18 апреля 2008
2463

Илья Константинов: Ни о чем не жалею. Глава III. Погружение

Распростившись с преподавательской деятельностью, я не слишком грустил. Интеллигентский идеал жизненного успеха: "Умру доцентом!" в нашем кругу не приветствовался, а ощущение открывшейся свободы - пьянило.
Однако нужно было зарабатывать на хлеб. Друзья пристроили на "теплое", как мне обещали, местечко в научно-исследовательскую контору с неудобоваримым названием "Институт экономики и организации сельского хозяйства нечерноземной зоны РСФСР".
Странно, что я до сих пор помню название этой невразумительной организации, но еще удивительнее, что сей почтенный институт, говорят, поныне здравствует.
Рабочий день рядовых сотрудников в этой научно-исследовательской богадельне начинался с размеренного чаепития. Чаевничали неспешно, час-полтора, успевая, при этом, перемыть кости всем знакомым.
Руководящий состав завтракал отдельно - с портвешком или коньячком, в зависимости от занимаемой должности. Затем все расходились по рабочим местам и погружались в тихую дрему до обеда. Правда, глаза при этом полагалось держать открытыми. Когда однажды я нарушил это неписаное правило, заведующий лабораторией устроил мне настоящий разнос, последним аккордом которого были слова:
- А, если действительно хочешь спать, в углу за шкафом диван есть для этих целей!
Нет, некая работа, конечно, выполнялась. Но ее было так мало, что когда за неделю я справился с месячным планом лаборатории, сотрудники устроили мне настоящую обструкцию. Почтенные дамы перестали угощать чаем, мужчины - приглашать на партию в бильярд, самые решительные - перестали здороваться.
Пришлось смириться и приучить себя с открытыми глазами дремать над журналом "Вопросы экономики".
А тут, как раз, подоспела андроповская кампания по повышению трудовой дисциплины, и работа совсем разладилась.
С утра сотрудники рысцой бежали к проходной, на которой с секундомером в руке стоял грозный вахтер, посекундно фиксировавший каждое опоздание. Тут же появлялась "Молния": "Младший научный сотрудник имярек опоздал на работу на 30 секунд! Позор!"
После пробежки и нервного потрясения дамы бальзаковского возраста, составлявшие костяк трудового коллектива, подолгу приходили в себя, и традиционное чаепитие растягивалось почти до обеда.
В обед полагалось ходить по магазинам, но из-за проклятого вахтера с секундомером, несчастным женщинам вновь приходилось устраивать пробежки. Народ роптал, работа полностью встала.
К счастью, кампания по повышению дисциплины как-то незаметно, сама собой, сошла на нет. Все постепенно вернулось в привычную колею.
Приглядываясь к институтским старожилам, просидевшим на своих местах по 20-30 лет, а таких было немало, я с ужасом замечал, что не только интеллектуальным своим уровнем, но и внешним видом эти несчастные неуловимо напоминали залежавшиеся на складе овощи. Они раздувались на глазах от сидячей работы и неправильного питания и покрывались слоем несмываемой канцелярской пыли.
От подобной метаморфозы меня избавил все тот же Комитет государственной безопасности. На очередные неприятности, как водится, я напросился сам. Формально, дело не стоило выеденного яйца: как-то нас с Галей, которая к тому времени стала моей женой, пригласили на день рождения в хорошую диссидентскую компанию. Надо сказать, что на подобных вечеринках собирались не только "патентованные агенты империализма", но и очаровательная питерская богема: звучали песни, стихи, в коридоре в мгновение ока возникал импровизированный вернисаж, а в ванной комнате самая отчаянная парочка уже занималась любовью... А вот наркотики в нашей компании были не в чести. Хотя, не буду лицемерить, утверждая, что - никто и никогда. Встречались любители, но их быстро выдавливали из нашего круга.
Мы были молоды, но внутренне свободны, многие - талантливы, а, главное, нас объединяло неповторимое чувство избранности.
Мы были не богаче, а беднее других: одевались хуже, ели что попало, но... Тому, кто никогда не испытал ничего подобного меня не понять - мы безоглядно верили в свою правоту и ничего не боялись: ни тюрьмы, ни сумы!
Вот на такую вечеринку я и собирался со своей молодой женой. Вы знаете, как женщины собирается на вечеринку? Часами. В результате мы изрядно опоздали и, подходя к искомому подъезду, все время смотрели на часы, злились и переругивались, ничего вокруг не замечая.
Поднимаясь по лестнице, я замешкался, шнурок, кажется, развязался, и немного подотстал.
- Мы ошиблись адресом, - прозвучал сверху испуганный голос жены.
- Не городи чушь! Я не первый раз здесь, - и тут я увидел круглые полные ужаса глаза и выразительно крутившийся у виска палец.
Несколько ступеней вверх и все выяснилось: дверь была опечатана, на бумажке красовалась незабываемая аббревиатура КГБ.
Мы опоздали. А всех, кто пришел вовремя в тот вечер, арестовали. Кого-то отпустили сразу, кого-то через сутки... хозяйка квартиры получила, кажется, два года. Ее муж в то время отбывал срок по 70-ой статье (антисоветская пропаганда), передавал ей иногда с зоны письма, надо полагать, не только любовного содержания. При обыске кое-что нашли.
Все это мы выяснили позже, а тогда поспешили ретироваться.
- За нами следят, - дернула меня за руку Галя.
- Ладно тебе, не фантазируй.
Но это была не фантазия: черная волга сопровождала нас до самого дома.
Дальнейшие события развивались по обычной схеме: письмо в Первый отдел института (филиал КГБ в каждой советской организации), вызов к директору, скорбное лицо завлаба - "как ты меня подставил" и предложение уволиться по собственному желанию. К чести этих людей, должен сказать, что они хотели мне помочь - предлагали трудоустроить в некий иногородний филиал института. Но к тому времени я уже все понял: работать по специальности мне не дадут, будут гонять как зайца. И хлопнул дверью. Спрятал свой университетский диплом в ящик стола, а сам устроился работать полотером.
Родственники ахали, как низко я пал, ведь это только в добрых песнях Пахмутовой и Добронравова каждый труд в стране совета был почетен. На самом деле, верхи смотрели на рабочих как на черную кость, сторонились и призирали. Но деньги работягам платили. Скажем, опытный полотер мог заработать рублей 250 в месяц. Это немногим меньше, чем получал завлаб в только что оставленном мной институте. Правда, завлаб мог целый день ковырять пальцем в носу, а полотер работал как ломовая лошадь.
Приходилось постоянно переезжать с объекта на объект, взвалив на плечо промышленный полотер весом около 40 килограмм, прихватив рюкзак с мастикой, щеткой, шваброй и прочими принадлежностями. На этом поприще я продержался около полугода. Следующим курсом "жизненных университетов" стал Прижелезнодорожный почтамт Московского вокзала, где мне удалось подвизаться в качестве помощника начальника почтового вагона.
Для тех, кто не в курсе, - ответственная и довольно интересная работа. Вагоны колесят по всей стране, почтари забирают, сортируют, выгружают, снова забирают письма, бандероли, посылки...Почта идет и днем и ночью, спишь урывками, ешь на ходу, но душу греет ощущение реальной полезности твоего труда.
Народ в почтовых вагонах подбирался интересный. Первым моим напарником оказался колоритнейший человек: крупный, высоколобый, с длинной окладистой бородой и колючими глазами, одетый в какую-то древнюю жилетку - он походил на героя романа Мельникова-Печерского. И разговор у него был соответствующий: едва поезд тронулся, он достал из мешка бутылку водки, банку рыбных консервов в томате и хлеб.
- Присаживайся, сынок, угощайся.
Я выложил на стол домашние котлеты и курицу.
- Семейный, - констатировал напарник.
- А Вы?
- Нет, я одиночка. Настоящий анархист не должен связывать себя семьей.
- Так Вы идейный анархист?
Он важно кивнул.
Я решил блеснуть эрудицией:
- Ну, как же, читал Кропоткина, Бакунина, Ткачева.
Напарник скорчил презрительную гримасу:
- Анархия живет в свободной беседе, в книгах она умирает. Ну, давай, по-маленькой.
- Да я, практически, не пью (это утверждение не вполне соответствовало истине, просто мне не хотелось выпивать на работе).
- А вот это зря! На Руси пьяный человек - святой человек! Его Бог бережет и народ любит. А трезвенник - обязательно с каким-нибудь изъяном, с подлинкой какой-нибудь, так что, давай-ка, выпьем.
Мы выпили и подружились. От этого человека я получил больше знаний и понимания жизни, чем от всех университетских профессоров вместе взятых. Ездили мы, главным образом, в Адлер: город-курорт, солнце, море, женщины и мандарины.
- Эх, жалко, нет у нас разрешенной проституции, - сокрушался напарник.
- Это почему? - искренне удивлялся я.
- Потому что несправедливо! Ты - молодой, к тебе девки даром ходят. А я - старый. Но мне тоже хочется. Подкопил бы деньжат, прикупил красавицу.
А подкопить деньжат у него была возможность, на мандаринах. Именно мандарины давали на нашей линии главный навар. Те почтари, которые мотались в Мурманск, приторговывали рыбой. Рыба была в дефиците, и потому мурманское направление считалось самым хлебным. А мандарины, так, мелочишка. Впрочем, у напарника получалось и на них делать неплохие деньги. Из меня же коммерсант вышел никудышный. То фрукт залежалый попадется, то проверяющий обдерет, то перекупщик обманет - никакой прибыли, одна морока.
А деньги нужны были до зареза. Семейство увеличивалось, жена сидела с ребенком, своего жилья у нас не было.
Экономии ради, сняли часть дома в Стрельне - пригороде Ленинграда. До нашего вселения в этих помещениях резвились кролики, - хозяева держали много разной живности, сараев не хватало, вот и отвели для серых зверьков две комнаты наверху. Кроликов отселили в сарай, полы вымыли, стены отскребли. Разумеется, в доме не было никаких "удобств". В таких случаях принято говорить "удобства во дворе", что предполагает целый букет удовольствий, особенно в зимнее время, особенно с маленьким ребенком.
Однако самым большим "удовольствием" для нас стал сам хозяин дома - простой, работящий и регулярно пьющий человек. Выпивал он аккуратно каждый день. Обычную норму составляла бутылка водки, производившая на достойного домовладельца легкое снотворное действие.
Но должны же выходные дни чем-то отличаться от будней? Тем более, что хозяин недавно вышел на пенсию и маялся от безделья. Не надо удивляться, по хозяйству, в основном, работала его жена. Сам же любил, посиживая на крылечке с папироской, порассуждать о превратностях жизни. Так вот, по субботам начинающий пенсионер выпивал две бутылки. И тут можно было экспериментально проверять действие на организм человека диалектического закона "перехода количественных изменений в качественные". Потому что, выпив вторую бутылку, наш герой быть человеком сразу переставал. По словам его супруги, которая ночь с субботы на воскресенье теперь проводила в нашей комнате, литр водки воздействовал на ее мужа своеобразно: пенсионером овладевала неумеренная похоть, сопровождавшаяся временной импотенцией. Здравый смысл подсказывал ему, что виновата в этом жена:
- Это все из-за тебя, сука, - произносил он традиционное заклинание.
Затем начиналась обычная русская забава: "бьет, значит любит".
Стоически перенеся несколько оплеух, бедная женщина иногда пыталась спрятаться, чаще всего - за моей спиной.
До поры до времени, хозяину хватало остатков разума, для того, чтоб не устраивать побоища в нашем присутствии. Но однажды он "перешел Рубикон".
Как обычно, в субботу поздно вечером к нам прибежала хозяйка:
- Лютует!
Что мы могли ей сказать?
- Располагайтесь, - хоть семья уже собиралась спать.
В это время в дверь комнаты тихонько постучали.
- Он! - пискнула хозяйка.
Переборов сомнения, я отодвинул засов.
На лестнице, а жили мы на втором этаже дома, стоял, переминаясь с ноги на ногу, хозяин, на вид почти трезвый.
- Пусти, - буркнул он.
- Заходите, но, пожалуйста, тихо, ребенок уже спит.
Пенсионер бочком протиснулся в комнату, подошел к жене и, не говоря худого слова, звезданул ей в глаз.
Женщина заголосила, ребенок заплакал. Я вынужден был скрутить разошедшегося домовладельца и выставить его за дверь.
Покоем мы наслаждались недолго. Снова стук в дверь, еще более деликатный и тихий, чем в прошлый раз.
- Не открывай, - посоветовала хозяйка.
Следовало бы, конечно, последовать ее совету, но уж больно просительным, я бы сказал, извиняющимся был стук. Правда, мне хватило ума лишь приоткрыть дверь. Мстительный пенсионер был тут как тут, держал наизготовку банку с какой-то дымящейся жидкостью и, едва увидев цель, выплеснул ее содержимое мне в лицо.
Голову я успел спрятать за дверь, и концентрированная серная кислота (как выяснилось, была именно она) попала в основном на одежду, оставив на ней следы, как от заряда картечи. На лицо попало лишь несколько капель, но этого оказалось достаточно для того, чтобы у меня перехватило дыхание.
Дожидаться второго залпа смысла не было. Шаг вперед - и домовладелец с грохотом покатился вниз по лестнице.
- У него в подполе ружье спрятано, - услышал я озабоченный голос хозяйки, - как бы он с ним не вернулся.
От этих слов жена впала в прострацию, прижав к груди сынишку, она закричала с неожиданной силой:
- Догони его и убей!
Этого мне только не хватало:
- Ты соображаешь, что говоришь?
- Ну, тогда, перебей ноги, чтобы он не мог двигаться!
Только тогда я понял, на что способна женщина, защищающая своего ребенка.
Ноги перебивать пенсионеру я, конечно, не стал. Но был вынужден довести его до нужной кондиции.
- Убили! - заголосила хозяйка, - увидев "отдыхающего" на крыльце мужа, - Ой, люди добрые, убили!
С этими словами она побежала будить соседей.
Не дожидаясь утра, покидав свои нехитрые пожитки в рюкзак, мы вынуждены были сматываться из этого негостеприимного крольчатника.
К чему я это рассказываю?
К тому, что многие - так называемые интеллигенты - не понимали, не понимают и, наверное, никогда не поймут своего народа. В нашем народе, как и в любом другом, наверное, под тонким слоем цивилизации живут звериные инстинкты и первобытные стереотипы поведения, о которых мы сами ничего не подозреваем. Одна экстремальная ситуация, одна обжигающая опасность, и в человеке просыпается такое, о чем потом страшно даже вспоминать.
Много лет спустя, в начале 90-х, будучи депутатом Верховного Совета РСФСР, я оказался в одной из горячих точек Советского Союза - в Южной Осетии. Как я туда попал, разговор особый: руководство поручило мне негласно поприсутствовать на заседании Верховного Совета Южной Осетии, где тогда впервые обсуждался вопрос о выходе этой республики из состава Грузии. У нас была информация о готовящемся неординарном решении южноосетинского руководства: Верховный Совет планировал обратиться к России с просьбой о воссоединении. Нужно было оценить ситуацию на месте, разобраться в происходящем, представить свои соображения.
А в Южной Осетии во всю шла гражданская война. В Цхинвале мы пробирались на бронетранспортере, проезжая через грузинские села, видели направленные на нас стволы пулеметов, над броней иногда посвистывали шальные пули.
Впрочем, здесь я хотел рассказать лишь об одном маленьком эпизоде из этой поездки. В разоренном войной осетинском селении я увидел висящий на дереве обугленный труп человека, с натянутой на голову обгоревшей автомобильной покрышкой, сгорела она, видимо, вместе с головой несчастного.
- Кто это сделал? - спросил я у молодого русского офицера, сопровождавшего нас в поездке.
Тот пожал плечами:
- Наши, советские люди. В таких же школах учились, такие же фильмы смотрели, книги читали...
Тогда я почему-то вспомнил эпизод с сумасшедшим домовладельцем.
Вернемся, однако, в 80-е годы, оставшиеся в памяти многих советских людей временем этакого безмятежного покоя.
Мне покой и не снился: временное жилье в крольчатнике мы потеряли, а денег, чтобы снять хотя бы плохонькую комнату, у меня не было.
Пришлось бросить почтовые вагоны и срочно искать работу с предоставлением жилья. Первое же подвернувшееся предложение я и принял - стал воспитателем в общежитии одного из строительных ПТУ.
Это общежитие целиком занимало двенадцатиэтажное здание на окраине Ленинграда, лифты в нем никогда не работали, как мне объяснили, из соображений безопасности, а комната наша располагалась на последнем этаже. Удивительно, но мы с друзьями умудрились даже втащить туда пианино жены...
Комендантом этого полутюремного заведения был человек неопределенного возраста, обладавший мучительной для русского языка фамилией Цугендиллер и внешностью потрепанного жизнью Мефистофеля. Он был однорук и ходил всегда в военном кителе без знаков различия. Существовала местная легенда, гласившая, что руку Цугендиллер потерял не то в Корее, не то во Вьетнаме, выполняя интернациональный долг. Позже выяснилось, что эта легенда выдумана самим комендантом, для повышения авторитета, надо полагать. Сам же он нигде и никогда не служил.
Однако грозен был и скор на расправу необыкновенно: своей единственной, но цепкой рукой он хватал за волосы провинившегося ПТУшника, чаще ПТУшницу, и трепал свою жертву как Тузик грелку; доставалось от него и воспитателям; молодые женщины при виде коменданта впадали в ступор. Впрочем, ходили слухи, что у самых молодых и симпатичных был шанс снискать расположение грозного начальника. Но утверждать не стану, со свечкой не стоял.
Если Вы полагаете, что при таком суровом руководителе в общежитии царила идеальная дисциплина, то жестоко ошибаетесь. Комендант относился к категории малосимпатичных людей, о которых говорят: "молодец - против овец, против молодца - сам овца".
Первый же день моего пребывания в новой должности был отмечен полноценной поножовщиной, в результате которой молодой парень попал в больницу с колото-резаным ранением в область печени. Слава Богу, выжил.
Поразительнее всего, что уголовное дело замяли, усилиями, главным образом, Цугендиллера, уговорившего паренька дать следователю смехотворные показания типа: "споткнулся, упал, напоролся на нож". А администрация училища убедила милицию этим показаниям поверить.
Ради чего, спросите? Ради отчетности и премиальных. Виновного тихо отчислили из училища, и он растворился в безбрежных просторах России.
А безобразия в общежитии продолжались. Главной проблемой администрации, как я вскоре понял, был своеобразно преломленный реалиями ПТУ национальный вопрос. В нашем общежитии, на правах автономных образований, расцветали два национальных землячества, состоявшие из кровных родственников: дагестанское и туркменское.
Каждый год с дальних аулов приезжали в Ленинград и поступали в училище сначала старшие, потом средние, младшие, двоюродные, троюродные... бесчисленные родственники, исключительно мужского пола. По законам гор, женщинам и девушкам по общежитиям болтаться не полагалось, так что сообщества эти состояли из молодых, голодных и агрессивных мужчин, спаянных круговой порукой.
Все общежитие они держали в страхе: воровали, грабили, насиловали. Милиция не вмешивалась, мол - внутреннее дело ПТУ, а администрация, спасая честь мундира, старалась сор из избы не выносить. Вот джигиты и борзели.
У одного из моих воспитанников, тихого мальчика из Белоруссии, пропал магнитофон - ценная по тем временам вещь. Администрация распорядилась провести тотальный обыск, перевернуть все общежитие, но вещь найти.
Нашли в комнате у туркменов - те не скрывались, собравшись в кружок, сидя на корточках, крутили на нем восточные мелодии.
- Ты что крысятничаешь, у своих воруешь? - обрушился я на старшего по комнате.
- Свои далеко, - без тени смущения ответил тот. - А воруем мы у неверных! Наши старики так говорят: обманешь неверного - семь грехов прощается.
Дело опять замяли.
Даже, когда случилось выходящее за все рамки ЧП, - групповое изнасилование с поножовщиной, - все ограничилось исключением из училища нескольких дагестанцев. Между тем, случай был, действительно, вопиющим: несколько кавказцев затащили в свою комнату проходившую мимо девчонку и без всяких церемоний завалили ее на кровать. Девушка пыталась отбиваться, кричала. Эти крики услышал дежуривший в общежитии замдиректора по воспитательной работе, выбил дверь, ворвался в комнату и получил скользящий удар ножом в грудь. Крови было много, но рана, к счастью, оказалась неглубокой.
Вот в таких, почти фронтовых условиях, нам приходилось работать.
Ситуация казалась безвыходной, пока в училище не поступила группа русских парней из Средней Азии. Было-то их всего человек пять, но своим поведением они резко выделялись из массы "русскоязычных" учащихся. Отличали их два качества: сплоченность и твердая практикой подтвержденная уверенность, что "звери" - так они называли коренных жителей Средней Азии и Кавказа - считаются только с силой.
Вокруг этих парней моментально сжался кулак из обиженных и жаждущих мщения русаков, и начался самый настоящий межнациональный конфликт, вылившийся в целую серию умопомрачительных драк. В побоищах этих принимали участия не только обитатели нашего общежития, но и пришлые - призванные кавказцами на помощь взрослые мужики с ленинградских рынков.
Картины этих битв были достойны кисти Верещагина. Однажды, поднимаясь на этаж, где жили туркмены, я еще издали услышал странный гул, напоминающий шум прибоя. Открыв дверь, ведущую на этаж, я увидел несколько десятков, может быть - до сотни парней, яростно бьющихся кулаками, ногами, стульями, обрезками труб и цепями. Когда мимо моего носа просвистела тяжеленная гантель, я побежал вызывать милицию. Как водится, милиция приехала слишком поздно, побродила по битому стеклу и посоветовала мне усерднее заниматься воспитанием учащихся.
Результатом трех таких побоищ стало обращение нескольких десятков человек в ближайший травмопункт. Пятерых пришлось госпитализировать. Общежитие напоминало поле боя: разбитые стекла, сломанные двери, покалеченная мебель.
Но нацмены ушли. Ушли все в один день, как ветром сдуло. На следующий год из этих аулов в училище никто не приехал. Народ вздохнул с облегчением.
А я сделал из произошедшего соответствующие выводы, и когда в 1988 году вся страна оцепенела от ужасов сумгаитского погрома, у меня не было особого шока. И позднее, в 1989 году, когда мне случилось по делам приехать в Баку, попав прямо из аэропорта на стотысячный митинг азербайджанских националистов, я ничуть не смутился, увидев пестревшие повсюду лозунги: "Армяне - убирайтесь, русские - собирайтесь!" Я ожидал такого разворота в широко разрекламированной "дружбе народов СССР".
В ПТУ мне пришлось проработать два года, держался из последних сил, зарплату там платили смехотворную, да еще и психологический климат, созданный усилиями товарища Цугендиллера, действовал на нервы.
И, как только у нас появилась своя комната в коммунальной квартире, я бежал из этого "педагогического рая", задрав штаны.
Следующая запись в трудовой книжке гласит: "Оператор газовой котельной производственного объединения "Лентеплоэнерго". Кочегарка - это была тихая гавань, только для своих. В нашем кругу такая работа считалась престижной: в котельных дозревало тогда знаменитое "поколение дворников и сторожей", к которому принадлежали и замечательный музыкант Виктор Цой, и легендарные "Митьки", и сотни менее знаменитых, но не менее талантливых писателей, художников и поэтов.
Кочегаром я стал, разумеется, по блату - помогли друзья-писатели, работавшие в соседних котельных; и быстро оценил достоинство новой работы. Начальство - далеко, приятели - близко.
Обязанности кочегара несложные: пришел на смену, проверил уровень давления в котлах, и можешь целый лень заниматься своими делами. Весело кипит чайник, играет негромкая музыка из приемника, стучит пишущая машинка. Понятное дело, я, как и все мои друзья, писал. Сначала стихи, прозу, попозже - политические эссе и памфлеты.
По вечерам в котельную набивалась шумная компания, сигаретный дым стоял столбом, звякали бокалы, звучали бесконечные стихи. Когда поэты напивались, переходили к прозе, и обсуждение затягивалось, обычно, до утра.
А между тем, на дворе уже стояла "перестройка": Горбачев объявил эру гласности и плюрализма, друзей-диссидентов повыпускали из тюрем и психбольниц, как грибы после дождя, росли всевозможные политические и дискуссионные клубы.
Один из таких клубов, с претенциозным названием "Альтернатива" был создан и в нашей котельной. Но об этом уже в следующей главе.

18,04,2008
www.nasledie.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован