23 декабря 2003
1320

Игорь Исаев: Метафизика социализма (от логоса к мифу)

Когда Карл Маркс, анализируя истоки "научного социализма", говорил о первом, сектантском периоде его становления, он не мог не вкладывать в понятие "секта" некоего теологического смысла. Всякая великая религия в организационном плане начинается с секты преданных идее адептов и апостолов. Именно в этой искре потенциально скрыт тот истинный свет, который и несет в себе учение. Последующие приспособления и искажения, дополнения и прагматизм сформируют привычное лицо религии, ее каноны и догматы, ритуал и иерархию. Но на метафизической глубине по-прежнему останется тот смысл, который возник изначально, и только обращение к истокам может дать надежду на его открытие.
Метафизика социализма раскрывается в его мифологии и его утопиях. Приспособленческий, постбюргерский социализм вульгарно прагматичен. Кроме того, он еще и эпигон: все достижения либерализма этот социализм в лучшем случае доводит до крайности, ожидая неизбежного превращения буржуазного социума в новое общество, его метафизика упрощена - количество переходит в качество, "капитализм сам себе роет могилу", из высшей стадии капитализма рождается социализм. Поэтому "пассивные" социалисты вправе использовать институты и принципы общества, смерти которого они терпеливо ждут, - парламентскую демократию, права человека, политические свободы и т.п. Но без теологических, эсхатологических ожиданий не обходится даже этот тип социализма, он верит в неумолимую закономерность социально-политической трансформации, в религиозную миссию пролетариата (который для него лишь объект и средство), в возможность скачка из царства необходимости в царство свободы, в реальное существование "базиса" и "надстройки" и т.п.
В основе всякого социалистического революционизма лежит тот же мотив, который образует и движущую силу социалистической веры, - социальный оптимизм и опирающаяся на него механико-рационалистическая теория счастья (С.Л. Франк). Будучи уверенным, что все неблагоприятные обстоятельства располагаются вне самого индивида - в социальной среде, социализм столь же уверен в возможности ее исправления. Социальное, породив социализм, становится для него объектом воздействия, отвлекая внимание социалистов от индивидуальности, оставляемой в качестве реликта побежденному либерализму.
Нигилистическое отрицание абсолютных и объективных ценностей, также отодвигаемых в сферу метафизики, приводит социализм к другой общеобязательной и обязывающей вере, без которой социалистический нигилизм не может обойтись, - к морализму: когда внутреннее стремление направляется на относительные ценности (удовлетворение человеческих нужд и потребностей), мораль абсолютируется и ложится в основу всего практического мировоззрения. Сама эта мораль (узкоклассовая и прагматическая), будучи сопряжена с нигилизмом, превращается в инструмент разрушения: "революционизм есть лишь отражение метафизической абсолютизации ценности разрушения"1.
Настоящим носителем социалистической и революционной идеи является вовсе не "класс", а группа "посвященных", фанатично верящих в ее победу, готовящих переворот и выступающих от имени "класса" профессиональных революционеров. В русской транскрипции группа эта получила наименование "интеллигенция". Эти преданные идее борцы составляют ядро революционного социализма на той стадии его развития, когда он еще не превратился в широкое общественное и профанированное, лишенное первоначальных оккультных корней движение. С.Франк определяет "интеллигента" (то есть человека, сочетающего в себе рационалистическую веру в науку и знание и стремление к общественному идеалу через социальные реформы и революцию) как "воинствующего монаха нигилистической религии земного благополучия"2. Суровый и аскетичный, уединившись в своем монастыре, он хочет править миром и насаждать в нем свою веру, он - воинствующий монах, монах-революционер. Целью политической деятельности для него является не столько проведение в жизнь какой-либо полезной в мирском смысле реформы, сколько истребление врагов веры и насильственное обращение мира в свою веру.
Скрытые мотивы и тайна социализма лежат не на поверхности. Д.Мережковский следующим образом характеризует онтологическое и метафизическое существо революции: это - молот, уничтожающий в человеке все трехмерное, глубокое и высокое, превращающий его в плоское и одномерное создание. "Страшная сила, движущая молот, есть душа всех социальных революций - воля как будто лишь к внешнему социально-политическому, а на самом деле и к внутреннему, онтологическому равенству в плоскости"3. Поэтому и борьба с революцией может быть результативной только на онтологическом и религиозном уровне, там, где заложены основания этого царства антихриста.

1. Магический социализм (Ш.Фурье)
На периферии профанного "бытового" социалистического движения всегда присутствует социализм иного типа. Две важные особенности отличают его: он стремится не отрываться от теологических витальных основ своего источника и все время ищет тот импульс, который представляется ему первоначальным и истинным. При этом он активен, он не видит себя вне движения, вне становления, вне борьбы. Его подпитывет некий миф, он постоянно обращен к сакральному, оккультному и магическому.
Истоки социализма несомненно лежат в утопическом сознании, со времен Платона политический идеал, отодвигаемый в неопределенное будущее, становился энергетическим стимулом для социальных преобразований настоящего. С тех времен в общественном сознании формировался особый сектор, где все интеллектуальные и эмоциональные усилия были направлены на ментальную реконструкцию социальной действительности. К Платону же восходит и противопоставление двух форм дискурса - мифа и логоса, и сторонники рационализации общественного сознания обвиняют именно миф в навязывании моделей и типов социального поведения, имитируя которые индивид, полис или народ только и могут почувствовать себя как таковых, то есть идентифицировать себя. А это ведет, с их точки зрения, к осознанию того факта, что история в своем истоке восходит отнюдь не к науке, а к мифологии. Возникает особая историческая имитация, имеющая своей сферой существования область, лежащую между историей ментальности, историей искусства и политической историей4. (В этой связи нельзя не вспомнить, что национал-социализм представлялся В.Беньямину некоей "эстетизацией политики".) Миф, даже политический миф, всегда эстетичен, категории нравственности и прекрасного сливаются в нем незаметным образом, но в целом весьма убедительно. Противники политической мифологии и сторонники рационализации социалистического сознания отказываются видеть и признавать мистические и оккультные истоки социализма. Они стремятся изгнать все иррациональное из его истории и даже из его мифологии, вопреки очевидным фактам (обычно столь убедительным для апологетов рационализма).
В ранних социалистических концепциях понятийному ряду противостоял другой образный ряд: персонифицированные всегда страсти и эмоции вперемешку с мифологическими персонажами (Прометей, Титан, Геркулес и пр.) придавали уверенность в грядущей победе адептам учения. Теологические мотивации раннего социализма проявились также в откровенных аналогиях, устанавливаемых между социальными и космическими процессами, на которые указывали социалистические предтечи. "Мировой пожар", космический огонь, пожирающий лживую и прогнившую вселенную, ожидание "космической бури", восстание подземных теллургических сил и другие романтические реминисценции наполняют мистико-революционный лексикон. Вслед за Кампанеллой мистический социалист Ш.Фурье самым тщательным образом ищет астрологические аналогии для социального движения, подогреваемого синтезом страстей: политические амбиции располагаются в области Млечного Пути, группа планет, близких к Солнцу, соответствует земным сферам любви
Здесь же присутствуют элементы сакральной геометрии: "владения дружбы калькированы на владения круга, любви - на владения эллипса и т.д.". Мистический социалист идет еще дальше, вводя в сферу аналогий символические элементы, знакомые по картинам рудольфинского мага XVI века художника Арчимбольдо: лист свеклы служит описанием наемного труда рабочих, узорчатый лист репы- образом крестьянской семьи Вырастает целое древо страстей, индивидуальных и, что еще важнее, социальных, новое каббалистическое древо Сафирот, вобравшее в себя герметические символы, столь необходимые для перевода социальной мечты в социальную реальность5.
Эзотерика социализма, таким образом, - его важнейшее оружие. Подземные силы, скрытые от взглядов обывателя, накапливаются втайне, организуемые еще более тайным центром. Конспирация характеризует организационный аспект социализма, эзотеризм - его духовный аспект. Как всякое эзотерическое учение, социализм апеллирует к древним традициям и истокам, античному социализму и раннему христианству, его организация повторяет структуры и архитектонику религиозных орденов и католической церкви. Традиции тайных союзов несут с собой герметическую традицию (об "ордене-партии" говорили как ранние социалисты- сен-симонисты, так и более поздние последователи мистического социализма, типа евразийцев и национал-социалистов). Социализм как идея зарождался в контексте герметического и алхимического гнозиса: революция виделась ему эсхатологическим преображением социального космоса, совпадающим с преображением человеческого микрокосма. И человек, и природа искажены в земной реальности, для их исправления нужна существенная трансмутация. Однако прежде их необходимо вернуть в состояние первоматерии, хаоса ("разрушить до основания"), а затем магическим путем воссоздать заново. В этом и есть настоящее призвание революции.
Магия политического действия характерна для активистского социализма. Революционные дух и воля преображают косную материю, сакральное воздействуют на сферу профанного в борьбе, напоминающей борьбу двух Августиновых градов. Грядущая победа обеспечивается не автоматической закономерностью экономического или социального развития, но порывом, волевым усилием, чудом преображения. Не расчет, но вера гарантирует победу.
С самого своего рождения социализм использует оружие чудесного и опыт, накопленный оккультизмом предшествующих эпох: революционные социалисты выносят его из тайных лож, мистерий, из недр подсознательного. Мистический характер утопического социализма питался прежде всего верой его сторонников, сознание которых было экзальтировано социальными и психологическими катаклизмами эпохи. Как замечает Сорель, если мы хотим правильно оценить, например, труды Фурье, то "никогда не следует упускать из виду астрономическую часть его системы: она - не какая-нибудь надстройка, а, напротив, один из существенных элементов этой системы"6. Перестраивая небесные структуры и приписывая зооморфные свойства планетам, Фурье демонстрирует не просто фантастический метод исследования, это - магическая фантазия: "Механизм вселенной и всех ее частей двойственнен, подвержен изменениям, знает и века гармонии и века хаоса. Эти двоякого рода явления наблюдаются на планетах и кометах. Кометы, которые теперь находятся в механизме хаоса и бессвязности, когда-нибудь придут в состояние гармонии, подобно планетам. То же можно сказать о человеческих обществах; теперь они переживают эпоху хаоса, лжи и раздоров - в возрасте предельной молодости; скоро наступит эпоха гармонии и единства"7.
Магия никогда не исчезала из социальной науки, и ее возрождение еще будет продемонстрировано в ХХ веке в теориях "вечного льда", "полой земли" и т.п. Последующие (метафизический и позитивный) этапы развития социализма поменяют ориентацию его сторонников: в основу доктрины будут положены "неземные истинные начала и принципы" и наука, "знание - сила", продукт которой - техника, решающим образом изменят существо и характер самого движения.
2. Социалистическая утопия и миф (Ж.Сорель)
Несмотря на скрупулезную детализацию социального конструирования, социалистическая утопия в принципе тотальна. Ни один концептуальный, ни один исторический элемент не могут быть выброшены из этой тотальности. Утопия как рационалистическая конструкция несет в себе серьезное противоречие - ведь детализация нейтрализует пафос. Последний же невидимыми нитями связан с прагматикой и надеждой, тогда как детализация обеспечивает только расчет. Парадоксальным образом из этого противоречия рождается новый феномен - это революционный миф.
Он сохраняет тотальность утопического сознания и вместе с тем игнорирует его детализацию. Миф многоцветен, мерцающ и неоднозначен, как символ, и за его фасадом стоит непроницаемая тьма, постоянно порождающая все новые и новые образы. Если утопия - только проект и пожелание, то миф - это руководство к действию, это уже существующая (в другом измерении) реальность, которая должна вдохновлять действие (в его действительном, реальном измерении).
"На эти мифы нужно смотреть просто как на средство воздействия на настоящее, и споры о способе их реального применения в течение истории лишены всякого смысла: для нас важна вся совокупность мифологической концепции, отдельные ее части важны лишь постольку, поскольку они позволяют рельефнее выступать заключающейся в ней идее"8 . Тотальность идеи является непременным условием ее эффективности, рационалистическая же интерпретация и детали способны лишь снизить или уничтожить ее пафос.
Конечно же, это напоминает ситуацию с утопией, однако Сорель, предвидя подобное замечание, отвергает подобное сходство: если бы идея политического мифа была только утопией, то ее противники не боролись бы так яростно против нее. Действительно, подтверждает Сорель примером, идея всеобщей забастовки "есть мифологическая концепция, в которой заключается весь социализм", совокупность образов, способных вызвать именно те чувства, которые соответствуют различным проявлениям социалистической борьбы против современного общества9. Вера в чудесное и волшебство, навеваемая образным рядом, содержащимся в политическом мифе, остается непременным фактором политической победы над массами (и улицей, и избирателями).
Яркие образы, наполняющие миф, для своей трансляции нуждаются в особой технике, и ХХ век довел ее до совершенства. Мифы и фантазии при ее посредстве материализуются, превращаясь в действие, миф и активизм в социализме становятся неразрывными явлениями: сорелевская теория политического мифа будет неоднократно и умело использоваться в практике большевизма, фашизма и национал-социализма.
Соединительными звеньями новых элит, как и в древности, остаются уже знакомые символические действия: "таинственная кооптация, изощренный сговор конкурентов, который нам уже знаком, который вечен"10. Эта элита использует новые технологии; это уже не парламентская трибуна, не речи перед малыми аудиториями - это пресса, радио, это возврат к древним формам публичной жизни. "Демагогия в ХХ веке - это нашептывающий герой, который соблазняет вас в вашей собственной постели"11.
При подготовке революции фантастические картины будущего становятся важнейшими факторами соединения сил и энергий. Ошибки, детали и мелочи мифологической концепции в счет не берутся. Сорель вопрошает: даже если последствия революции не походят на нарисованную ее пророками волшебную картину, смогла бы произойти сама революция, не будь этой картины? И отвечает отрицанием12. Образ, стоящий перед глазами деятеля,- вот что такое социализм, образ "светлого будущего", земного, или утерянного рая, Золотого века (будущего или прошлого) - все это мифологические стимулы для социального действия. Ж.Сорель, прекрасно понимавший, как рождаются политические мифы, внимательно анализировал и процесс рождения социальных утопий: в контексте утопического сознания понятия играют особую роль, отличную от той, которая принадлежит им в иной среде. "Толкование мирового процесса, с точки зрения воли, порождает легендарную, героическую и лирическую литературу, философский идеализм служит базой для критики определенных учреждений, нравов и устаревших идей". Но эти же понятия, используемые для перестройки общества, становятся софизмами, основываясь лишь на гипотезах и страстях, а затем превращаются в мертвые принципы. И тогда возникают утопии.
Опираясь на Прудона и Бакунина, Ж.Сорель формулирует свою концепцию революционного мифа. В отличие от утопии, которая является продуктом рационалистического духа и в соответствии с механической схемой пытается овладеть жизнью извне, миф рождается в недрах масс. Отсюда два совершенно различных политических последствия: если диктатура есть порождение рационалистического духа, выраженная в военно-бюрократически-политической форме организации, то революционное насилие, основанное на социалистическом мифе, есть само отражение жизни, пусть дикое и варварское, но никогда не становящееся систематически жестоким и бесчеловечным13.
Иррациональное насилие оказывается более гуманным, чем рационалистическая диктаториальная системность. Миф питает то спонтанное мужество и порыв, которые призваны уничтожить систему. Но угрозой самому пролетарскому мифу, по Сорелю, являются механистичность и рационализм капиталистического производства, пролетариат вслед за буржуазией быстро втягивается в процесс демифологизации.
Для победы мифа необходимым является формирование мифологической цельности, включающей в себя тенденции, инстинкты и ожидания масс или политической партии; другими словами, живой миф - всегда тотальный миф. Характерно, что современные исследователи мифа Элиаде и Керени вслед за Сорелем отмечают тот факт, что политические псевдомифы, хоть и указывают на мифические структуры, но не возникают спонтанно и не вырастают исторически, а сознательно формируются для достижения определенной цели14.
Социалистический миф может легко превратиться в утопию и идеологию, как в плане теологическом религиозная (или псеводорелигиозная) вера легко превращается в секуляризованную и профанную веру. И этому способствует то обстоятельство, что, по мнению Сореля, "социалистическое чувство чрезвычайно искусственно"15, оно основано на рефлексах, ничего общего не имеющих с необходимостью, это-то и дает демагогам возможность столь эффективно влиять на поведение массы, но в этом же и предпосылки для деградации социализма как идеи.
Миф социализма - это, в сущности, эсхатологический миф: смена эпох рассматривается им не как реконструкция, а как окончательная катастрофа и одновременно как катарсис. Апокалипсис является предельной ситуацией социалистического революционного движения. Поэтому не случайными являются многие параллели социализма со средневековыми хилиастическими и эсхатологическими движениями. Социалисты хотят видеть в них своих предшественников, явно - в плане историческом и организационном, тайно - в плане духовно-религиозном.
Г.Лебон в "Психологии социализма" (уже в 1907 году) писал: "Не следует надеяться, что нелепость большей части социалистических теорий может помешать их торжеству. Эти теории содержат в себе не больше невероятных химер, чем религиозные верования, столь давно управляющие душой народов. Нелогичность верования никогда не мешала его распространению. А социализм - гораздо более религиозное верование, чем рассудочная теория. Ему подчиняются, но его не оспаривают"16. Параллель со средневековыми религиозными восстаниями прослеживается в особом ритуале, который может быть определен как обет, или инициация, и с осуществления которого начинается жизнь утопии или социалистического революционного идеала. Его адепты, посвящая себя борьбе, надеются одним махом достигнуть земного рая, применив для достижения столь совершенной цели столь же совершенное средство - революцию.
М.Ласки, анализируя некоторые предреформационные тексты, обнаруживает в них все классические элементы политической идеи тотального преобразования, характерные для носителей религиозно-политического сознания от Данте до социал-демократов и анархистов: осознание полного кризиса и падения нравов, осознание актуального момента, когда приходит время гнева и справедливой кары, призыв к "великому отказу", насильственному перевороту, и наконец, пророчества о будущей социальной гармонии. Революция представляется здесь в качестве небесной метафоры перемены судьбы или кругового вращения, возврата к истокам. "Это астральное чувство политического мистицизма, соединяющее локальные политические события с универсальными знаками"17. Путь революции чертится на небесах, и символические точки, будь это легитимно-конституционные акты или символически-ритуальные действия, дают возможность использовать их для более или менее точного астрологического построения18.
По аналогии с историософией Иоахима Флорского, мессианизм социалистической революции может быть также выстроен в три космических цикла, или этапа: первый - это вся история до Мировой революции, второй - перманентная революция масс против этой истории классовых войн, третий - Царство Божие или бесклассовое общество, в котором человек, как и в Золотом веке, становится частью природы19. В соответствии с этим вектором массы после революции возвращаются в предысторическое состояние с его ритуальностью первобытного клана. Преодоление истории - такова главная цель революции, и она осуществляется путем проекции социалистического мировоззрения на все историческое прошлое. История останавливается, приходит новое время, когда времени больше нет и пространство преодолено (Мировой революцией). Миф о вечном возвращении торжествует.

3. Социализм, либерализм и легитимность (К.Мангейм)
Социализм несет в себе две важные тайны. Первая заключается в том, что социальные движущие силы, которые его породили, вовсе не являются объектом его особого внимания. Они лишь средства для достижения цели, сама же цель как утопический идеал перманентно переносится в отдаленное будущее. Не может существовать "реального" и оппортунистического социализма, ведь, потеряв свой миф, он превращается в нечто иное.
Вторая тайна социализма - его имманентный и непреодолимый механицизм: сущность социализма в его организации. Предполагаемый переход от "управления людьми к управлению вещами" свидетельствует о всевластии организации и организованности. Романтическая личность уже не играет здесь особой роли. Социализм появляется в эпоху прихода масс, и именно они становятся носителями его идеи и мифа. Этические и правовые нормы блекнут в свете социалистической революции, со временем их заменяют нормы организационно-технические. Сама власть приобретает характер техники - техники управления, влияния, манипулирования. Власть почти сливается с идеологией.
Власть становится невидимой, растворяясь в многочисленных клетках социального организма. Одновременно с этим происходит процесс рационализации самой сферы эмоциональности, пафос чувственной свободы гасится под нагромождением комбинации страстей (Ш.Фурье) и цивилизационной рафинированностью. Выработанные образцы и идеальные типы внедряются в массы с помощью более или менее принудительных технологий, но метафизические сущности и ценности оказываются более действенными формами властвования, чем примитивное принуждение. Ла Рошель предсказывал еще в 1934 году: "Как средневековые вольности породили абсолютизм Ренессанса, так сегодня конец демократического капитализма приводит нас к фашистскому абсолютизму, изобретенному в стране царей"20. Это означает победу полицейской технологии власти в самом точном смысле этого понятия.
В то же время понятие "легитимность" трансформируется в понятие "власть", "могущество" - это ее реальные и реалистические заменители. Когда государство в качестве идеала беспредельно расширяется, оно поглощает все автономные образования: как и идеология, государственность естественно стремится к тотальности. В контексте нарождающейся "философии жизни" романтическая мысль формулировала новое динамическое понятие государственности: "политика, которую я имею в виду, должна рассматривать Государство как нечто непостоянное, живое, подвижное, а не навязывать ему законы и затем бездеятельно ждать, что будет" (А.Мюллер). Государственность, отождествляемая с культурой ("государство как предмет искусства"), вполне вписывается в органические представления консервативного романтизма, которые будут особенно тщательно развиты в идеалистической диалектике Гегеля. Сила определяет право, легитимность есть лишь отражение власти: "легитимация дает бытию явиться уже не как чисто стихийной, но как исторической власти. Мера легитимации определяет меру господства, которой можно достичь благодаря воли к власти. Господством мы называем состояние, в котором безграничное пространство власти стягивается в точку, откуда оно проявляется как пространство права"21. Власть - это знак существования, средства власти обретают свое значение лишь благодаря бытию, которое их использует.
Социализм приходит к власти посредством революционного переворота. Факт захвата власти (как и "чрезвычайное положение" у К.Шмитта и "тотальная мобилизация" Э.Юнгера) не вписывается в понимание традиционной и системной легитимности. Скорее, последняя становится фоном для демонстрации реального могущества и власти. "Победителей не судят". На признании связи между законом и беззаконием основывается сама легитимность революции. Беззаконие как жизненная сила, необходимая для обновления человечества, - таков "юридический" парадокс революционных переворотов. Силой уничтожив старый закон, революция сама превращается в силу, рождающую новые законы. Отвергая либеральные законы как фикции и внешние формы, она сама превращает собственные законы в технический инструментарий власти.
И все же социализм вырастает из либерализма - он его завершающий этап, логический предел и его могильщик. Парадоксальность социализма в сочетании этих противоречивых ролей: он вырастает в недрах либеральной демократии и сразу же отвергает ее. К.Мангейм констатировал тот факт, что социализм близок либеральной утопии в том смысле, что в обоих случаях царство свободы и равенства перемещается в далекое будущее. Такой взгляд способствует отказу от "хилиастической взволнованности", свойственной раннему социализму. (Мангейм объясняет подобную ситуацию реакцией социализма на своего "дальнего" противника - консерватизм.) В целом же, замечает автор, "в социалистическом сознании принципиальное снижение утопии до уровня действительности осуществлено со значительно большей последовательностью, чем это было сделано в либеральной идее. Здесь идея сохраняет свою пророческую неопределенность и индетерминированность лишь на завершающей стадии процесса, путь же бытия и реализации цели уже исторически и социально дифференцирован"22. Будущее историческое время в социализме столь же дифференцированно, как прошлое в консерватизме.
Социалистическая утопия несет в себе значительный творческий заряд, призванный разрушить либеральную идеологию и вместе с тем определить будущие черты нарождающегося строя. Скрытая в ней энергия постепенно выветривается в процессе длительной и ожесточенной борьбы с существующей реальностью. "Социалистическое мышление, разоблачавшее до сих пор все утопии своих противников, как идеологии, не применило, правда, эту идею обусловленности (исторической и социальной детерминированности. - И.И.) к себе, не обратило этот релятивизирующий метод против применяемых им гипостазирования и абсолютизации самого себя. Однако утопический элемент неизбежно исчезнет и здесь, по мере того как эта идея обусловленности будет все более полно проникать в сферу сознания. Мы приближаемся к той стадии, когда утопический элемент (во всяком случае в политике) уничтожит себя в ходе борьбы своих различных форм".
Рассчитывая на конечную гибель утопии, Мангейм вовсе не говорит о судьбе политической мифологии, отождествляя ее с идеологией, дробление утопического сознания, его прагматизация и приспособление к реальным условиям политической жизни ведет к выветриванию первоначального пафоса утопии. Только крайне левые и крайне правые течения сохраняют определенную целостность своих генеральных идей, вытекающих из тотальности мировоззрения и утопии, срединные же социально-политические силы выстраивают свое мировоззрение как более или менее искаженное отражение "реальности".
Обвиняя буржуазию в лицемерии и жестокости, социалисты вовсе не лукавят и не преувеличивают: демократическая власть - это всегда более или менее замаскированная диктатура, не столь откровенная, как античная или абсолютистская, но и не менее могущественная. Это диктатура отвлеченных принципов и метафизических начал. Буржуазные революционеры стремились обосновать положительное право на общих принципах, которые определят характер нового режима, и важнейшее значение для них имело именно установление истинных принципов. "Формировать те или иные конституции, то есть подчинить общественную жизнь той или иной теории центрального органа" - такова была их великая цель. Ж.Сорель заключает из этого: "Если демократия не всегда и не всюду проявляла деспотизм, - это говорит об одном: ей никогда не удавалось целиком упразднить учреждения, которые по своему существу смягчают власть"23.
Либеральная демократия, создавая свой политический миф, постоянно твердит о разделении властей, указывая на парламент как средоточие высшей власти: создается иллюзия того, что власть располагается в неких организационных структурах. Социализм заимствует у буржуазии подобного рода маскировку - отсюда детализация разного рода методик, институций и учреждений, создаваемых на пространстве социалистической утопии. Тому же способствует необъяснимая тяга социалистического движения к заорганизованности и бюрократизации. Вечный порок социализма - тенденция к централизации, неискоренимый монизм, не тождественный, правда, тотальности его идеи.
Но именно эта тотальность и дает возможность выкристаллизоваться основной цели социализма: эта цель требует постоянной организованности и централизации. Эта цель - власть. Плюралистически лицемерная буржуазия постоянно уклоняется от вопроса о власти, подменяя его похожими терминами и символами, и ее сознание хронически остается дуалистичным. И социалисты, и консерваторы не оставляют этого обстоятельства без внимания, настойчиво предлагая либералам обсудить проблему действительной власти.
Либеральное мышление стремится обойти или проигнорировать государственность и политику, продвигаясь между двух полюсов гетерогенных сфер: между этикой и хозяйством, духом и гешефтом, образованием и владением собственностью. В этой системе индивид должен оставаться самоцелью, тогда как от него политическое единство в случае необходимости может потребовать, чтобы за него отдали жизнь - "Для индивидуализма либерального мышления это притязание никоим образом недостижимо и не может быть обосновано Весь либеральный пафос обращается против насилия и несвободы То, что оставляет этот либерализм от государства и политики, ограничивается обеспечением условий и устранением помех для свободы"24. Понятие борьбы здесь сводится лишь к конкуренции или дискуссии, та и другая могут продолжаться бесконечно.
Мифологический же пафос социализма проявляется в противопоставлении "героической" и "торгашеской" ментальности, истинный социализм сохраняет первую (В.Зомбарт). Социализм воплощается в "номосе", качественном традиционном порядке, совершенно различном для разных наций. "Героическая ментальность" связана с "идеей": ее "фундаментом является представление о жизни как задании, которое необходимо исполнить, императиве служения и самоотверженности".
В конкуренции с враждебной ей "торгашеской ментальностью" "героическая" питает также один из двух противостоящих друг другу типов социализма - "героический социализм"25. "Героический социализм" - это орденская, рыцарская миссия, связанная с самоотречением, аскезой, долгом, служебностью. "Социализм - в своем высшем понимании - есть, как и все фаустовское, исключительный идеал, обязанный своей популярностью лишь совершеннейшему недоразумению - будто он представляет собой совокупность прав, а не обязанностей, будто он есть устранение, а не обострение кантовского императива, спад, а не рост напряжения энергии направления"26.
О.Шпенглер называет социализм "фаустовским примером цивилизованной этики", максимумом определенного жизнечувствования, находящегося под "аспектом целей".

4. Социализм этический и социализм активистский (О. Шпенглер)
Парадоксальная логика социализма приписывает диктатуре (пролетариата) качество высшей демократии. Идея "народовластия", воспринятая социализмом у либеральной демократии, очень скоро даст свой результат, полученный в процессе диалектической обработки, - социалистическую элитарность. Проектанты революции уже в конце XIX века понимали, что править страной, где победит социалистическая революция, сможет не класс (пролетариат), а некая "лига революционеров", подобная монашескому ордену. Человеческое знание ("знание - сила") упорядочивает природу и материю, и в этом деле орден людей, отказавшихся от всех нормальных потребностей социальной жизни, приобретает особое значение. Люди, желающие управлять сгустком страстей и интересов, который мы именуем обществом, не могут сами принадлежать кнему: "Тот, кто стремится руководить другими, должен быть способен от многого отказаться" (Гете).
Власть порождает специфическую аскезу: желающий властвовать должен уметь повиноваться, повиноваться высшим принципам, идее-правительнице, вождю, власти как таковой. Власть структуируется в иерархии, системе рангов, чинов и заслуг, системе метафизических ценностей (таких как "труд", "бедность", "равенство"). Принимая реальные очертания, власть трансформирует вслед за собой эти понятия и абстракции. Так, слово "диктатура", уже у Маркса свидетельствовавшее о якобинской жестокости социалистического мировоззрения, у Ленина открыто связывается с "извечной реальностью деспотизма, явленной по очереди доминиканцами, иезуитами, франкомасонами - этими внутрицерковными орденами и государственными партиями"27.
С нарастанием социалистического движения, когда на арену борьбы выходят широкие массы, меняется сам первоначальный, этический смысл социализма, столь много заимствовавшего у христианства и демократического либерализма. Витальность и волевой порыв заменяют этику сострадания. Освальд Шпенглер констатировал эти изменения: "Этический социализм не есть система сострадания, гуманности мира и заботливости, а есть система воли к власти Цель его исключительно империалистическая: общее благо, но в экспансивном смысле". Экспансия эта призвана преодолеть сопротивление собственности, рождения и традиции.
Этика подобного стиля стремится быть выражением романтической воли к бесконечному. Социалист стремится организовать мир, переделать его, наполнить своим духом. "Здесь сокрыт последний смысл категорического императива, который социалист прилагает к сфере политической, социальной и экономической жизни: поступай так, как если бы максимы твоих поступков должны были силою твоей воли стать всеобщим законом"28. (В современной ситуации подобный порыв принимает форму "работы", как цивилизованной формы фаустовской активности - не случайно знаменитый труд Эрнста Юнгера посвящен "рабочему" как особому субъекту новой цивилизации, приходящей на смену бюргерской.) "Массовый социализм" коренным образом меняет представление о законности и легитимности. Разделение властей и приоритет законодательства - лишь внешние и устаревшие формы, реликты либеральной демократии. Сакрализация законодательной власти всегда маскировала источники власти действительной, и их выявление возможно лишь с учетом герметической и оккультной природы самой власти.
Карл Шмитт связывает понятие "всевластия" современного законодателя с заимствованным из теологии понятием "творца-законодателя" и одновременно предупреждает против ошибочного отождествления естественной закономерности и нормативной законности (допущенной, на его взгляд, в исследованиях Г.Кельзена). Подобное отождествление, свойственное философии Просвещения, проникло и в сферу политического: идея демократии освобождает политическое от феномена чудесного, усиливая аспекты политического релятивизма и научности. Единую волю суверенного субъекта заменяет народ: "единство, которое представляет собой народ, не имеет децизионистского характера; это органическое единство, и вместе с национальным сознанием возникают представления об органическом государственном целом"29. Как теистическое, так и деистическое понятия Бога становятся здесь непонятными для политической метафизики: правящие и управляемые в демократической схеме рассматриваются в единстве. Суверенитет исчезает в массе, одновременно возникает новое понятие легитимности. Именно из этого нового представления о народной и демократической легитимности и рождается социалистическая идея, требующая дальнейшей радикализации либеральных начинаний.
Романтический вызов с пренебрежением отнесся к социальному, отождествляя его с банальным. Для него действие и случайность стоят выше тоскливой закономерности и деспотического коллективизма. Отсюда порывы перманентной революции, постоянно подталкивающей социальное и политическое бытие вперед, ведь и сами революции, хоть и являются взрывами и мутациями, приводят к созданию статичных учреждений. И в форме учреждений бытие, застывшее на одно мгновение, стремится замкнуться в самом себе30. Организация как принцип останавливает революцию как идею.
Активистский социализм стремится преодолеть эти преграды. Он стремится вырваться за рамки времени и пространства (отсюда его "империализм"), он по своей природе "историчен" (в том смысле как историю понимали Гегель и Савиньи). "Социалист- умирающий Фауст второй части - человек, одержимый исторической заботливостью, будущим, воспринимаемым им как задача и цель, по сравнению с которыми минутное счастье выглядит презренным. Античный дух со своими оракулами и авгурами хочет лишь знать будущее, западный хочет его творить. Третье Царство - это германский идеал, вечное завтра, с которым связали свою жизнь все великие мужи, от Иоахима Флорского до Ницше и Ибсена - стрелы тоски по другому берегу" Если "магический" человек видит в истории только драму, разыгрывающуюся между добром и злом, духом и душой, то "фаустовский" человек видит в ней напряженное развитие, ориентированное на некую цель, и социализм в высшем смысле слова оказывается логической и практической кульминацией этого представления31.
Социализм представляет собой странное сочетание стремления масс к свободе, окрашенное страхом принимать самостоятельные решения и самоуправляться. В этой ситуации массы ищут вождя или иную персонификацию, которая должна сделать это за них. Вильгельм Райх (а вслед за ним другие социальные психоаналитики - Фромм, Маркузе и др.) был убежден в том, что отход "рабочего интернационала" на позиции национал-шовинистического социализма произошел вследствие беспрецедентного распространения эмоциональной заразы в самой гуще "угнетенных общественных групп", когда отчетливо проявился "иррационализм как психологической структуры масс, так и политики вообще"32. Итогом стала победа национализма над социализмом, первый поглотил второго.
Социализм вторгся в сферу политики, когда решил, что он сможет решить проблему самоуправления масс, их социальной самоорганизации (его предельным этапом должно было стать "отмирание" государства и замена его самоуправлением демократии). Изначально социализм проявил интернационалистические тенденции.
Национализм же, подобно социализму, бывший наследником и порождением либеральной идеи XIX века, очень скоро связал свою судьбу с романтизмом, который первым подчеркнул жизнеутверждающий смысл национального идеала. Вскоре романтизм отказывается от заимствованных им у революции и Просвещения идей и ценностей и примыкает к реакционным течениям: вместе с ним в реакционно-консервативный лагерь мигрирует и национализм. По мнению К.Мангейма, сам романтизм не в состоянии был самостоятельно сформулировать собственные политические цели и поэтому обратился за поддержкой к феодальному консерватизму, тем более что находил в нем многие симпатичные для себя и родственные себе черты: "Придавая благородный смысл тому, что вульгарно, черты таинственности - банальному, знание неизвестного - известному, видимость бесконечного - конечному, я романтизирую все это" (Новалис)33. Романтизация здесь вполне совпадает с мифологизацией.
Пантеистическая тенденция, свойственная раннему романтизму, порождала склонность мышления к аналогиям (качеству, столь свойственному средневековой алхимии и астрологии и постепенно переходящему к структурам политической философии романтизма). Подобный способ мышления представляет весь мир наполненным живой материей, но вместе с тем и предполагает, что вполне возможно добраться до его скрытых следствий и аналогий. "Историческая школа" романтиков еще больше трансформирует эти пантеистические традиции романтизма - переживание истории представляется в нем наивысшим переживанием существа жизни34.
До своей окончательной победы социализм не может обойтись без собственной мифологии. И миф его вовсе не рационален, он - порыв, воодушевление, мечта. Пролетариат, как мессия, несет миру собственный завет. Он сражается и борется за идеал, который он сам же не осознает вполне отчетливо. К.Мангейм заметил, что "пролетарский рационализм, поскольку он находится в оппозиции, никогда не может обойтись без иррационального элемента, лежащего в основе революционных действий"; даже планируемая и научно обоснованная революция связана с иррациональным хилиастическим началом, придающим ей сходство с контрреволюцией35. При этом даже из революции подобного типа пролетариат умудряется сделать предмет бюрократического администрирования, превращая ее в "общественное движение".
Но пока социализм не победил, он - лишь стремление и движение. Движение в никуда? Возможно, но все же - движение. Ему нельзя позволить себе рефлексию, самоанализ и критика только разрушают его пафос. "Нация", как и "класс", остаются фикциями, мифологическими персонажами, нечетко обрисованными (но в этом-то их сила и жизненность), но способными к мобилизации реальных сил и стремлений. Социализм сам, натужно и произвольно, ставит перед собой до конца неведомую ему цель, искусственность и налет лжи лежат на "всем политическом, экономическом, этическом социализме, насильственно замалчивающем разрушительную серьезность своих окончательных прозрений, дабы спасти иллюзию исторической неизбежности своего существования"36. Он остается лишь формой, лишенной содержания, инерцией утраченной динамики, оболочкой миража и видения, питавших столетиями европейский дух.
5. Социализм национальный и государственный: всевластие бюрократии (Э.Юнгер)
Сторонников предельной рационализации политики пугает имманентная двусмысленность, присущая политическому мифу: "традицию политически двусмысленного применения мифа можно было бы, наверное, возвести к ранним немецким романтикам, а в более современном и в более определенном виде - к Жоржу Сорелю". Подобное качество политической мифологии приводит, по их мнению, в конечном итоге к метафизике национал-социализма, вырастающего на этой символической, образной, фигуральной и повествовательной почве идентификации. "Идентификация с властью, государством, нацией и т.д., которую можно выразить формулой: я - государство, власть нация, конституирует психическую реальность и служит замечательным примером превращения идеологии в материальную силу"37. (В.Райх заметил, что "фашистская ментальность возникает, когда реакционные концепты накладываются на революционную эмоцию".) Эмоция в политической сфере может быть порождена лишь действием символических форм: эмоционально окрашенный образ в массовом сознании всегда оказывается более эффективным, чем абстрактное и рациональное понятие, - "беда демократии в том, что она лишила нацию образов, которые можно было бы любить почитать обожать - революции двадцатого века вернули их нации".
Бюргерско-либеральная усредненность, одномерность, тоскливый позитивизм убивают волевой порыв и мечту. Для такого сознания миф - только объект рационалистического исследования, анализ и индукция - основные инструменты буржуазного сознания. Умеренный социал-демократизм заимствует все эти качества у либерализма.
Это и привело к поражению социальной демократии в схватке с активистким социализмом большевистского, фашистского или нацистского типа. Умеренный, "пассивный" социализм не учитывал того иррационального содержания массовой психологии и политики вообще, которое использовали в своей борьбе радикалы: "массовый фашизм есть не что иное, как революционный радикализм плюс националистическая мелкая буржуазность". Социал-демократия же опиралась на "противоречивую структуру масс", которую она сама не понимала (В.Райх)38.
Но само романтическое мировоззрение исчезает, когда на арену выходят массы и техника: они быстро и активно вторгаются в сферу политики, наполняя ее новым содержанием, национализм в этой ситуации также приобретает новые черты, сливаясь с социализмом в нечто аморфно-единое и формируемое в структуру под гнетом ожившей и усилившейся бюрократии: и вновь рационализм здесь пытается взять верх над иррациональным.
"Технология - вот что меняется прежде всего: под покровом представительного режима бюрократическая техника становится все более абстрактной, сложной, изощренной. И вокруг новой политической элиты формируется новая общественная сфера привилегий и спекуляций Одну политическую технику сменяет другая политическая техника и один порядок получения привилегий сменяется другим"39. Смена правящих классов особенно не влияет на изменение ситуации, бюрократическая элита может менять свою политическую окраску, социальное содержание и внешнюю форму, но никогда не меняет своей властвующей сути. Это относится к массовому обществу вообще.
Но и в социализме "вожди пролетариата" очень быстро отделяются от своего класса, вступая во внеклассовый круг правителей, утрачивая и свое классовое чувство, и стремление совершить "пролетарскую революцию". Подобной социальной диффузии способствует и неопределенная множественность классов и социальных групп, составляющих массовое общество и находящихся в непрерывном движении роста и сокращения. В социальное движение включаются все новые силы, которые трудно определить по их происхождению и составу. "Это некая смесь из сообразительных, ожесточенных, вспыльчивых людей, которые пользуются свободой собраний, слова и печати тем способом, который свойствен только им. Различия между реакцией и революцией здесь странным образом переплавляются, возникают теории, которые в отчаянии отождествляют понятия консервативный и революционный"40 .
Происходит размывание границ между порядком и анархией. Автономные организации, напротив, хотят видеть в государстве равный себе порядок, то есть такое же объединение, организованное ради достижения некоей цели. Число корпораций нарастает. Атомизированная толпа распадается на структуированные единства. Выход массы на политическую арену уничтожает прежнее социальное деление, но одновременно с этим создает новые конфигурации и социальные формы. "Третий путь" и "красно-коричневый" альянс становятся реально возможными лишь в массовом обществе.
В начале 30-х годов Э.Юнгер заметил, что "скоро не останется ни одной активной политической величины, которая в своих действиях не пыталась бы обратиться к социализму или национализму". Правда, бюргер придает этим терминам близкий ему самому оттенок, связывая их с понятием свободы. Свобода же, вытекающая из принципов социализма и национализма, уже не является субстанциональной по своей природе, она превращается в простую предпосылку, мобилизующую силы и социальные величины, но уже не является самоцелью.
Для сил революционных мобилизующим принципом становится государственность, уже не приписываемая смутному понятию народа. Все политические силы, в которых жив новый образ государства, стремления выразить себя в программах революционного национализма и революционного социализма соединяются в общем фронте41. Синтез двух социализмов (революционного и национального) порождает социализм государственный. Процесс его рождения сложен и длителен: в борьбе с хаосом и случайностями политической жизни государственный идеал с трудом пробивает себе дорогу сквозь полчища автономных корпораций и политических образований разного рода. Увлечение корпоративизмом чревато многими опасностями. Пренебрежение некоторыми сферами социального существования, ослабление в них государственного контроля, отдача их на откуп автономным политическим образованиям ведут к появлению обманчивого ощущения безопасности. В "узлы теоретического пространства права" проникают организационные образования, порожденные болотной пучиной. Всякая попытка ограничить сферу государства моральной сферой должна потерпеть неудачу, ибо государство не относится к моральным величинам. Позиции, которые государство расчищает внутри стихийного мира, тут же занимают силы иного рода42.
При этом "националистическое воодушевление больше, чем любое другое, способствует триумфу революций и диктатур, которые из него вытекают"43. На смену социальным революциям, эпоха которых охватывает не более столетия, приходят революции национальные, существование которых может продлиться вплоть до апокалиптического установления единого планетарного правительства и мировой империи.
Социальная корпоративность поглощается государственностью точно так же, как социальное поглощается национальным. Национальный социализм - синоним государственного социализма: власть, "стягивая в точку пространство и время", интегрирует все национальные, социальные и политические особенности в рамках единого организма, социалистический монизм делает свой последний шаг к тотальности. Гигантская машина власти поднимается над политическим хаосом, оставшимся от переходной либеральной эпохи. Социалистический миф побеждает буржуазный логос окончательно, поскольку жизнь мифа бесконечна. А жизнь разума?.

2003 г.
www.ni-journal.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован