23 декабря 2004
1111

Игорь Исаев: Лес и степь в политической парадигме евразийства

В свое время Карл Хаусхофер определил геополитику как "соединение идеи и территории". Однако невыясненным оставался вопрос, что именно является в этом синтезе определяющим - одухотворяющая пространство идея или пространство, порождающее и формирующее, посредством своего уникального ландшафта, определенную идеологию.
Специфические черты государственных образований, возникающих в пределах различных географических и климатических регионов, существенно разнятся между собой. Образ жизни и психология населяющих эти пространства людей дают основания для обстоятельной дифференциации, при которой учитывается также разница в формах правления, типах власти и правотворчества.
На сложную связь, существующую между географическими и социальными факторами (экономикой, политикой, идеологией и пр.), давно и постоянно указывали многие исследователи, современная геополитика только подвела определенный итог этим изысканиям.
В длинном ряду исследователей проблемы стоит школа, получившая общее название "евразийства". Она сформировалась в начале 20-х годов в среде русской эмиграции, располагавшейся в некоторых восточно- и центральноевропейских столицах (Праге, Софии, Берлине).
Евразийство, представившее собой культурно-политическое течение (4; список литературы см. в конце статьи) решительно вводило в сферу политической аналитики геополитические факторы. Одним из важнейших понятий этого анализа становилось понятие этноса, несущего на себе специфические черты своего исторического пребывания, того, что евразийцы называли "месторазвитием", соединив в термине статические пространственные характеристики и динамизм исторического роста.
Европейскому "ощущению моря" евразийцы противопоставляли особое "ощущение континента", свойственное ряду кочевых этносов, таких как туранцы, монголы, русские... Именно эти этносы сумели создать на территориях своего обитания социополитические структуры автаркической ориентации, замкнутые на себе, остро ощущающие собственные границы и в то же время стремящиеся к их преодолению. "Континент-океан" - так называли евразийцы то этногосударственное образование, которое сложилось на территории Евразии и которое исторически попеременно существовало в границах империи Чингисхана, Российской империи и Советского Союза (8. С. 206). Этим термином подчеркивалась самодостаточность территориально-государственного образования и связанные с этим уникальность и специфика его быта и идеологии.
Одним из наиболее ощутимых факторов, повлиявших на становление российской государственности, было монгольское влияние, привившее русскому сознанию "дух степи", экстенсивность и динамизм движения в пространстве и времени. "Степное начало, привитое русской стихии, как одно из составляющих ее начал со стороны укрепляется и углубляется в своем значении, становится неотъемлемой ее принадлежностью; и наряду с народом-земледельцем, народом-промышленником сохраняется или создается в пределах русского национального целого народ-всадник" (9. С. 127).
Государствовед Н.Алексеев называл эту русскую стихию "казацким идеалом". Видный теоретик евразийства подчеркнул его симпатии к динамизму: "евразийство - само движение и ценит движение" (1. С. 153). Отсюда его, евразийства, явное предпочтение, отдаваемое "духу степи" над "духом леса", что не преминули заметить критики и оппоненты этой идеологической доктрины.
Вся панорама русской политической истории представлялась евразийцам как арена борьбы и побед "степного", динамического начала. Достаточно легкое и стремительное продвижение Московского царства и Империи на восток, явно несопоставимое с проблематичностью и трудностями борьбы на западных границах, призывы политически ориентироваться на азиатских гигантов - Индию и Китай, вообще вся "восточная политика" России-Евразии ассоциировалась с этим "кочевым" духом. Унаследованная от монголов, эта побудительная сила толкала Россию-Евразию за пределы собственного "месторазвития", а вовсе не желание выйти к океаническим торговым путям.
Длительный исторический процесс поиска собственного государственного и политического центра, смена "столицы" многими князьями (от Святослава до Ивана IV, которому предание приписывает желание обосновать столицу в Вологде) и самим Петром Великим также указывает на тот дух кочевого беспокойства, который долго не позволял России-Евразии окончательно осесть на историческую почву.
Если вспомнить первые контакты варяжских князей-завоевателей с местным лесным населением ("древляне" - от слова древо, лес), они вполне напомнят набеги кочевников-конкистадоров на оседлое население, это была настоящая борьба "степи" и "леса". (О константинопольских походах киевских князей-разбойников можно в этой связи даже и не говорить. Здесь все и так достаточно ясно.)
В новейшей историографии также делаются отдельные попытки кардинальным образом пересмотреть этногосударственные отношения, существовавшие между Русью и Ордой. В значительной степени они базируются на тех интерпретациях, которые уже встречаются в исследованиях евразийцев 20-30-х годов.
В контексте проблемы о встрече двух культур, "степной" и "лесной", евразийцы рассматривали отношения между центрами власти, обозначенными как Сарай и Москва (ставшая преемницей Киева). "С точки зрения государственно-административного механизма главный центр был Сарай, дополнительный - Москва. В церковном отношении было наоборот, главный центр был Москва, дополнительный - Сарай". Георгий Вернадский даже предполагал, что если бы монгольские ханы перешли в Православие, как предполагалось поначалу, то митрополия всей Руси, утратив свои киевские корни, могла бы окончательно укрепиться в Сарае, а не в Москве (3. С. 263).
Мысль о влиянии государственных принципов монгольской империи на Московскую Русь до сих пор сохраняет актуальность. Централизация власти, ужесточение уголовно-правовой репрессии, все это Орда оставила в наследство Москве. Однако без внутренней готовности принять такое наследие московская государственность не смогла бы встать на пути преемственности: "степной дух" лег на подготовленную стихийную почву евразийской культуры.
Сама география "страны-океана" способствует развитию "степной" тенденции: на огромном пространстве Евразии все ее реки текут в меридиальном направлении; в отличие от европейских стран, где они являются факторами геополитического единения, реки Евразии расчленяют, дробят ее пространство. Соединительным фактором становится степь, формирующая в "подбрюшье" континента длинный и сплошной коридор, тянущийся от монгольских степей до Прикарпатья. Именно этот степной простор с его постоянной динамикой перемещающихся этносов (гунны, хазары, булгары, печенеги, половцы, татары и т.п.) существенным образом повлиял на все евразийское культурно-государственное строительство, привнеся в него "дух степи".
Через этот коридор пролегал также торговый путь между Востоком и Западом. Срединный мир России-Евразии благодаря этому сумел увидеть и воспользоваться благами обоих "окраинных" миров, включив в себя одновременно черты оседлости и кочевничества, статики и динамики, "степи" и "леса".
Противостояние стран, включенных в единый океанический обмен, и стран, от него удаленных, есть, по мнению евразийцев, объективный фактор. Неизбежным выходом из ситуации "океанической обездоленности" могла стать только ориентация на внутриконтинентальную эффективную политику взаимообмена, на динамическую самодостаточность. (Весьма близкий евразийским концепциям тезис о построении социализма в одной стране был, разумеется, определенным утрированием идеи, хотя и имеющим с ней сходную мотивацию.)
Евразийцы отвергали вариант полной замкнутости России-Евразии: осуществить свою евразийскую миссию она сможет лишь на тех путях, по которым всегда развивалась политически, то есть от Средней Азии и через Среднюю Азию - в приморские области Старого Света (2. С. 34).
Материализм и экономизм европейского мышления, его вера в прогресс претят евразийскому сознанию, по сути своему религиозному. Эта его черта - наследие византийской культуры, того византизма, который Константин Леонтьев считал основой российской государственности и культуры. Запад, утративший свои прошлые этнические и метафизические ориентиры, поменявший их на "воинствующий экономизм", никак не может служить образцом для евразийского этногосударственного строительства (6. С. 108-109).
Петровская реформа обозначила резкую грань между двумя эпохами русской культуры. Однако, как считал Н.С. Трубецкой, резкий разрыв произошел только между великорусской разновидностью культуры и послепетровской культурой; что касается других элементов дореформенной культуры, например западнорусских и, в частности украинских, то они вполне органически вписались в проводимую Петром западническую по своим ориентирам реформу.
Царь Петр поставил задачу европеизировать русскую культуру. "Ясно, что для выполнения этой задачи могла быть пригодна только западнорусская украинская редакция русской культуры, уже впитавшая в себя некоторые элементы европейской культуры (в польской редакции этой последней) и проявлявшая тенденцию к дальнейшей эволюции в этом же направлении. Наоборот, великорусская редакция русской культуры, благодаря своему подчеркнутому европофобству и тенденции к самодавлению, была не только непригодна для целей Петра, но даже прямо мешала осуществлению этих целей" (10. С. 117). Отсюда столь негативная и резкая реакция Петра против этой второй формы культуры. В итоге, считал Трубецкой, произошло слияние двух редакций в единую культуру.
Но если послепетровская культура приобрела превалирующие черты культуры киевской, то русская государственность оставалась по своему происхождению великорусской, и поэтому центр культуры должен был переместиться из Украины в Великороссию. В результате эта культура утратила свои специфические черты, превратившись в общерусскую.
К этому времени Россия начинает претендовать на то, чтобы быть одной из важнейших частей Европы (тогда как Польша, давшая свои культурные традиции Украине, остается глухой провинцией Европы). Украина же стремится освободиться от всего специфически польского, заменить все это соответствующими элементами коренных романо-германских культур (немецкой, французской и т.п.). Тем самым украинизация оказывается мостом к европеизации (10. С. 121). Вместе с тем сложившаяся в ходе осуществленного синтеза общерусская (великорусская + украинская) культура приобрела некие абстрактные, утратившие национальный колорит черты (пожалуй, рецидивом этой идеи можно считать появившееся значительно позднее понятие "новая историческая общность советский народ").
В основе всякого государственного единства, по мнению евразийцев, лежит некая "идея-правительница". Ее носителем является правящий отбор, включающий в свой состав все наиболее активные и имеющие возможность принимать решения элементы общества. Правящий отбор имеет открытую структуру, постоянно пополняясь за счет вхождения в него новых творческих сил. Правящий отбор не только является носителем и творцом господствующей идеи, он сам меняет свой характер и состав в зависимости от конкретных условий бытия, географической, экономической, культурной и т.д. ситуации.
Евразийцы были уверены в том, что евразийскую объединительную идею следует искать не в Киевской Руси, которая была лишь "колыбелью будущего руководящего народа Евразии и местом, где родилось Православие", не в Хазарском царстве и даже не в Руси Северо-Восточной. Впервые евразийский мир предстал как целое в империи Чингисхана: монголы сформулировали историческую задачу Евразии, положив начало ее политическому единству и основам ее политического строя (7. С. 45).
Московское государство стремилось защитить свое Православие, заключив союз с монголами, считавшими его своим улусом, и противостоя западному окатоличиванию своей культуры. В то же время Московское государство становится новой объединительной силой, принявшей на себя миссию, которую выполняли монголы. Москва направила все силы евразийского мира к его истинному центру, к которому он бессознательно тянулся.
Российская империя формально продолжила дело Москвы, она почти закончила государственное объединение евразийского материка, отстаивая его от посягательств Европы. Однако ее правящий слой (отбор) не сумел адекватно осознать существо евразийской идеи, исказив ее. "Этот слой настолько европеизировался, что почти потерял свою русскую душу, не приобретя, впрочем, и европейской". Россия-Евразия представлялась ему как некая отсталая часть Европы. Между этим слоем и народными массами сначала установилось некое непонимание, а затем возникли пропасть и враждебность. Но сила политического единства оказалась сильнее этой конфронтации: его не уничтожили ни войны, ни преступные эксперименты, проведенные наследниками великого Петра: из невероятных потрясений Россия-Евразия вышла обновленной и полной сил (7. С. 46).
Н.С. Трубецкой писал, что "всякий национализм исходит из интенсивного ощущения личностной природы данной этнической единицы, и потому прежде всего утверждает органическое единство и своеобразие этой этнической единицы (народа, группы народов или части народа)". Однако в чистом виде ни единого по составу народа, ни абсолютной уникальности, характеризующей этнос, не существует. Поэтому многосоставный и необособленный национализм содержит в себе одновременно элементы централистические (утверждение единства данной этнической единицы) и сепаратистские (утверждение своеобразия данной этнической единицы и ее обособление от более широкой единицы). Для того чтобы национализм не выродился в чистый сепаратизм, необходимо, чтобы он комбинировался с национализмом "более широкой этнической единицы, в которую данная этническая единица входит"; в применении к ситуации в Евразии это означает, что "национализм каждого отдельного народа Евразии должен комбинироваться с национализмом общеевразийским, то есть евразийством" (11. С. 96).
Исторически судьбы евразийских народов переплелись друг с другом в тесный клубок в силу целого ряда географических, экономических, культурных факторов: евразийцы отмечали, что никакой иной супернационализм (панисламизм, пантюркизм и пр.) не в состоянии конкурировать с евразийством в этом плане.
Существующий в России коммунистический строй, проникнутый началами интернационализма, преобразовать в наднациональный строй на национальной основе. При этом именно русская культура, пополняемая элементами культур других народов Евразии, должна стать базой наднациональной, евразийской культуры (5. С. 224). С помощью сложной культурологической интерпретации евразийцы пытались решить вполне конкретные геополитические проблемы возрождения того ареала, который они считали "месторазвитием" особого типа государственности - "России-Евразии".
В евразийском геополитическом лексиконе узловыми понятиями служили "лес" и "степь", "океан" и "континент", Евразия и Европа, Восток и Запад. Пары этих противопоставлений обеспечивали ту семантическую напряженность, которая была свойственна всем евразийским политическим текстам. Даже ощутимая идеологическая эволюция, которую проделало это движение, существенно не изменила этих акцентов. Геополитический аспект, свойственный евразийству и выраженный в подобных коллизиях, оставался постоянно заметным.
В дихотомии "территория-идея", принятой евразийством, второй элемент оказался более значимым. Географически пространство Евразии не было четко очерченным, правящая же идея становилась доминирующей, определяла все формы - от форм правления до орнамента и архитектуры. Сама идея-правительница, динамичная по своей сути, творила пространство. Разумеется, что это соотношение сил и приоритетов было перенесено на другую смысловую пару: активный "дух степи" формировал пассивное пространство "леса". Отрицая окончательные и застывшие формы политического существования, евразийская идеология во всем стремилась найти синтез, соединение крайностей, но нередко натыкалась на усредненные и устоявшиеся образы, достаточно аморфные и неопределенные. Нечеткость взглядов и наличие нерешаемых проблем (например, место ислама в евразийской культуре, роль славянского и православного элементов в политическом и многоконфессиональном пространстве) ослабляли пафос этой доктрины и не позволяли в деле практического государственного строительства воспользоваться предлагаемыми ею рецептами.

2004 г.
www.ni-journal.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован