23 декабря 2003
1054

Игорь Исаев: Путь в `Новое Средневековье`

О политическом романтизме итайной власти

РОМАНТИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА КАК СТИЛЬ

Не так уж и редко в истории человечества чистая поэзия определяла профиль политики, и наиболее поучительный пример тому - философия политического романтизма, яркой и мощной вспышкой пронесшегося над послереволюционной Европой начала XIX века. Романтизм как мировоззрение, пронизавшее сферы искусства, политики и образа жизни, захватил все "цивилизованные" страны Европы, с особенной силой проявившись в Германии. На то были свои причины
Политическая философия послереволюционной Европы круто меняла свои установки и пересматривала свои просвещенческие и рационалистические постулаты, которые иррациональная стихия революции потрясла до основания. Страсти, жестокость и темные силы стали ее порождением, перед человечеством разверзлись бездны, о существовании которых оно даже не подозревало. Оказалось, что историей движут отнюдь не разум и предвидение, а непознаваемые и инфернальные силы, вырвавшиеся из темных недр бессознательного, из глубин мира иного
Рождающийся романтизм прежде всего порывал с догмами и интеллектуальными системами Просвещения. Философия, породившая революцию, представлялась ему важнейшим из всех зол. Для ее преодоления необходимо было вернуться к смутным, но вечным истокам, причем не к дню вчерашнему с его ложью и извращениями, а значительно дальше и глубже в прошлое. Должны быть восстановлены разрушенные духовные и религиозные основы. Не инквизиция, не индульгенции, не догматизм, но нечто более широкое, духовное и светлое, нечто напоминающее "Царство Третьего завета", нарисованное Иоахимом Флорским.
Романтики всерьез намеревались основать новую религию. "Это для нас основное, это - задача всех задач, - писал Ф. Шлегель Новалису. - Да, я уже ясно вижу величайшее рождение новой эпохи, скромное и незаметное, подобно древнему христианству это новое рождение в своих огромных волнах утопит великую катастрофу - Французскую революцию, основное значение которой, может быть, в том и заключается, что она ускорила рождение этой новой эры"1. (Оценка, очень близкая размышлениям пламенного контрреволюционера Ж.де Местра). Духовность и красота смогут преодолеть меркантильность и торгашеский дух вышедшего на политическую авансцену третьего сословия; честь, рыцарство, духовный аристократизм должны быть противопоставлены наплыву темных сил, в борьбу с которыми уже вступают невидимые силы добра.
Романтизм как особая установка мышления видит тайну человека и мира в бесконечном - душа тянется с бесконечной тоской в бесконечную даль. Окружающий мир посылает людям свои образы, и почти в каждом из них, "содержащем намек на тайну, мы видим предчувствие именно той великой тайны, к которой всегда сознательно или бессознательно стремится наш дух. Это мистическое проявление нашего глубочайшего духа в образе, это вторжение мирового духа, это очеловечение божественного это предчувствие бесконечного в видимом и воображаемом и есть романтическое", - писал Л. Уланд2.
В самом христианстве содержится ярко выраженная романтическая символика, некогда оно выступало со своими возвышенными наставлениями из того же царства бесконечности, крест и причастие слились в нем с романтической легендой о Граале. Однако не христианство породило романтизм, ведь уже в северных сагах о богах и героях царил тот самый романтический настрой. Во всяком случае, раннее Средневековье наряду с христианством впитало в себя романтический дух, принесенный северогерманскими завоевателями, влившими "новую жизненную струю в вырождающееся человечество", и из этой смеси родилось рыцарство со своей мифологией и легендами (А. Шлегель).
Романтизм поэтичен по своей сути: неясность образов, мерцающих в бесконечном, странная игра с пространством и временем, преобладающая ретроспектива и принципиально исторический подход в оценке всех текущих событий (из этого рождается "историческая школа юристов" Савиньи) способствовали созданию своеобразной художественной картины мира. Эстетизированной оказалась и сама политическая философия этого течения, ее оформление требовало создания неких зрительных образов и символов, из которых выстраивались все остальные положения: не "свобода, равенство и братство" (лозунг, который все же сохранится в неких ответвлениях политической романтики, например в масонстве) будут его девизами, но - "религиозность, любовь и мужество", как составляющие рыцарского духа.
Обращаясь к идеалам определенной исторической эпохи, романтизм воспринимал также и ее символы: "Новое Средневековье" должно было принести с собой новое, готическое осознание мира. Вся социальная и политическая структура будет выстроена в соответствии именно с этим типом мышления (подобно тому, как социальные страты Платона соотносились с правящей политической философией его "Государства"). Если готическое искусство и готический стиль жизни были вполне ориентированы на рыцарское благородство и беззаветное стремление к идеалу, то искусство и стиль Ренессанса - это воплощенная уравновешенность "касты торговцев и ремесленников". Четвертое же сословие или "каста крепостных" озабочена только своим физическим благополучием и лишена социального или интеллектуального гения, она "не имеет ни собственного стиля, ни даже, строго говоря, какого бы то ни было искусства в полном смысле слова". Искусство заменено здесь индустрией, по сути, "финальным порождением торговой и ремесленной касты, после того, как она прервала всякую связь с традицией"3.
Средневековье по определению сословно, иерархично и дифференцированно: собственно, это и было социальной моделью романтизма, выбравшего своим стилем утонченную готику. Пошлость и профаничность окружающего их мира преодолевались обращением к внеземной духовности, консервативным замыканием, герметичной закрытостью собственного мира. Их эстетизированная политическая философия создавалась не для внешнего окружения, она имела метафизические основания, ориентированные на вечность. Однако следствия этой философии романтиков неизбежно выходили за очерченный круг: амбиции и претензии романтиков распространялись и на презираемый ими профанический мир власти и политики, куда они стремились привнести свои неземные принципы.

ВЛАСТЬ ОРДЕНА: ИЕЗУИТЫ И МАСОНЫ

Средневековье, которое романтики избрали для себя культурным и политическим образцом, было окутано тайной. Человек еще не посягнул занять место Бога и тем нарушить веками устоявшуюся иерархию власти, а вера и любовь, этот прекрасный "цветок юности", по выражению Новалиса, еще не уступили своего места грубому плоду - знанию и собственности.
Протестантизм нанес первый, но оказавшийся смертельным удар, тому идеальному строю, который сложился в Средние века в Европе: уже начавшееся было складываться единое христианское государство, это Царство Божие на земле, вдруг распалось под ударами религиозных и светских протестантов, сумевших "разделить неразъединенное, поделить на части неделимую Церковь", разорвать на куски Империю. Эзотеричность Библии и власть соборов были отвергнуты, и профанические аспекты церковного учения восторжествовали. Именно тогда возникла новая политика и отдельные могучие державы постарались захватить уже свободный всемирный престол, чтобы превратить его в трон.
Но на защиту старого порядка выступил Орден, объединивший вокруг себя всех, кто "чувствует органическое томление по бесконечности и вечности". Масштабы политического планирования Ордена носили вселенский характер, а сам "Орден становится отцом так называемых тайных обществ, зародышем, пока еще исторически незрелым, но, несомненно, важным"4. Говоря об "Ордене", Новалис говорил не только о иезуитах: орденская структура для него олицетворяла сам дух Средневековья и его высшие идеалы. Орден становился некоей метафизической сущностью, в борьбе противостоящей профанизму и пошлости, беспринципности и торгашеству. Он стал прародителем всего множества очагов "рыцарского сопротивления", принявших форму тайных эзотерических организаций, совместно подготавливающих пришествие "Царства духа" или "Царства Третьего завета".
И иезуиты, и масоны вышли из одного корня - мистического понимания политических задач, стоящих перед их орденами. Однако очень скоро пути их разошлись в революции: "вольные каменщики" увидели в ней средство и инструмент для достижения своих политических целей, иезуиты - угрозу вере, церкви и традиции. И тем не менее у обоих орденов оставалось много общего, оба выросли на романтической почве современной им эпохи (хотя их исторические корни уходят значительно глубже - в раннее христианство и Древний Египет соответственно), оба претендовали на всемирные значимость и влияние, оба основывали свои догматы и деятельность на эзотерических институциях и посвящении.
Будучи тайными организациями, претендующими на власть, эти ордена связывают свое формирование со строгой инициацией. Инициация является прежде всего одной из форм передачи властных полномочий, обязательным условием которой служит наличие некоей организационной структуры или инициатической организации, разделяющей ценности и практикующей ритуалы, заимствованные ею из глубокой традиции. (По мнению Р. Генона, только эзотерические организации могут считаться собственно инициатическими, все же остальные, включая и религиозные, хоть и осуществляющие ритуальные "посвящения", но не связанные с высшим принципом, таковыми не являются.) Эпоха подобных организаций в Европе заканчивается вместе с существованием герметических христианских сект Средневековья, и до XIX века дошли лишь две организации, пережившие существенную деградацию, но все же причастные истинно традиционному источнику, имеющие большое число разновидностей и ответвлений, - масонство и "компаньонаж" (Р. Генон).
Истинный источник инициации всегда имеет нечеловеческое, сакральное происхождение, и авторы инициатических ритуалов и символов всегда анонимны. Потому исторический анализ, а также попытки выявления на его основе истинного источника инициации постоянно остаются малоэффективными - профанические методики не пригодны в тех условиях пространства и времени, в которых этот источник существует. Знание, даже подкрепленное ритуалом, если "оно достигается вне регулярных условий", не приведет к желаемому результату. Смешение принципов и ритуалов, заимствованных из разных традиций, также опасно: "законы управления духовными влияниями - вещь слишком сложная и слишком многогранная, чтобы люди, которые не обладают достаточным для этого знанием, могли позволить себе безнаказанно вносить изменения в ритуальные формы, где самая незначительная деталь имеет свой смысл, истинная глубина которого им недоступна"5.
Для романтического мышления принципиально характерно недоверие к видимой реальности, романтизм подозревает, что "истинная реальность отличается от того, что явлено взору, что истинная власть действует тайно, что история, экономика, мысль человеческая приводятся в движение вовсе не теми механизмами, какие видит простодушный наблюдатель"6. Именно вера в особенное могущество тайных сил в первой половине XIX века и привела к бурному росту тайных обществ политического и религиозного толка, как вымышленных, так и реальных.
Первоначально власть как форма управления духовными влияниями исходит из высшего инициатического центра, распространяясь по иерархизированным структурам; этот высший центр и является хранителем традиции. В системе организаций, питающихся от этого центра, могут находиться и те, что слишком далеко отошли от традиции, забыв об истинном своем предназначении ("внешние" организации). Тем не менее и их деятельность, пусть даже неосознанно, продолжает осуществляться в общем русле, заданном все тем же инициатическим центром, и само их существование (и участие в них) согласуется с единым, невидимым ими планом. Вновь возникающие "внешние" организации принимают у своих предшественников, даже через века и годы, духовную эстафету. И даже в ситуации, когда эти экзотерические организации вступают между собой в конфликт, он остается только игрой актеров, играющих общую пьесу, содержание которой может быть им и неизвестно. И поскольку "внешние" руководители этих организаций не осознают своей связи с высшим духовным центром, то рядом с этой видимой иерархией действует другая, невидимая, адепты которой в силу одного лишь своего присутствия обеспечивают необходимую связь "внешней" организации с высшим центром.
Истинные же "духовные центры должны рассматриваться как представители самой божественной Воли в этом мире; и, следовательно, люди, действительно с ними связанные, представляют собой сознательных участников реализации того, что масонская инициация обозначает как план Великого Архитектора Вселенной, - невидимое и тайное управление светскими и религиозными организациями, которое вплоть до XVIII века осуществляли розенкрейцеры"7.
Жесткая иерархичность и тайна составляют самую сильную сторону подобных организаций и одновременно побуждают их к реальной политической деятельности по захвату власти. Двойная нравственность и специфические этические принципы (отдельно для "своих" и "чужих") облегчают подобную работу, проводимую ложами и сектами: двойная нравственность, как и двойное право, дополняют этот дуализм, на котором строятся организация и деятельность эзотерических обществ.
Этим же обусловлена и неизбывная синкретичность их идеологий, уже в эпоху Средневековья представляющих собой пестрый конгломерат ересей, ритуалов и символов. Так, в средневековых строительных организациях, из которых позже выходит масонство, строительная символика оказалась тесно переплетенной с военной; в ордене тамплиеров ощущались самые заметные влияния восточных и манихейских ересей, а члены масонских лож могли спокойно действовать под прикрытием легальных и официальных организаций. Однако идейным стержнем всех этих эзотерических обществ служила некая тайна, передаваемая в процессе инициатического посвящения и в рамках строгой сакральной традиции: тайной этого всегда располагали лишь высшие разряды посвященных.
Скрытые под личиной обществ мейстерзингеров, любителей словесности (германские "Орден пальмы", "Братство трех роз", "Орден цветов" и т.п.), алхимических или научных сообществ, тайные организации вели свою работу по подготовке социального и политического переворота, и наиболее деятельными на этом поприще оказались ордена розенкрейцеров и иллюминатов. Вплоть до XVIII века тайным языком этих обществ оставался язык архитектурных символов: "на всех старинных монументах, монументальных постройках видны указания на тайное братство каменотесов, его символику и его религиозные верования", - замечает историк масонства (Финдель)8. Позже формой передачи этих тайных идей становится печатное слово и устная пропаганда - энциклопедии и трактаты стали готовить преданных тайным обществам людей к проведению важнейших политических акций, при этом массы слепо следовали за идеями, проводимыми в прессе и литературе "посвященными".
Масонство немыслимо без системы, сети организаций с унифицированными принципами построения, иерархией и символикой. Обрядность и ритуал призваны закрепить, законсервировать орденскую традицию, передаваемую в форме зашифрованных смыслов. Система эта представляет "государство в государстве", располагая собственными ветвями и функциями властвования, идеологией и службами. Тем самым "идея масонства тесно слиты с его организацией, так как оно думает осуществить свои идеи именно в форме организации, являющейся прототипом вообще человеческой организации. Человечество будет устроено так, как устроено масонское общество"9. Это символическое масонство в организационном плане устроено в форме федерации лож, представители которых образуют Великие ложи и периодически собираются на конвенты (съезды). Первое звено системы занимается "тайной учения" и подбирает новых членов, второе является административно-исполнительным органом, третье - органом законодательным.

ДУХ "НОВОГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ"

В свое время Н.А. Бердяев выдвинул предположение о том, что масонство является лишь пустой формой, которую принимают и используют самые различные политические силы, приспосабливая ее к разным условиям и целям10. (Так, обращаясь к фигуре Ж. де Местра, он отмечал, что этот ярый контрреволюционер и теократ сам был масоном и мартинистом.) Для Бердяева масонство являлось лишь одной из форм проявления "Нового Средневековья", эпохи, когда вся жизнь становится под знак религиозной борьбы, религиозной поляризации, выявления предельных религиозных начал. В фигурах рыцаря и монаха концентрировалась вся духовная энергия эпохи Средневековья, аскетизм защищал тогда дух от внешнего воздействия и распыления. Индивидуализм, нивелирующий личность, был заменен в те времена коллективизмом цехового и орденского типа; "Новое Средневековье" стремится возродить подобный аскетизм и организацию. Такое возрождение в значительной мере приобретает форму игры: известно, какое важное значение отводилось в масонстве ролевым функциям, его ритуалы носили откровенно драматизированные формы, более сходные с мистериями и моралите Средних веков, чем с политической работой: роли "рыцаря" и "ремесленника" до сих пор постоянно исполняются в масонских ритуалах и закрепляются в масонской символике.
Иерархия всегда связана с аристократизмом крови или духа. Рыцарские орденские ценности, принятые в тайных обществах, переводили возникавшие в них отношения в иной, непрофанический план, на чувствах чести и долга держалась власть тайных организаций. Романтическое представление о Средневековье основывалось на "готическом" мироощущении, и "Новое Средневековье" должно было возвратить этот дух. Порывая с буржуазным индивидуализмом, "Новое Средневековье" настаивало на возврате к канонам и древним образцам, следование которым и копирование которых (то есть отождествление с которыми) только и могли возродить истинное, но утраченное творчество. Неоготика этой эпохи становится не слепым копированием старого, а интуитивным вживанием творца в вечные метафизические образы: ведь в Средние века "копия не была механической: она проходила сквозь фильтр памяти и приспосабливалась к материальным обстоятельствам". Романтическая школа (а позже символисты, уже в конце XIX века) увидели в готике стиль жизни и искусства, наиболее адекватный непреходящим основам и ценностям, открывающий перспективу в бесконечность, то есть сферу, качественно отличную от текущего, профанического и хаотического течения актуального времени.
Н. Бердяев наиболее емко сформулировал идею поворота или прорыва к "Новому Средневековью": возврат к нему есть возврат к более высокому религиозному типу. Средневековье - не эпоха тьмы, но "ночная эпоха", когда раскрываются стихии и энергии, призванные питать будущие времена. Пройдя через хаос, мир стремится к образованию духовного космоса, универсума, подобному средневековому. Бердяев отмечает важнейшие признаки грядущей эпохи: "...падение законного принципа власти, правового принципа монархий и демократий, и замена его принципом силы, жизненной энергии спонтанных общественных групп и соединений, я условно называю Новым Средневековьем"11. Власть иррационального и стихийного сметает все рационалистические построения Просвещения. Восстанавливаются символизм и иерархичность, упраздненные в Новое время самонадеянным рационализмом и техницизмом: "Новое Средневековье" устраняет атомизацию, порожденную предшествующими эпохами, ведь по своей структуре оно будет иерархичным.
Падут формализм и гносеологизм современного европейского мышления, а существующие социальные и политические образования и институты приобретут в свете нового мышления совершенно иной вид. Так, "монархии Нового Средневековья не будут формалистически-легитимистическими монархиями. В них принцип социального реализма будет преобладать над принципом юридического формализма". Окружать монархию будут уже не сословия, а профессиональные корпорации, построенные по иерархическому принципу, сформируется особого рода "монашество в миру", также соединенное в ордена. Избранный лидер, вождь будет наделен священными атрибутами неограниченный власти12. Возникнет новая теократия, не "симулякр" священного царства на земле, а теократия нового типа, ведь "средневековый теократический замысел - это один из величайших замыслов истории".
"Светские правительства" не в состоянии решать ни глобальных, ни текущих проблем. Европу и мир разрывают противоречия, и только некая наднациональная и надмирная сила в состоянии с ними справиться. Об этом задумались еще романтики, в частности Новалис, утверждавший: политическое объединение Европы невозможно и немыслимо с позиций правительств и обыденного сознания. Борьба консервативных и революционных сил не прекратится до тех пор, пока третья сила и посредник не вмешаются в нее. "Только религия способна вновь разбудить Европу и примирить народы, явить с новой славой на земле христианский мир, установив ему прежнее миротворческое служение". Христианский мир должен вновь ожить и начать действовать, а видимая церковь вновь сформироваться, не обращая внимания на государственные границы. "Такая церковь примет в свои недра все души, жаждущие сверхъестественного, и охотно станет посредницей между старым и новым миром". (Вячеслав Иванов заметил о Новалисе: "Милые Новалису средние века, с их крестовыми походами, являются в глазах Новалиса символическим примитивом, преобразовательно знаменующим грядущий крестовый поход и его победу в Новом Иерусалиме"13 ).
Известнейший оккультист XIX века Элифас Леви писал о пореволюционном периоде европейской истории: "Великие события, которые произошли в мире, повернули все умы к мистицизму. Началась религиозная реакция, и монархии образовали Священный Союз, чувствуя необходимость связать свои скипетры с крестом"14. Так произошло после французской революции, то же произойдет и в будущем времени, если Европа захочет выжить и возродиться. Идея "Нового Средневековья" была подхвачена европейским символизмом конца XIX века. И ставшая хрестоматийной бердяевская формулировка идеи включает момент, который ранние романтики еще не могли заметить; это - выход на историческую арену человеческих масс и техники. "Новое Средневековье" не будет уже не рецидивом исторического Средневековья, ни воссозданием Золотого века - это будет эпоха страшных и совершенно новых феноменов, в том числе и политических (если в политике вообще возможно что-либо новое), место ретроспективы тогда займет историческая перспектива: столь свойственный политическому романтизму историцизм победит тенденции к статичности и консерватизму. "Новое Средневековье" символистов - скорее реакция, чем консервация, и по духу сами они ближе скорее к де Местру, чем к Новалису, и понятие "современность" для них столь же близко, как и понятие "прошлое", и это уже почва для утопии, причем такой, которая сбывается (Н.Бердяев).

ТЕОРИЯ ПОЛИТИЧЕСКОГО ЗАГОВОРА

Тайные общества ХIХ века и их идеологии родились сразу в двух идеолого-политических мирах, заметно расширившихся в постреволюционное время: из мифа о тайном ордене, готовящем и совершающем революции (происхождение которого восходит к тамплиерам и даже более ранним временам), и мифа о иезуитах, ордене, своими принципами деятельности и организационной структурой повлиявшем на формирование всей системы политически ориентированных масонских лож, прежде всего иллюминатов. Баварские иллюминаты, возглавляемые А.Вейсгауптом, определенно заимствовали многие принципы, положенные в основу Общества Иисуса, и само "это использование определенных особенностей структуры религиозного ордена в светских целях предвещает возникновение идеологий - мирских религий, адепты которых будут стараться создать рай на земле". Структура и принципы ордена иезуитов тем легче могли быть приспособлены к политическим целям, что сами иезуиты постоянно использовали мирские средства для достижения целей религиозных, подготовив тем самым почву для секуляризации своих духовных принципов.
Тайные политические организации возрождали в Европе своеобразный клерикализм без священников, религиозность без трансцендентности, ордена, в которых место мистики занимала политика, а идеал милосердия сменился идеей справедливости15. Неудивительно, что во главе этих тайных конгрегаций с одинаковым успехом могли оказаться как реакционеры - теократы, так и революционеры или либералы. Форма организации оказывалась вполне приемлемой для всех, могла быть наполнена любым содержанием и направлена на любые цели. (Жорж Санд, описывая устройство "Общества Невидимых", приписывает их лидерам такую программу: "У нас есть ключ, и мы пытаемся встать во главе всех этих ассоциаций, о чем их члены по большей части не ведают, так же как не ведают члены одних ассоциаций о существовании других"16.) Конспирология становится одной из актуальнейших проблем "Нового Средневековья", независимо от времени его возрождения: будь это эпоха Реставрации, "нового религиозного сознания" или "оккультного рейха". Прародитель этих разнообразных сект, иллюминизм во всех случаях принимает "формы, неведомые толпе, и, основываясь как на гении своих вождей, так и на традициях тайных обществ мистической Германии", устрашает мир самым грозным и самым ученым "из политических и религиозных заговоров"17.
Вся система лож при координации и под управлением тайного центра всегда выполняла некую общую задачу. Устремленная в будущее, эта деятельность основывалась на традициях прошлого. Непоколебимые принципы и ритуалы связывали эту "работу" с вечностью, однако актуальность требовала приспособления ее и к изменяющейся ситуации. Р. Дж. Коллингвуд отметил, что романтики прекрасно понимали ценность всех прошлых периодов истории, и прежде всего Средневековья, двойственно: с одной стороны, такие периоды обладали для них вечной ценностью как уникальные достижения человеческого духа, а с другой - их ценность состояла в том, что они занимали свое конкретное место в ходе исторического развития, ведущего к достижению еще больших ценностей18. Восхищение прошлым у романтиков объяснялось прежде всего тем, что они ощущали его как собственное, свое прошлое. Политический национализм вырастает именно на этой установке романтизма: Европа- наш общий дом, семья наций, но все же "малая родина" находится в конкретных исторических и географических пределах одной, отдельно взятой нации.
В борьбе с этой тенденцией романтизм постоянно напоминал о едином духовном прошлом Европы, Средние века были ее родным общим домом. И вот как бы вновь открывается перспектива повторения этой чудесной эпохи: "Глаз историка видит индивидуализированную универсальность, новую историю, новое человечество, нежнейшие объятия молодой радостной Церкви и любящего Бога, а также новое зачатие нового Миссии в его тысячах членов одновременно". Это будет новый Золотой век и время великого примирения, когда придет Спаситель, которого нельзя увидеть и в которого можно только верить19. Эту эпоху и это Царство можно возродить лишь путем кропотливой и долгой работы. Работы скрытой, тайной, поскольку официальные власти и Церковь стоят препятствиями на ее пути. Это и будет мировой заговор тайных сил, идущих к единой цели и направляемых из единого центра сильной и абсолютной властью.
Вся система лож управляется из этого тайного центра, при этом подчинение низших степеней высшим осуществляется самыми разными способами: высший уровень действует на низший уровень методом внушения, эффективность которого обеспечивается заведомо подготовленной системой повиновения и тайны. Систематическая практика тайны и клятв вырабатывает в членах этих тайных обществ привычку к повиновению, воспитывает бессознательную дисциплину, формируя массу, готовую выполнить любой приказ.
Закрепленная в уставах ордена эзотерическая цель масонской деятельности - "уничтожить между людьми различие ранга, верований, мнений, отечества" - не может быть осуществлена без коренного социально-политического переворота, разрушения существующего строя и всех его основ. Политическая направленность деятельности масонских лож особенно откровенно проявляется в предреволюционные и революционные периоды истории (Французской революции предшествовала целая череда конгрессов, проводимых масонами во Франции и Германии), все революции и перевороты ХIХ века планировались и осуществлялись под руководством этих тайных центров. Центры действуют постоянно как в мирное, так и в революционное время, подготавливая почву для последующих преобразований, и эзотерические общества методично, быстро или медленно, но постепенно продвигаются к поставленной цели.
Картина тайной власти, пронизывающей все клетки и структуры общества, действующей по командам из единого центра и формирующей политическую ситуацию в отдельных странах и всей Европе, была нарисована европейскими публицистами еще в предреволюционный и ранний послереволюционный периоды. Масонство представлялось им могущественной силой, способной разрушить всю Европу, низвергать королей и управлять общественным мнением. Сочетание принципов тайной организации с наличием у ее лидеров абсолютной власти делало миф о масонской системе одновременно притягательным и угрожающим для наблюдателя. Сам этот миф становился программой к действию и движущей силой: неожиданно "сама история становится плодом вымысла, мечтой или кошмаром воображения, способного, благодаря удивительной алхимии письма и чтения, превращать не только события в знаки, но и знаки в события"20. (Как заметил Умберто Эко, "все, что произошло в жизни человечества, предсказано романами-фельетонами", и в этой связи вся история оказывается сотканной из наших снов.) Созданный нашим сознанием политический миф стремится объективировать воображаемое и фантастическое зло, редуцируя общественную структуру к борьбе лишь двух главных факторов - добра и зла, при этом политический миф пытается убедить общество истребить это зло, разумеется, отождествляя его со своим политическим противником. При этом не стоит ожидать от него четкого описания этого врага, ведь сам миф по определению существует в атмосфере "зыбкой, темной и противоречивой", определенность лишь уничтожает его пафос, превращая миф в банальное заблуждение.
Тайная власть тайных организаций очень скоро превращается в архетип политического сознания ХIХ века, и идеальные типы властных структур, приписываемые масонам и иезуитам, становятся образцами для подражания. Если бы их не было, их надо было создать. Борцы с тайными силами сами стремятся внедриться в эти системы с целью приобретения политического и организационного опыта, а также для разрушительной борьбы с ними и проведения провокаций. Сами же агенты тайных обществ уже давно внедрились во все официальные государственные и религиозные структуры: идет бурная борьба тайных сил, и весь ХIХ век проходит под ее знаком.
И вот в недрах этой тайной борьбы очень скоро начинают вызревать вполне реальные и новые революционные силы, провозглашающие уже знакомые политические лозунги; и их цель - разрушить "старый порядок" и осуществить политическую месть за павших в борьбе с режимом собственных святых и мучеников. Иллюминаты породили карбонариев, карбонарии - социалистов-революционеров И всех их вместе породили иезуиты Запутанный клубок интриг и заговоров начинает разворачиваться в терроре. В Европе рождаются новые приемы политической борьбы.
Так миф о иезуитах незаметно создал не только новый образ власти, всемогущей и повсеместной, но также и набор способов захвата и сохранения этой власти - тайное проникновение в общество, пропаганда, контроль над умами - этот тревожный и двусмысленный образ. Очень скоро он завораживает и борцов с самой этой тайной властью, они начинают действовать теми же методами что и их противники. Более того, "реальные заговоры устраивают ради противодействия заговорам вымышленным", и революционеры начинают действовать в противовес и навстречу готовящемуся (реальному или мнимому) заговору консерваторов и реакционеров.

СИМВОЛИЗМ ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЕСТИ

Не только тайный характер эзотерических обществ требовал для их деятельности сложной и зашифрованной символики. Само романтическое мышление на стадии своего декаданса становится существенно символическим. Символы и эмблемы до предела насыщают все масонские ритуалы, за ними скрываются важнейшие идеи и цели орденов и обществ; важнейшим символом масонских систем является Храм Соломона, вокруг "строительства" которого организуется вся внешняя и внутренняя деятельность лож. Средневековые строители соборов принесли свою тайную символику "строителям" соломонова Храма, готический пиетет в отношении архитектурных форм был перенесен романтиками в поэзию и музыку ("музыка- застывшая архитектура"), а также в тайные доктрины обществ: "благочестивая смесь рассудочности и мистики" роднит средневековых мастеров, поэтов-романтиков и идущих вслед за ними символистов.
Некоторые из символистов конца XIX века вовсе не хотели признавать этого родства, что, однако, не меняло существа дела. Так, А. Белый заявлял: символизм вовсе не пришел из романтической Германии Гёте и Новалиса, и хотя некоторые его элементы уже содержались в идеях Шеллинга и Шлегелей, все же его главным источником стала иная среда, правда, вполне родственная романтизму, - "слово символ часто встречается в литературе мистических сект, расцветшей в климате романтизма: о символах говорилось то по поводу так называемой универсальной аналогии то при рассмотрении инициативного откровения, переданного потомкам под видом разных религий, мифологий, священных изображений", и символизм стремится передать некое эзотерическое учение посредством целого "леса" символов. Они не являются только условными человеческими измышлениями, но выявляют в живой вселенной "предмирные знаки, вчеканенные в сокровенную сущность вещей, и как бы тайный язык", посредством которого "общаются разъединенные личности"21.
Архитектура, этот излюбленный тип ремесла, символически зашифрованного в обрядах и ритуалах масонства, соответствовала в умозрительном плане мастерству иного рода, о котором говорил еще Платон, - ткачеству. Кропотливая и сложная техника этих ремесел, когда сырой материал преобразуется в произведение искусства и когда вместе с материей алхимически трансформируется душа самого творца, вполне приложима по своим устремлениям и методам к сфере политического, то есть к сфере управления духовными влияниями, к сфере властвования. (Ж. де Гофф приводит множество примеров использования чудесного в политических целях, называя это формой "присвоения чудесного". Королевские и феодальные династии часто пытались выводить свои родословные от мифических существ, и подобные поиски мифологических истоков зачатую уводили в "тревожный и загадочный мир чудесного"22.) Арки, колонны, пирамиды и т.д. играют выдающуюся роль в масонском ритуале. Как правило, они обозначают границу сакрального пространства, на котором происходят различные акты инициации, или символируют отдельные догматы и традиции ордена. Архитектурные символы связывают ложи с мистериями Лабиринта, Элевсина или Храма Соломона - во всех случаях эти символы призваны демонстрировать сферы и объем власти, которой наделялись отдельные статусы адептов, расположенные по всей шкале иерархии. Другие символы (кинжал, ветвь акации, мечи и т.п.) связываются с более конкретными целями масонерии - например, идеей мести.
Символическая интерпретация реальности характерна как для ритуалов, так и для кодексов масонства. Символизм - квинтэссенция средневекового мышления и его дуализма: косная материя прячет под собой божественный дух и истинную реальность, текущая жизнь представляется лишь фрагментом вечности, символ являет собой и саму вещь, и знак этой вещи одновременно, - поэтому вся картина "Нового Средневековья" по своей сути и по форме также символична. "Новое Средневековье" выступает как протест и отрицание деспотической и профанической эпохи, эпохи кровавых революций и бунтов, механицизма и дурной рациональности. Восстановление Храма Соломона (или Дворца Соломона, о котором рассказал Ф.Бэкон) связывается с возрождением "Нового Средневековья", или "Новой Атлантиды", или Рая на Земле. Общее "делание", как алхимический процесс, трансформирует души людей, объединенных вокруг Храма.
Мифология тайных обществ также содержит мотив, связанный с личностью Строителя Храма и местью за его гибель: в масонских преданиях смерть Хирама ассоциируется с гибелью вождя ордена тамплиеров, а символы и ритуалы в избытке иллюстрируют эти легенды. Призыв к мести передается потомкам тайными обществами через годы и века, сама идея мести представляется как идея справедливости. Великая французская революция в этой связи кажется неким психологическим кризисом самой идеи справедливости, которая в этой форме "неразрывно связана с понятием мести"23. Поводы к возмездию накапливались долго, и тайные общества ответили на все гонения и деспотизм королей и иерархов грандиозным социальным и политическим переворотом. Первая попытка такого переворота имела место в конце Средневековья, через столетия идея политической мести реализовалась уже в революционной Франции. ("Якобинство получило свое имя по названию старой церкви якобинцев, которая стала штабом заговора. Оно произведено от имени Жак - зловещего символа, означающего революцию. Французские иконоборцы всегда называли себя Жаками, тот философ, чья роковая известность подготовила новую Жакерию носил имя Жан-Жак, в то время как зачинатели французской революци тайно клялись в разрушении трона и алтаря над могилой Жака де Моле"24.) Мотив заговора и мести двигал механизм революции, а ее социальные и политические лозунги оставались лишь его прикрытием - так оккультная традиция давала собственное объяснение происходящим в Европе событиям. Однако и сам дух магического существенно изменился в XIX веке: если для Парацельса магия была наукой, для Калиостро она стала орудием веры в возрождение человечества.
В тоске по прошлому "романтики обратились к временам демонов и инкубов, действующих на воображение, конечно же, значительно сильнее, чем железные дороги и колесные пароходы"25. Романтики, символисты, масоны и т.п. были убеждены в том, что наиболее значимые события разворачиваются не на поверхности политической жизни, а в ее глубинах, там, где "действуют силы и влияния, которые нередко имеют иную, чем просто человеческую - индивидуальную или коллективную, - природу и воздействие коих зачастую носит решающий характер". Эти события имеют место прежде всего в сфере человеческого бессознательного, заявляя о себе многочисленными знаками и символами, требующими расшифровки. Образцы, посылаемые из темных глубин, действуют почти незаметно. Однако при этом они приводят к изменениям, также почти неуловимым, в самых разных сферах бытия: в идеологии, политике, культуре, - изменениям, целью которых является подготовка ситуации для более значимых и обширных преобразований: "они почти никогда не действуют напрямую, но придают некоторым уже существующим процессам соответствующее направление, ведущее к предзаданной цели, достижению которой в конечном счете способствуют даже те, кто пытается оказать сопротивление" (Ю. Эвола)26.
Масонство и политический эзотеризм, родившиеся в недрах романтизма XIX века, хранили тайну возмездия - вначале это была месть монархам и церковникам за гибель своих духовных вождей, затем эта месть принимает форму расплаты за "угнетение трудящихся". Социальность придает определенный колор всему символизму тайных организаций: в их среде рука об руку с утопизмом постепенно нарождается социализм самых разных оттенков. Идеи мести и заговора становятся для него питательной средой, и к началу нового века скрывающаяся в подпольных недрах тайная власть тайных сил начинает быстро выходить на поверхность.

2003 г.
www.ni-journal.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован