23 декабря 2005
1071

Игорь Исаев: Политическое ощущение границы: точка зрения побежденных

Геополитический анализ итогов Второй мировой войны приводит исследователя к неожиданному выводу, который может быть сформулирован в двух словах: "война не закончилась". Определенным подтверждением этого могут стать и фултонская речь Черчилля, и высказывания двух выдающихся геополитиков двадцатого столетия - Карла Хаусхофера и Карла Шмита. Рассмотрению их идейных позиций по этой проблеме и посвящена данная работа.
Победы и поражения, ставшие результатами войны, с геополитической точки зрения могут рассматриваться не столько как итоги и последствия, сколько как предпосылки или как предварительный этап дальнейшего противостояния. При этом просматриваются очевидные параллели между двумя послевоенными ситуациями, сложившимися поочередно в результате Первой, а затем Второй мировых войн: это ситуация 1918 и 1945 годов. Международно-правовая незавершенность, выразившаяся в положениях Версальского мира через мрачную эпоху второй великой войны, оказалась перенесенной в атмосферу послевоенного мира и сопутствующей ему "холодной войны".
Хассо Мантейфель, немецкий военный историк, заметил: "Если в прежние времена заключение мира, создававшего новый порядок и делавшего жизнь людей стабильной, являлось как бы запоздавшим, но вместе с тем более глубоким оправданием войны, то окончание этой войны мира не принесло. Если раньше война была преддверием к миру... то 1945 год имел скорее характер перемирия, за которым в дальнейшем должна последовать перегруппировка сил воюющих держав. Два новых мировых центра соревнуются между собой в перетягивании каната, которым являются отдельные народы и страны"1. Не только отдельные народы, но и целые континенты в новых условиях изменили свое политическое лицо, старые национальные идее уступили свое место новым идеологическим структурам. Изменилось само восприятие национальной идентичности и ощущение границы, очерчивающей национальное государственное и культурное пространство.
Появление новых идеологических группировок сместило узел противоречий в иной план: собственно идеологические противоречия стали модернизированной формой религиозных войн, с той разницей, что установившееся еще в ХХ веке господство техники (или, как уточнял К.Шмитт, - вера в господство техники) придавало этой борьбе видимость деполитизированного и "идеологически-нейтрального" противостояния. Победа техницизма способствовала дальнейшей унификации, выработке единых шаблонов и взаимопроникновению прежде различающихся друг от друга культур.
Диффузия национальных пространств и "растворение" границ между ними отнюдь не исключала формирования на некоем ином, наднациональном уровне мощных центров властвования, представлявших собой полюсы, между которыми в силовом энергетическом поле продолжали существовать традиционные национальные государства, не замечающие тех изменений, которые с ними произошли. "Структура современного преобразованного человеческого общества выглядит сейчас так: огромные массы людей, населяющие тот или иной крупный район или политическую сферу влияния, а над ними - отдельные, немногие центры власти"2.
Обе мировые войны означали для Европы (а именно на ее территории оказывалась основная масса пострадавших и проигравших в результате войны) не столько завершение, сколько начало перелома и коренного преобразования существующих порядков. Тревожное ощущение грядущих перемен появлялось здесь всегда по окончании войны. Постоянно производившаяся в Европе перемена границ не могла внушить чувства успокоенности и стабильности, равным образом менялось само представление о существе и надежности государственной границы.
Классическое представление о назначении и характере границы было выработано в Европе в XIX веке, в эпоху образования национальных государств. К.Хаусхофер, пожалуй, первым ввел понятие "политическое чувство границы" и был уверен в том, что оно может быть закреплено в массовом сознании только путем длительного и целенаправленного воспитания: "Кто хочет этому содействовать, должен по необходимости выходить за пределы чистого наблюдения за властью и искать прежде всего в политическом силовом поле Земли образцы в высшей степени утонченного периферического ощущения пространства незаурядной личностью государства, воплощенного во всех отдельных ячейках государственного строительства, а не только в отдельных частях народа, сословий и классов"3. Категория тотальности самым тесным образом связывалась с понятием границы, и это был первый шаг к пониманию и оправданию самой глобалистической концепции мира: синтез географического и политического был здесь только началом, и сама геополитика представляла собой симбиоз территории и властвующей идеи ("панидеи", по выражению Хаусхофера). Предметом исследования геополитики становятся процессы, демонстрирующие воплощение власти (силы) в пространстве, а именно процессы ее разделения, перераспределения и динамики, даже если речь идет только о влиянии идей и их носителей: вслед за Хаусхофером Карл Шмитт все эти формы процессов переносит на свое понятие "нового номоса Земли".
Хаусхофер, подводя итоги Первой мировой войны, писал в 1927 году: "В осознании того, что время геополитического устранения чересполосицы, нового перераспределения силы на земле с окончанием мировой войны не закончилось, а лишь началось, повсюду разворачивается лихорадочная геополитическая деятельность затрагивающая как раз проблемы границ"4. В результате излишне жестких договоров и принуждения, осуществляемого с помощью туманной казуистики международного права, само представление о легитимности и надежности границ было существенно поколеблено. Многие массы людей стали в тот период связывать свои надежды со скорым разрушением границ, установленных при помощи несправедливого насилия. Движение за самоопределение, в основе которого лежали национальные и социальные критерии, по своей сути было связано с нигилистическим восприятием самого понятия границы.
В рядах противников границы объединялись те, кто не признает границ, и те, кто их разрушает: "Не признающий границы и ее разрушитель - два совершенно различных вида. Один ставит себя выше естественных границ, потому что они для него ничего не значат, а другой сознательно разрушает их, воспринимая такие рубежи как препятствия, а не защиту и органическое благодеяние". Представителей первого вида Хаусхофер именует "космополитами, гражданами мира и попутчиками Интернационала, какого бы цвета он ни был", вторых - врагами границы, стремящихся разрушить ее любой ценой, в силу того, что они родились на ее склонной к коварству стороне"5.
Первая мировая война явилась только "предупредительным жестом", но Европа его не заметила. Уже в тот период сложилась геополитическая ситуация, которая развернется во всю свою силу спустя два десятилетия. "Панидея", видимо выступившая на первый план, сформулирует океанскую политическую доминанту, поначалу олицетворенную Англией, а позже перешедшую к США, главному конкуренту в борьбе с древнейшим пространственным мышлением "оси истории" центральной степной империи Старого Света. Паназиатское стремление к расширению пространства выражало эту центральную панидею Евразии.
Уничтожение, политическое и пространственное (прежде всего идеологическое) противника, которое, по мысли победителей, должно привести к созданию однополюсного мира, еще не приводит к ожидаемому результату, ни Первая, ни Вторая мировые войны не создали единства мира, напоминающего ойкумену прошедших времен. Карл Шмитт уточняет содержание самой идеи о "единстве мира": "Речь идет о единстве организации человеческой власти, которая должна планировать, управлять и овладевать всей Землей и всем человечеством. Речь идет о важной проблеме, созрела ли уже сегодня Земля для единственного центра политической власти"6.
Для решения этой проблемы ХХ век дал эффективное оружие - технику - и сформировал качественно новую идеологию - техническо-индустриальное мировоззрение. Техническое развитие неуклонно ведет к новым организациям и централизациям, и если действительно судьбой человечества является техника, полагает Шмитт, а не политика, то сама проблема единства может считаться решенной.
Но политическая действительность дает на сегодня не картину единства, но картину дуализма, тревожного дуализма, четкого различения друга и врага (по классическому шмиттовскому определению существа политического). "Два гигантских партнера враждебно противостоят друг другу и образуют противоположность Запада и Востока Их вражда выражается в соединении холодной и открытой войны, в войне нервов и вооружений, в войне дипломатических нот, войне конференций и пропагандистской войне"7.
Новая послевоенная дипломатия является синонимом "холодной войны" и продолжением войны оконченной. Изменились ее методы: если прежде целью такой "мирной" войны было разрешение спорных вопросов путем переговоров, теперь ее цель - скрытый подкоп, рассчитанный на идеологическую победу в среде населения, проживающего на территории противника. Продолжая свой спор, противники вынуждены ограничиваться психологическим театром военных действий - сражением принципиальных идей8.
Эта ситуация - политическая панорама Европы после Второй мировой войны. Выдвижение на первый план фактора техники с ее унифицирующей тенденцией и лицемерным утверждением о собственной аполитичности уже тогда указывало на один очень важный момент: существующий дуализм послевоенного мира - это только переходный момент к единству, последний круг в великой борьбе за единство мира. Карл Шмитт в этой связи заметил: очень скоро оставшийся в живых после сегодняшнего мирового дуализма будет единственным властителем мира. Победитель станет осуществлять единство мира согласно своим идеям. Его элиты будут представлять тип нового человека. Они будут планировать и организовывать согласно своим экономическим, политическим и моральным идеям и целям. "Тот, кто верит в сегодня уже само собой разумеющееся технически-индустриальное единство мира, должен осознавать эту последовательность и должен вполне конкретно иметь перед глазами образ одного властелина мира"9.
Существует ли альтернатива такому политическому развитию, съедающему все ныне существующие границы и обещающему сохранить единственный властный центр на Земле? Карл Шмитт надеется: пусть Земля и стала маленькой, но она всегда будет являть собой нечто большее, чем сумма точек зрения и горизонтов, под знаком которых находится альтернатива сегодняшнего всемирного дуализма, всегда остается некий третий фактор, а может быть, и множество таких факторов. Здесь обнаруживается "диалектика всякой человеческой власти, которая никогда не является безграничной, но недобровольно вызывает силы, которые однажды поставят ей границы"10.
Появление третьей силы не следует смешивать с политикой нейтралитета или неприсоединения. Оно означает проявление подлинного плюрализма, множественности, равновесия многих больших пространств, формирующих новое международное право, а следовательно, новые границы и новое ощущение границы. Это возврат к правовым понятиям XVIII-XIX вв., которые строились на равновесии многих держав и отражали его структуру. Хотя это право и было европоцентристским, но оно не закрепляло исключительную власть одного-единственного властителя мира. Его плюралистическое построение давало возможность для сосуществования многих политических величин, которые рассматривали друг друга не как врагов и нарушителей права, но как носителей автономных порядков. И сегодняшний дуализм, считает Шмитт, имеет шанс превратиться не в единство, а во множество, он ближе к тройственности, ведь нечетные числа имеют в политической метафизике больше преимуществ, поскольку они вернее способствуют равновесию, чем четные числа.
Победитель сознательно или бессознательно стремится разрушить установившиеся до войны порядки и границы и претендует на единоличную власть, сдерживаемую только встречной и равнозначной силой. Он говорит о равноценности всех оставшихся в живых политических организмов, о вечном мире, о политике открытых пространств; конкретным выражением такой политики становится послевоенная политика "открытых дверей (такую панидею использовали поочередно Англия и США в своей политике универсализма, выявившейся сначала в противопоставлении "моря" "суше", а затем - в гегемонии абстрактного экономического пространства над конкретными национально-государственными образованиями).
Шмитт напоминает, что власть всегда принадлежит тому, кто определяет политическую реальность и навязывает свою картину мира. Когда народ воспримет навязанные ему противником представления, понятия и язык права и власти, он может считаться окончательно поверженным. Географические границы в этой ситуации уже не играют никакой роли, они могут продолжать свое существование в качестве декоративных символов, утративших политическую значимость.
В чем видится Хаусхоферу и Шмиту, этим представителям побежденной панидеи, вероятный выход из безвыходной ситуации послепораженческого гегемонизма ее противников? Их духовный предшественник Новалис когда-то говорил о единой христианской, духовно цельной Европе. Европейцы должны вновь продумать и прочувствовать свою историю. Сознание как отдельного человека, так и целой нации должно быть поднято до общеевропейского сознания. Не отказываясь от собственных традиций и культуры, европейские государства должны будут слиться в единый, но внутренне дифференцированный живой организм: "Нам нужен не процесс нивелирования, который сглаживает особенности наций, а процесс роста, который дает нациям возможность развиваться, невзирая ни на какие государственные границы, и который даже стирает эти границы и сливает все нации в одну общеевропейскую нацию"11.
Объединенная Европа может стать той третьей силой, которая будет противостоять дуалистическому гегемонизму. Карл Шмитт предполагал, что послевоенный дуализм может разрешиться на основе общей философии истории, присущей обоим противникам - Востоку и Западу. Обе идеологии происходят из общего источника, из обоюдной веры в технический прогресс, родившейся в XVIII-XIX веках, и этим демонстрируют видимое единство, лежащее в основе дуализма. Обе претендуют на то, чтобы быть истинной идеологией и истинной демократией Ни Хаусхоферу, ни Шмитту не довелось стать свидетелями разрешения политического дуализма, которое произошло в конце ХХ века и которое вновь смешало все составные части и границы послевоенной Европы, иначе оба мыслителя вновь могли бы почувствовать себя ветеранами состоявшейся очередной мировой войны, но ветеранами страны, на этот раз оказавшейся в числе победителей. Однако геополитический анализ и на этот раз не внушил бы им большого оптимизма: окончание "третьей мировой" создало новые проблемы, отнюдь не обеспечило безопасности старых границ и не устранило угрозы политической глобализации. Ощущение границы по-прежнему остается тревожным, в "мире без границ" человек, как существо индивидуалистическое, не может чувствовать себя в безопасности.

2005 г.
www.ni-journal.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован