумал. А дело-то в
другом было -- не хотел нож из рук выпускать...
-- Тебе замок не открыть!
-- Сами откроете.
Я ждал, кипя от злости. Наконец, всех нас нанизали на канат, а концы
его зажали в деревянных брусках на тяжелые замки. Так... ключ большой,
бородка двойная, три прорези, поворачивается влево...
На двадцать секунд работы, если ножом. Много. Надо быстрее. Пусть
стражники здесь службы не чтут -- все равно, за двадцать-то секунд любой
заметит неладное.
-- Вперед, хватит бездельничать! -- когда все мы оказались на запоре,
тон стражников неуловимо изменился. Вроде та же насмешливость, но теперь
она стала злее, раздраженнее. -- Пошли!
И мы двинулись к трапу.


Глава вторая, в которой все бегут, но немногие знают куда и зачем.

Ох, нелегкое дело -- ходить на канате! Жесткий он, смоленый, лежит на
плече как шест, не гнется. Чуть замешкаешься, чуть ускоришь шаг, или,
того хуже -- в сторону подашься, -- петля дергается, грозит затянуть
шею. Если кто упадет -- может и убиться.
Неуклюжей человеческой гроздью мы развернулись поперек палубы, Марк
первым ступил на сходни. Шел он почти что на цыпочках, чтобы хоть как-то
ослабить натянувшуюся петлю. Сестра-Покровительница, Искупитель -- не
дайте ему упасть! И сам пропадет, и мне конец...
Не зря нас на канате водят, ох не зря! Могли бы в колодки забить,
куда надежнее, так нет! Только веревка -- напоминанием о позорной казни.
Чтобы почувствовали себя униженными, будто уже готовыми в петле
болтаться. Чтобы поняли -- каторга не сахар. Если мне помять не
изменяет, нас еще мимо площади Кнута проведут, покажут, как упрямцев
наказывают. Давненько я не был на Печальных Островах, лет пятнадцать
прошло. Попал сюда чуть старше Марка, хорошо хоть по мелочи, и на
неполный год.
-- Шевелись! -- покрикивал стражник, что рядом со мной шел. На лицо
добродушный, пузатый, ему бы по базарам ходить, с торговок оброк
взимать. Ан нет, приставили к каторжникам, вот и пыжится, силу
почувствовал. Я голову опустил, шел старательно, в землю глядя. Стражник
поглядывал на меня, потом дальше вдоль ряда двинулся.
-- Зачем стал впереди? -- шепнул я Марку. Мальчишка, не оборачиваясь,
хоть на это ума хватило, ответил:
-- Я сам. Разрежу канат, и убежим.
-- Побрякушки себе отрежь! Ты смоляные тросы резал когда?
Марк покачал головой.
-- Его мечом с размаха не перерубишь! Лезвие завязнет!
Мальчишка сбился с шага. Провел ладонью по канату, обернулся. В
глазах теперь была растерянность, понял, значит. Потом коснулся
накинутой на шею петли. Стянуть-то ее нелегко, никто и не пытается,
удушишься, а вот ножом порезать -- запросто.
-- Только не вздумай поводок сечь, -- напомнил я то, что объяснял ему
вечером. -- Один далеко не уйдешь, надо чтобы все... сразу...
Конечно, иному дай нож поострее, да времени минут пять -- сможет
канат рассечь. Если сила немеряная, если Искупитель улыбнется, если
стражники глаза отведут.
Только не бывает такого, чтобы все сразу случилось -- и нож острый, и
умение великое, и сила дурная, и стражники подкупленные.
-- Я открою... замок открою...
Мимо нас прошел другой стражник. Глянул подозрительно, но спросил
спокойно:
-- Что разболтались, тля рудничная?
-- Страшно пацану, успокаиваю, -- сказал я.
На миг в глазах стражника появилось сочувствие. Не мне, конечно, а
мальчику.
-- А нечего разбойничать... -- самого себя одергивая, изрек он. --
Закон -- он для всех писан. Хватит болтать!
Но следить не стал, пошел вперед, где по улице толпа скопилась.
Арбалетом помахал -- расходитесь, мол... Толпа, конечно, только на метр
и сдвинулась. Не боялась его толпа, стражнику тут еще жить, вечерами по
улицам ходить. Своего развлечения островитяне не упустят.
-- Душегубцы! -- тоненько взвизгнула в толпе девчонка. Знаю я таких,
истеричек с горящими глазами, сама, небось, каждый год в чреве плод
травит, потому и других обвинить всегда готова. -- Убийцы! Насильники!
Чтоб ваши руки-ноги отсохли! Чтоб у вас...
Это ничего. Эта толпа мирная была. Даже девица -- покричала,
покричала, да и пошла по своим делам, корзинкой плетеной покачивая.
Видно, на базар собралась. Шла бы с базара -- не пожалела бы мятой
помидорины или яйца давленого...
-- Замок тебе не открыть, -- сказал я. -- Слышь, Марк? Тут умение
нужно.
Молчал он. Сам все понимает, сопляк.
-- Чуть вперед подайся, -- велел я. -- Чтобы брус тебе на плечи лег.
-- Поймут...
-- Что плетешься как вошь! -- завопил я в полный голос. И пнул
мальчишку по заду. Марк дернулся, рванулся вдоль каната, прижался к
деревяшке, что его канат щемила.
Стражники захохотали. Ясное дело, у каторжников нервы не выдерживают.
Все развлечение.
Я продвинулся вслед за мальчишкой, впился взглядом в замок. Эх, не
везет, германская работа, с таким всегда трудно справиться...
-- Не усердствуй! -- бросил мне возвращающийся стражник. --
Задохнется пацан...
Отмычку бы мне, тонкую отмычку, да с двойным изгибом, тогда бы
справился...
А мы уже к площади Кнута приближались. Самое место бежать. Дальше по
холмам потянемся, там места голые да безлюдные, не укрыться...
Эх, германская работа, хорошая сталь, тугая пружина, ключ в три
прорези...
Никогда мне такой замок ножом не открыть!
И когда я понял это, так сразу и начал действовать. Нельзя панике
поддаваться.
-- Нож! -- прошипел я в спину Марку.
Хоть сейчас не ослушался.
Повел рукой -- будто потянулся куда-то, далеко-далеко... Даже на меня
холодом дохнуло, когда в руке у пацана кинжал сверкнул.
Хороший клинок.
За такой клинок домик в пригороде отдают без торга.
Протянул я руку Марку через плечо, нож взял -- у парня пальцы
задрожали, но отдал, смирился. И даже -- хоть я и не просил, придержал
брус, приподнял, чтобы мне орудовать было легче.
Одно хорошо -- стражники сейчас на нас не смотрели, в хвосте колонны
порядок наводили. И впереди толпы не было. Только маленькая
девочка-замарашка на углу стояла, сосала грязный палец, да на нас
смотрела. Будь постарше -- сразу бы крик подняла. А так только глазенки
вспыхнули, уставилась на нож, руки опустила, рот закрыть забыла...
Смотри, смотри, маленькая, только не кричи, прошу тебя!
Сестра-Покровительница не велит беглецов выдавать! Не кричи, прошу,
пошлет тебе Сестра куклу фарфоровую, платье новое, как вырастешь -- мужа
богатого и дом -- полную чашу. Только не кричи!
Так я про себя девочку заклинал, а сам в замке орудовал, и вроде
нащупал что-то, только вот сталь скрипела, и нож блестел на солнце,
значит времени у меня -- до пяти сосчитать, не больше...
За спиной уже поняли. Славко-дубина рык издал -- приготовился. Вот
такие всегда из чужого умения пользу получают! Кузнец крякнул, с шага
сбился, видно решил что-то сказать, да никак с языком управиться не
мог...
-- Эй, чего творите? -- крикнул кто-то из конвоя. Еще не увидел, но
почувствовал, -- все, пропадаю, что же ты, Сестра, за что так
насмеялась...
И стоило мне Сестре взмолиться, как замок проклятый щелкнул, дужка
раскрылась, из прорезей вылетела, деревяшка разошлась и под ноги упала.
Марк запнулся, я подпихнул его -- он мигом с каната слетел, -- и сам
следом рванулся. А дальше уже напирали -- и Славко, и кузнец, и все
остальные. Кто и впрямь бежать решил, кого напором понесло.
На это я и рассчитывал.
Как рыбешки с порвавшегося кукана, рассыпались каторжники по улице.
Те, кто подурнее, вперед кинулись бежать. Ага, на площадь, прямо толпе в
лапы. За поимку беглого -- три монеты плата. А если голову, руку или
ногу беглого принесешь -- две. Ох, не дура же толпа, умеет складывать.
Умеет и отнимать. Толпа, она чудовище, но никак не дура.
Те, кто позлее, да поотчаяннее, на стражников бросились. Того, что с
пулевиком, сразу с ног сбили. Может, и остальных задавят толпой. Все
бывает. Может, и корабль потом в порту отобьют.
Только поднимут с гарнизона пару план╗ров, да и сожгут их вместе с
кораблем...
А я, как последний идиот, с мальчишкой боролся. Марк у меня нож
выдирал, уже пальцы изрезал, но не отпускал.
Нет, парень, мне с тобой умирать не с руки!
Я выпустил нож -- пусть натешится, может, зарезаться успеет, -- и
бросился в узкую боковую улочку, на ходу петлю с шеи сдирая. Рядом
бежали кузнец и Славко -- это ж надо, кто умнее всех оказался!
И тут Славко, по своей злобе и общей тупости, ошибку совершил. Прямо
на пути оказалась та девчонка, по малолетству не додумавшаяся убежать.
-- С дороги! -- завопил Славко и отшвырнул девочку. Ну зачем,
спрашивается? Времени больше потратил, чем если бы обежал ее!
-- Женщин обижаешь! -- взвыл кузнец. В голосе не только ярость была,
еще и восторг. Наконец-то он убедился, что Славко -- мерзавец.
Через миг здоровяк уже прижал душегубца к стене какой-то лавки и
молотил головой о стену, выкликая:
-- Нельзя женщин трогать! Грех! Нельзя женщин трогать! Винись перед
малышкой! Нельзя...
Я пробежал мимо вопящего Славко, гневающегося кузнеца и ревущей
девочки. Ничего с ней и не случилось страшного...
Ах Сестра, спасибо Сестра! Не оставь и кузнеца в заботах своих,
хороший он человек, просто темный. Сейчас народ набежит, стражники из
порта подтянутся -- может, и не убьют его? Бежать вроде не пытается,
стоит, душегубца колотит. Может и уцелеет. В рудниках нужны работники.
Ах, Сестра, дай мне уйти...
-- Ильмар!
Я обернулся на бегу. Надо же, Марк тоже сообразил, куда бежать. И
бежал хорошо, догнал. Ножа у него в руках уже не было, конечно, и от
петли он тоже избавился.
-- Щенок сопливый! -- выдохнул я. -- Чуть все не попортил...
-- Не бросайте меня!
Хотел было я огрызнуться, но передумал. Нельзя, после того как судьба
смилостивилась, в помощи другим отказывать. Вмиг все переменится.
Я просто продолжил бежать, с легкой надеждой, что пацан сам отстанет.
Но мальчик явно был не из слабаков.
Дважды навстречу попадались люди. Но первый, крепкий, но умный мужик,
не рискнул нас останавливать, а не в меру воинственного старика с клюкой
я, скрепя сердце, уложил на мостовую одним ударом.
Не дело тебе, дедуля, чужой крови жаждать. Не по возрасту.
-- Ильмар...
Мальчишка начал отставать. Ноги у него может и быстрые, молодые, зато

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован