23 декабря 2007
890

Игорь Исаев: Об особенностях поведения `масс` в российской политике

1. До того...
"Масса" - это совсем еще не нация. Тогда как нация есть некое и прежде всего метафизическое мистическое единство ушедшего, живущего и будущего поколений конкретного, располагающего общей "кровью и почвой" народа, "масса" - механическое спонтанное, а потому темное по своей природе соединение, существующее как бы вне времени и вне места.
В русской истории "масса" появляется значительно раньше того времени, на которое указывали особенно интересовавшиеся происхождением этого феномена марксистские исследователи проблемы, - первые проявления ее деятельности становятся явными в так называемых "крестьянских войнах", то есть бунтах Разина, городских восстаниях XVII века и пугачевщине. То, что эти события не были "классовой борьбой", становится очевидным не только из самой социальной, религиозной и политической пестроты состава этих движений, но прежде всего из той вопиющей неопределенности политических целей, которые они перед собой ставили (а еще точнее - не ставили), что и становится главной политической характеристикой для политической активности массы как таковой. Восстания вспыхивали так же неожиданно, как и затухали. Политический противник не был четко определен, поэтому борьба превращалась в погромы и грабежи. Однако отсутствие направляющей политической идеи не должно удивлять - ведь у "массы" не может быть общей идеи, у нее есть только общий инстинкт и общий аффект. Поэтому противопоставленные ей порядок и организация достаточно легко с ней справлялись, "масса" побеждает только там, где наличествует хаос или отсутствует реальная власть.
Архаическая "масса" вырастала из органики самой жизни, из ее недр. Поэтому в случае своего политического поражения она так легко снова уходила в эту почву, как вода в песок: восстания не выходили за пределы тех регионов, в которых они вспыхивали, разрешив местные "рессентименты", локальные массы расстрачивали свою злую энергию, и пожар потухал.
Век абсолютизма с его невыносимой тягой к регламентации, наряду с несомненным усилением организации и порядка, рассредоточил "массы" по разрядам, сформировав сословия, разгороженные юридическими перегородками, в том числе и такие перспективно-исторические, как военные и чиновничество. Однако они оставались действенной опорой старого режима только до тех пор, пока в них активно вливалась кровь самого высшего сословия, дальнейшее культурное снижение и численное расширение этих служебных категорий с неизбежностью должны были вести к их "массовизации".
В армии XVIII-XIX вв. почвой для ее возрастания стал сам механический порядок военной организации: солдат этой эпохи - это уже не воин прежних времен, движимый в бой духом и верой - мотивами, к этому времени уже не известными этим новым "строевым механизмам" и этому массовому пушечному мясу эпохи артиллерии. Вместе с тем сам дух милитаризма прививал "массе", проходящей через столь тщательно регламентированную машинизированную (еще при отсутствии машин) систему, столь необходимые ей в будущих политических бунтах и революциях навыки.
Если бы в России не было крепостного права, в ней не было бы и рекрутской "машинизированной" армии. Именно крепостное право стало благодатной почвой, выращивавшей "массу", воспитывая в ней чувство покорности (такое воспитание начали еще монголы) и круговой поруки, больше напоминавшей стадность, чем ответственность. Органический коллективизм был подавлен и заменен административной опекой: как в воине исчезали индивидуальная доблесть и честь, подмененные строевой сплоченностью, так и в отдельном крестьянине исчезали чувства самодостаточности, хозяйственной гордости и целеустремленности. Крепостное право как колпаком покрыло всю социально-хозяйственную систему, из сугубо фискальных соображений покончив с индивидом, главным противником "массы". Теперь, пусть подспудно, но спокойно расти могла только она, "масса".
Но появился и еще один класс, главные качества которого - безликость и неуклонная тяга к самонарастанию - прямо сближали его с "массой". Более того, сначала опосредованно, пока еще высшие классы не утеряли своего аристократического и данного Богом права на политику, а затем прямо и уже открыто этот класс стал представлять себя монополистом в области политического управления. Этим классом стала бюрократия, чиновничество. Представители высшего сословия рано почувствовали его политическое наступление: антиаристократические реформы середины XVI века, опричнина, боярские режимы периода Смуты стали только его началом. Политическая и юридическая консолидация чиновничества в полной мере происходит уже в эпоху петровской революции и достигает своего апогея к середине XIX века. К концу этого века бюрократия уже всесильна.
Ну а "масса"? Для нее бюрократия, олицетворившая собой порядок и "самодержавие" со всей своей механистичностью, регламентированностью и инерционностью, представляла того самого "врага-брата", на которого была направлена вся ее агрессия. Бюрократия олицетворяла собой "старый порядок", который требовалось снести. Не царь, как символ умозрительный и далекий, а именно бюрократия была ее врагом и одновременно ее зеркальным отражением (так, разинцы выступали против "плохих бояр и за хорошего царя"). Бюрократия - это политическая провокация порядка против надвигающегося хаоса (не случайно революционер-реакционер Лев Тихомиров говорил, что злейшими врагами самодержавия являются именно заключившие между собой союз революционеры и бюрократы).
Когда политический противник окончательно определился, "масса" вышла на политическую арену. На нее тучей набрасываются идеологи разных мастей: народники, либералы, марксисты. Они пытаются рвать ее на куски, она глотает все, но остается все еще безмолвной. И это только молчание перед бурей.
Самые красивые речи, как всегда, говорят либералы. Их лозунги: "демократия" и "равенство" - смесь сладкая и коварная. Еще А.Токвиль предупреждал: чем шире распространяется равенство, тем меньше остается демократии. Но для человека "массы" это как раз весьма подходит; сравнявшись с другим в политических правах, он не находит в нем никаких особых преимуществ и во всех других отношениях. Подчиняеться каким-то местным, "промежуточным" органам, где будут представлены такие же "равные" люди, как и он сам, кажется неразумным. Лучше отдаться под власть центрального правительства, которое находится далеко, незнакомо ему лично, да и вообще как-то безлико. Пусть оно и решает наши дела: неизбежный результат демократической политики управления - централизация. Отсюда и вечные неудачи наших местных (начиная с Екатерины II), "земских" и городских реформ самоуправления, отсюда формальное, вялое отношение человека "массы" к представительным органам вообще. Но это как раз на руку бюрократии: своими, изготовляемыми ею же законами, она юридически оформляет и легитимирует различного рода учреждения, представляя их как "самоуправляющиеся", но отрывая тем самым какую бы то ни было политическую инициативу самого населения (и такая техника политического манипулирования сохраняется весьма долго - это и губернаторский контроль за списками депутатов в XIX веке, и полный контроль ВКП(б) за технизацией "выборов" как таковых в XX).

2. ...Тогда и...
Человек "массы" становится заметным только когда он надевает рабочую спецовку (крестьянин как будто бы и не был таким человеком массы!). К этому были свои причины: во-первых, процесс концентрации производства физически и политически "скучил" рабочих в тесных городах; во-вторых, именно либеральные наблюдатели, также проживавшие в городах, их там как раз и заметили: ведь именно в их заслугу входит само открытие существования феномена "массы" и "восстания масс" (Ортега-и-Гассет). Марксисты же сумели придать этому типу мессианский характер: рабочий класс призван освободить "трудящиеся массы" и заодно уничтожить эксплуататоров. Таким образом, на свет появился новый враг (кроме самодержавия и бюрократии), и проблема усугублялась.
Политическую форму "массе" придает появление массовых политических партий, не тех камерных, кабинетных партий, существованием которых была отмечена эпоха абсолютизма, и объединений, скорее напоминающих партии религиозные. Первоначальная (после Манифеста 17 октября 1905 года) политическая пестрота скоро исчезает - вся масса избирательных партий в конечном итоге подспудно сгруппировалась вокруг некоего единого вектора, в их программах с разной резкостью формулировалось единое требование свержения старого режима: все вместе эти партии составили как бы одну массовую Партию.
Кажется, что средневековые корпорации и более поздние финансово-промышленные корпорации по своим целям и организации значительно больше походили на такую "массовую партию", чем какие-либо современные институты государства. Однако с самого начала своего зарождения такая партия, в отличии от корпораций, сразу же стала претендовать на тотальную власть ("пролетарии всех стран, соединяйтесь!"), добавив к лозунгу "интернационализма" еще и лозунг "демократии"; лозунг был уже исторически апробирован в Европе, когда знамена с начертанными на них словами "свобода, равенство и братство" уже не раз вторгались на штыках массовых армий в соседние государства, по непонятным для революционеров причинам все еще живущие по своим старым порядкам и собственным законам. Просвещенные либералы особенно рекомендовали этот опыт отечественным "массам", а Запад всячески приветствовал такое стремление.
На улицу "массу" чаще всего выгоняли такие, казалось бы, неявные и недоказуемые факты, как "непоставка продовольствия в город", "поражение на фронте", "подозрения по поводу руководства" и т.п. Все подобные выплески, естественно, происходили прежде всего в столице или в больших городах. В крестьянстве же, как подозревали либералы и социалисты, все еще жили остатки традиционного и верноподданнического духа.
Либерализм делал свое дело: оторвав индивида от его "общества", традиционного коллектива, изолировав его, он отдавал его в полную власть "массы", толпы. Лишенный традиционной веры и ценностей, тот легко попадал под власть идеологий, "измов", политпартий и под гнет бюрократии. Как бы победивший на короткое время "демократический" режим (хотя Временное правительство вовсе не было таким уж демократическим - отсутствие разделения властей, вооруженная репрессия, провозглашение централизации и т.п. - оно было просто-напросто бессильным) ускорил процесс "массовизации", и скоро советы стали организационной формой и первым его шагом к тоталитарности. Вырастая из старых органических структур (ведь не было бы общины, не было бы и советов), советы сливались с потоками "массовой" (теперь уже "рабоче-крестьянской") партии. Вообще XX век - век массовости: тогда массами сражались на фронте, массами бежали с фронта, массами выходили на демонстрации против "демократического" правительства, массами вступали в гражданскую войну друг с другом - сама масса еще бродила, и в ней не было необходимого единства.
"Социализм" оказался смелым радикальным лозунгом, на котором движение массы как бы "успокоилось". Но для полного установления "равенства" демократии, конечно же, потребовалась диктатура, - либералы на такой шаг в свое время не рискнули или же не смогли его сделать, сделали его радикалы. Уничтожив террористическим путем утративших свое влияние либералов и умеренных, радикалы очень скоро принялись за чистку собственных рядов, и "массы" с большой готовностью, наученные опытом Гражданской войны, поддерживали их начинания (массовые митинги с требованием смертной казни "врагам народа", то есть врагам "массы", стали обычным делом).
"Массовое общество" приходит в нормальное для него, стабильное состояние, когда после всех чисток и перетасовок в нем остается одна-единственная партия и один вождь: тогда все понятно и просто, прозрачно до пустоты. "Масса" приходит в органическое состояние сочетания ужаса и восхищения (что как раз и характерно для определения существа сакрального): свою "родную партию" она воспринимает как часть самой себя, питая ее своими силами, вождь же становится неким символом, сгустком всех ее собственных качеств, полным ее отражением и выражением; и все вместе это должно составлять полное единство. Только такая полная самоотдача "массы" и позволила выдержать страшные тяготы и самую страшную войну XX века. Но выиграла войну все же не "масса", а народ, его дух, его идея, его жертвенность. На это указывает, например и тот поворот к национальной традиции, православной традиции, который государство официально оформило в виде целого ряда символов в 1943 году ("поворот лицом к Церкви", восстановление традиций русской национальной армии, орденов и знаков различия и т.п.).
Победа оживила чувство Родины и национального органического единства, однако уже скоро начала механического единства возобладают, и тотальность своими скрепами вновь соорудит из народа новую уплотненную "массу". Однако шок войны не пройдет даром - "оттепель" подмочит монолит, он сначала треснет, потом рассыплется.

3) ...После того
Постперестроечные "массы" по своей численности и неопределенности своих целей и лозунгов превзошли, пожалуй, все предыдущие свои выступления. Эти выплески стихии, пусть не всегда спонтанной, носили, естественно, негативный характер. И это было понятно: разрушать надо было все или почти все в уже затвердевшей цельности огромной системы. Образцы позитивного строительства представлялись самыми неопределенными: "ускорение" (чего?), "гласность" (чего и для кого?), "общеевропейский" путь (если таковой существует...) и т.д. и т.п. Главное, "масса" должна была обрести какое-нибудь движение, пусть даже без всяких целей и программы. Новые, довольно беспомощные и малоподготовленные идеологии вновь облепили ее своими лозунгами, слоганами, клипами, называя все это партийными программами. Зато новую гигантскую роль в омассовлении сыграла теперь техника, и прежде всего - телевидение. Средства "массовой информации" стали новым духовным центром существования "массы", и поскольку по сути своей эта последняя могла усваивать только самые примитивные и самые неправдоподобные, но обязательным образом раздробленные куски политического "знания", клипы, TV, радио и печать как раз это самое и предлагали "массе". Теперь и ее лидеру уже не требовалось быть плотью от плоти "массы", ее отражением и выражением, - средства массовой информации сами могли слепить любой образ вождя и представить его "массе" вроде бы как ее собственного избранника. Избирательные технологии (не избирательное право) доводили дело до логического конца. Правда, для функционирования той и другой формирующей и направляющей силы требовались весьма значительные объемы финансирования.
Как и прежде, после энтузиастических порывов и движений "массы" наступал черед для ее агрессивных выбросов. "Масса" бросалась на уже обозначенные в ее сознании (или подсознании) средствами массовой информации символические центры (в том числе и TV). В столкновениях она вела себя также вполне традиционно - разгром закрытых помещений, поджоги (огонь сам по себе символизирует движение "массы"), уничтожение символов и знаков особой индивидуальности - памятников и названий улиц и т.д. Ощущалась в ней и "жажда крови". И как обычно, при первых выстрелах толпа разбегалась.
С бюрократией дело обстояло несколько иначе. Старая бюрократия в процессе революционной ломки поменяла свою знаковость: из партийно-государственной она мимикрировала в сугубо государственную - ведь государственность будет существовать всегда! (Даже бывшие идеологии "старого режима", т.н. "научные коммунисты", стали современными и продвинутыми "политологами". Правда, политология теперь мало кого волновала, намного важнее - политтехнология.) Во многих случаях, взяв за образец систему управленческих и властных структур, как центральных, так и местных, заимствованную не у прошлого "старого режима", а у режима позапрошлого, бюрократия начала обустраиваться, легитимируя свое существование неисчислимой массой принимаемых ею же законов, постановлений, распоряжений, инструкций, указов и т.п. В результате этого численность ее, естественно, возросла во много раз.
В результате внешних и внутренних факторов территория громадного имперского государства распалась, его части, отошедшие за черту новой государственной границы, оказались под воздействием инородных или местных, локальных политических сил, а вместе с ними ушла и часть прежней "общесоюзной массы". В самой же России (во всяком случае, на настоящее время) попытки дальнейшей "сепаратизации и автоматизации", слава Богу, не удались. Народ же ее (не "масса") приобрел в ближайшем зарубежье недружественные режимы (не народы) и дополнительные проблемы. Как и всякий распад империй, этот процесс повлек за собой оживление романтического национального чувства и надежд, когда вместо безликой аббревиатуры страна стала вновь называться своим родовым именем. Но "массу" это, правда, мало задевало - ведь человек "массы" благополучно может жить на территории, обзываемой любым сочетанием букв: СССР, РСФСР, США.
Технизация, полное нивелирование (правда, достижимое уже на очень высоком уровне технизации), равенство и другие достижения технологического века изменили всю политическую картину. Куда-то исчезли рабочие и крестьяне (которых так часто показывали по ТV при "старом режиме"). Ну, об интеллигенции вообще лучше не говорить (о ней уже когда-то хорошо сказал классик). Кто остается? А бюрократия и "масса". Во всяком случае, они всегда на виду. "Масса" теперь везде - человеки "массы" сначала в малиновых пиджаках и на "мерседесах" заполнили улицы больших городов; затем, частично отстреляв друг друга, засели в офисах и торговых центрах. Бывшие партфункционеры подобрались поближе к нефтяным вышкам и газовым скважинам. (Задумываешься, где мелькали все эти одинаковые лица в недавние времена "старого режима"?) Рынок, как в древнем мире, стал центром политической жизни. О культурных и образовательных ценностях изредка напоминает только бледный отзвук былого. Да, и образование становится теперь только престижной покупкой для человека "массы": "масса" и нормальное образование (то есть классическое, уже непонятное для нас слово) - вещи несовместимые. Бюрократию же такое положение дел вполне устраивает - пассивная, спокойная, малопонимающая и копошащаяся в себе "масса" безопасна для основ, бюрократия вновь готова стать ее союзником, сомкнуться с нею - и смыкается.
Но в России, слава Богу, кроме этих двух союзных сил, еще остались народ и власть. Та самая власть, которая должна, обязана выражать чаяния именно народа, а не "массы". И власть и народ не могут сказать о своей России: "эта страна". Это - их страна, их земля, их почва, их Родина, и им уходить и уезжать с нее некуда. Напротив, ее надо возрождать и обустраивать - ведь здесь будут жить наши дети и внуки (приезжие - это только гости, их предки лежат в другой земле). "Масса" - она беспочвенна и безбожна, а наша вера - это вера наших отцов. Поэтому, когда верховная власть, вышедшая из горнила всех перестроек и перетасовок (вспомним окрик: "неправильно сидим!"), начнет еще более решительно выстраивать нашу государственность, ее единственным союзником окажется только одна, но решающая сила - народ: дело разрушения - это для "массы", но дело строительства - для народа.

2007 г.
www.ni-journal.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован