22 января 2009
21572

Лейтмотив-цензура

Владимир Лакшин, пожалуй, одна из самых трагических фигур советской литературы времён застоя. Талантливый критик, в тридцать шесть лет (возраст для критика самый плодотворный) он после разгона редакции "Нового мира" в феврале 1970 года был лишён возможности участвовать в движении русской литературы. Вернулся в литературоведение, написал книгу об Александре Островском, занимался творчеством Чехова, Булгакова, в конце жизни возглавлял журнал "Иностранная литература", вёл телевизионные передачи... Но как критик он не возродился, подобно многим из тех, кто в 1970-х - начале 1980-х был вынут из литературного процесса. А власть тогда безжалостно вынимала самых острых, а значит, самых талантливых (в остроте, наверное, и проявляется талант критика) и справа, и слева - Михаила Лобанова, Игоря Виноградова, Юрия Селезнёва, Юрия Буртина, Ирину Роднянскую, Игоря Золотусского...


Мне лично Владимир Лакшин открывается постепенно. Помню его передачи о Чехове в начале 1990-х, статьи о Михаиле Булгакове, затем стали попадаться старые, 1960-х годов статьи, потом - воспоминания о нём, о "Новом мире" Твардовского. Года два назад прочитал трёххтомник Лакшина, вышедший в издательстве "Гелеос", несколько грустных и тёплых страниц о нём в книге Руслана Киреева "50 лет в раю". Ещё до этого, помню, большое, хотя и странное, впечатление произвела книга Александра Солженицына "Бодался телёнок с дубом", публиковавшаяся в начале 1990-х в "Новом мире". Лакшин был в ней одним из главных действующих лиц, но, как и большинство других, не очень симпатичных. Затем, в своего роде продолжении "Телёнка...", - в книге "Попало зёрнышко промеж двух жерновов", Солженицын вновь пишет о Лакшине, кое в чём признаёт свою неправоту.

Но суть их заочной дискуссии более или менее (думаю, всю правду не узнать никому и никогда, да и объективность в этом вопросе невозможна) прояснилась для меня лишь после того, как вышла книга "Солженицын и колесо истории" ("Вече" - "АЗъ").

Автором её указан Владимир Лакшин, но, по-моему, истинное авторство принадлежит вдове Владимира Яковлевича, Светлане Николаевне Кайдаш-Лакшиной. Она книгу составила, написала предисловие, комментарии, произвела выборку дневниковых записей.

Книга эта - об изменениях в отношении Солженицына к Лакшину и "Новому миру", об изменении в отношении Лакшина и Твардовского к Солженицыну... Жаль, что книга вышла после смерти Александра Исаевича, но собиралась наверняка в то время, когда он был жив. Впрочем, ответ Солженицына на неё вряд ли бы последовал, хотя история эта - Солженицын и "Новый мир" - до сих пор волнует тех, кто интересуется русской литературой советского периода, а особенно тех, кто так или иначе к истории этой причастен, близок.

Вот, например, Андрей Михайлович Турков, автор "Нового мира" 1960-х, пишет в рецензии (опубликованной в журнале "Знамя") на книгу Людмилы Сараскиной "Александр Солженицын" (книга эта "заверена" и одобрена самим её героем, что довольно-таки странно, если автор желала, - а для биографа лишь такое желание естественно, - показать жизненный путь Солженицына непредвзято): "Мне уже случалось упоминать на страницах "Знамени" о тех размашисто-пренебрежительных оценках, которые даются в книге "Бодался телёнок с дубом" сотрудникам и друзьям покойного поэта (Твардовского. - Р.С.). И ныне, к сожалению, Сараскина вторит своему герою, говоря о "жизни "Нового мира", державшейся на компромиссе (!!) с цензурой" и "освящаемой только личностью Твардовского". А в заключение сообщает, что "лишённую красоты" (так!) гибель журнала Твардовский и Солженицын переживали порознь, причём второй - "согласно принципу: без слабых союзников (курсив мой. - А.Т.) свободны руки одинокого".
Ох, уж эти не в меру почтительные биографы! - думаешь над подобными страницами книги!"
Цитата окончена... Да, обида сильна до сих пор. И тем сильнее, что точка зрения Солженицына благодаря колоссальному значению его личности явно имеет больше сторонников. Ведь он вернулся в Россию победителем, а те, кого он отмёл как слабых союзников, все годы застоя или тихонько сидели над биографиями русских классиков, или вообще ушли из литературы...
Попытки в годы перестройки да и чуть позже, в начале 1990-х, поспорить с тем, как подан "Новый мир" в "Телёнке...", оказывались тщетны. В книге "Солженицын и колесо истории" есть статья Лакшина "Солженицын, Твардовский и "Новый мир", написанная после выхода в 1975 году на Западе "Бодался телёнок с дубом". Вскоре она появилась там же, на Западе, была переведена на французский и английский языки. После публикации "Телёнка..." в Советском Союзе летом 1991-го Лакшин безуспешно пытался опубликовать и свою статью - ответ одного из персонажей книги Солженицына, члена редколлегии "Нового мира". Но так уж заведено на Руси - один культ личности сменяется не чем иным, как другим культом, - и все издания, в которые Лакшин обращался, отказались его статью печатать, мотивируя это тем, что "Исаич обидится". Статья вышла уже после смерти Лакшина, а ещё через несколько лет появилась книга Александра Солженицына "Угодило зёрнышко промеж двух жерновов", из которой видно, что автор принял многие претензии Лакшина. Может быть, не обиделся бы он и на родной и для себя, и для Лакшина "Новый мир", опубликуй журнал статью Лакшина в 1991-м. Впрочем, как знать...
Владимир Лакшин пришёл в "Новый мир" в двадцать восемь лет - совсем молодым для журнальной работы человеком (много ли сегодня в толстых журналах сотрудников до тридцати?), зная, что в редакционном портфеле повесть "Один день Ивана Денисовича", опубликовать её наверняка будет чрезвычайно сложно, а последствия публикации предвидеть невозможно. Судя по дневниковым записям, по статьям "Иван Денисович, его друзья и недруги" (1964), "Писатель, читатель, критик. Статья вторая" (1966), практически все произведения Солженицына, прочитанные Лакшиным в те годы, производили на него громадное, потрясающее впечатление. С уважением относился он и к самому Александру Исаевичу, радовался, когда и другие говорили о нём хорошо. Обида, а точнее - недоумение появились позже, когда Солженицын, поняв, что путь в легальной советской литературе ему перекрыт, начал "сражение" с литгенералами, которое разрослось до войны с советским строем. Под удары Солженицына попала "подсоветская официальная литература", в том числе и "Новый мир".
Естественно, журнал был советским и формально, и по духу. И, уверен, в статье 1975 года Лакшин искренен: "Конечно, "Новому миру" было на чём сойтись с Солженицыным. Нам тоже не нравился казённо-бюрократический социализм, мы защищали человеческую правду против формальной, мы приходили в содрогание от ужасов сталинского лагеря и протестовали, где могли, против изощрённых форм общественного лицемерия. Но мы верили в социализм, как в благородную идею справедливости, в социализм с человеческим нутром, а не лицом только. Для нас неоспоримы были демократические права личности".
Действительно, сотрудники журнала были в первую очередь демократами - теми традиционными русскими демократами, что когда-то - в 1840 - 1850-е издавали "Современник". И недаром в тяжёлые для "Нового мира" времена Лакшин вспоминал о далёких предшественниках. Вот, к примеру, фрагмент записи от 26 ноября 1969 года, того дня, когда в "Литературной газете" вышла статья, в которой произведения Солженицына назывались антисоветскими, ему предлагали покинуть СССР, и литфункционеры потребовали от Твардовского письменного осуждения поведения Солженицына, направленного "против партии, государства": "Сидели долго за столом, говорили, пили чай. Трифоныч больше молчал, обхватив голову руками. Я хотел, чтобы он посмотрел на дело шире, с какой-то дистанции и напомнил раскол "Современника" с Толстым, Тургеневым. Кто прав, кто виноват? Со временем становится ясно, что дело сложнее, чем казалось в ту пору. И оставаясь на стороне Щедрина, я признаю в чём-то и правоту Достоевского, который спорил с ним. Но ведь здесь к тому же примешан Воронков (секретарь Союза советских писателей. - Р.С.) и то, что за ним стоит".
Это сознание себя в контексте русской литературы, наверное, помогало не терять присутствия духа Лакшину в самых тяжёлых ситуациях. О его внутренней крепости вспоминают и Руслан Киреев, и Леонид Теракопян. А ведь и после разгона редколлегии "Нового мира", и после статьи "Солженицын, Твардовский и "Новый мир" Лакшин становился чуть ли не изгоем. Во многом изгоем, какой-то отдельной фигурой в истории литературы он остаётся и до сих пор. Одни не могут простить ему защиты "Одного дня..." в 1964 году, другие ответа на "Телёнка..." в 1975-м... Столкнёшься с обитателями всевозможных окололитературных учреждений (слава богу, никак сегодня на движение литературы не влияющих) и понимаешь, что 45 лет, 35 лет - не срок.
Книга "Солженицын и колесо истории" сложна, повествование то перескакивает через десятилетия вперёд, то поворачивает вспять. Впрочем, это обыкновенная проблема сборника документов, но, думаю, правильнее было бы выстроить её не в тематическом, а в хронологическом порядке.
Главное впечатление от книги, как ни странно, - непреходящая любовь Лакшина-критика к Солженицыну-художнику. Даже в едкой, горькой статье "Солженицын, Твардовский и "Новый мир" эта любовь чувствуется явственно.
Хотя уже в дневниковых записях 1964 - 1965 годов встречается некоторое удивление по поводу высказываний, поступков Солженицына. Вот, к примеру, Лакшин спрашивает Александра Исаевича, как продвигается работа над "Раковым корпусом" (публикация повести в то время ещё была вполне вероятной). И далее - ответ Солженицына: "Это вещь острая, но она может быть напечатана, а я сейчас думаю о тех вещах, которые мне важно написать без надежды на печать". Лакшин этот ответ не комментирует, но понятно его чувство как сотрудника "подсоветского официального" журнала, стремящегося напечатать в нём новые произведения любимого писателя... Или такое - вдова Булгакова Елена Сергеевна передаёт Лакшину слова Солженицына: "Я должен знать всё, что он (Михаил Булгаков. - Р.С.) написал, потому что то, что написано им, мне уже писать не нужно...". Комментариев Лакшина к этой фразе опять же нет, но вся статья 1992 года "Булгаков и Солженицын" построена на сопоставлении отношения этих двух писателей к истории, о сознании своей писательской миссии.
Булгаков вообще один из центральных (после Солженицына и Твардовского) персонажей книги. Как раз в годы появления в литературе Солженицына происходило открытие читателем и булгаковского наследия (в том числе "Театрального романа", опубликованного во многом благодаря Лакшину в "Новом мире"), да и литературные судьбы Булгакова и Солженицына, как показало время, оказались внешне схожими - блистательное начало, а затем травля и забвение в официальной культуре на десятилетия. Объединяло их и отчаянное бесстрашие в отношении с властями.
В начале 1963-го - 1965-м годах Солженицын проявлял большой интерес к наследию Булгакова. На квартире Елены Сергеевны "он перечитал почти всё у Булгакова", был потрясён "Мастером и Маргаритой". Во второй половине 1960-х его отношение к Булгакову меняется. Не будем вдаваться в детали - они в письмах Солженицына Лакшину, в книге "Бодался телёнок с дубом".
Думаю, уместно в смысле сопоставления Солженицыным своей судьбы с судьбой Булгакова привести две записи из дневника Лакшина: "7.IX.1965. Вышел N 8 с "Театр. романом". <...> В комнатке у Нат. Львовны (сотрудница "Нового мира". - Р.С.) я застал его (Солженицына. - Р.С.), уже позже того, как мы распрощались, за укладкой рукописи ("В круге первом". - Р.С.) в какой-то ветхий чемодан, который он перепоясывал ремнями. Чтобы порадовать его, я сказал: "А. И., знаете, наконец-то вышел "Театр. р-н" и я собираюсь сегодня поехать к Е.С. и выпить с ней в честь этого события шампанского". Он очень грустно оглянулся, оторвавшись от увязки своей поклажи, и сказал: "Так вот и мои вещи когда-нибудь будут печатать и пить шампанское с моей вдовой".
Эта фраза очень напоминает сказанную самим Булгаковым незадолго до смерти: "Вот, Люся, я скоро умру, меня всюду начнут печатать, театры будут вырывать друг у друга мои пьесы и тебя будут приглашать выступать с воспоминаниями обо мне. Ты выйдешь на сцену в чёрном платье, с красивым вырезом на груди, заломишь руки и скажешь: "Отлетел мой ангел...". Это говорил Булгаков жене, а Солженицын не самому близкому человеку, тем более одному из тех, от кого, формально, зависела публикация его произведений. Естественно, что Лакшин почувствовал неловкость "- и мне неприятно стало, хотя будто ничего плохого я не сказал".
И ещё одна запись, сделанная вскоре после выхода книги прозы Булгакова и романа "Мастер и Маргарита": "24.XI.1967. <...> По дороге мы (Солженицын и Лакшин. - Р.С.) много говорили в машине. О Булгакове. "Ему повезло. Он вышел во время. Пройди ещё 2 - 3 года - и он оказался бы заслонен другими вещами, другими именами"... Много лет спустя Лакшин пытается понять, что подразумевал Солженицын под "другими именами": "Можно предположить, что он думал в ту минуту о будущем своих взрывоподобных книг - "Архипелаге", "Августе 14-го" из только-только начавшего свой разбег "Красного колеса".
У меня создалось впечатление, что не только, или даже не столько нападки Солженицына в "Телёнке..." на редколлегию "Нового мира", "прямое оскорбление человека", которого Лакшин "считал вторым своим отцом" - Твардовского, стали главной причиной написания статьи "Солженицын, Твардовский и "Новый мир". Главная причина - в нарушении автором "Телёнка..." неких этических писательских норм. Понятно, что "очерки литературной жизни" писались Солженицыным в период, когда его жизнь действительно была под угрозой ("Меня убьют! Убьют!" И была, как известно, попытка), писались с обидой, гневом. Но их публикация за границей, человеком, уже находящимся в безопасности и достатке, возмутила Лакшина. И он не скупится на саркастические оценки повествования Солженицына о своих писательских злоключениях в СССР: "Это мало похоже на обычаи писателей былого века, державших свои дневники, записки, письма, варианты сочинений вдали от глаз публики, а иной раз и за порогом земной жизни накладывавшими, из понятной скромности или деликатности перед живущими, запрет на их публикацию на 30, 50 или 100 лет. <...> Но Солженицын не верит истории (или истории литературы), что в чём-либо касающемся его судьбы они могут разобраться правильно, и торопится надо всем произвести свой суд - окончательный и безапелляционный. (Правда, окончательный лишь на нынешний день; завтра тем же людям и событиям его приговор будет другой, но непогрешимый судия о том уже не вспомнит.) Менее всего верит Солженицын своим возможным биографам и спешит дать авторизованную версию своей писательской судьбы, а заодно всего спопутного ему литературного мира. (К сожалению, и биографию, написанную Людмилой Сараскиной, можно во многом определить как авторизованную Александром Исаевичем. - Р.С.) <...> Солженицын никому не захотел передоверить рассказ о себе, сам решил оставить потомкам автопортрет, запечатлённый в литературном зеркале. По его затее этот портрет должен был представить героя века, написанного во весь рост среди литературных недорослей и пигмеев, - задача, напоминающая канон "положительного героя" соцреализма. <...> "...Я вижу, как делаю историю", - замечает он. Это видение реализуется в деталях автопортрета. Вот герой входит в кабинет к Твардовскому: "Я вошёл весёлый, очень жизнерадостный, он встретил меня подавленный, неуверенный". Вот появляется на Секретариате в Союзе писателей: "...с лицом непроницаемым, а голосом, декламирующим в историю, грянул им". Так в литературных мемуарах о себе, кажется, ещё не писали. (Зато в новом поколении писателей появились те, кто не только видит себя так же, как автор "Телёнка", но и описывает, не в мемуарах, правда, ещё, - в статьях, автобиографической прозе. - Р.С.) <...> Можно понять автора, который особенно гордился "Гулагом" - не как книгой, а как средством обличения и борьбы... Но зачем, никак не пойму, не дожидаясь, пока о том скажут другие, заявлять о своей книге: "убойной силы", "крушащий удар", "скосительную свою книгу". И ещё: "должны ж они оледениться, что такая публикация почти (?) смертельная для их строя"...
Кстати, здесь мне хочется привести воспоминание Е.Габриловича о Булгакове, с которым они были соседями по дому в Нащокинском переулке и квартиры которых имели общий балкон. Однажды они на этом балконе встретились и Габрилович спросил Булгакова о том, что пишет сейчас.
"- Пишу кое-что, - сказал он, устремив взор с балкона к сараям. - Так, вещицу".
Много позже Габрилович понял, что в те дни, недели, месяцы, годы Булгаков писал "Мастера и Маргариту"
Наверняка не из-за боязни доноса и не из нежелания откровенничать с малознакомым соседом, который "мелок и мал" (так охарактеризовал себя тогдашнего сам Габрилович), Булгаков ответил так. А, скорее всего, из-за присущей, кажется, очень многим писателям почти суеверной застенчивости, а то и иронии, возникающей, когда разговор касается их произведений. Эту застенчивость и иронию мы встречаем и у Пушкина, и у Чехова, и у Гончарова... Да почти у всех.
Булгаков был по-настоящему откровенен с несколькими людьми: с женой Еленой Сергеевной, Вересаевым, Поповым. Да, ещё раз в несколько лет писал откровенные письма Сталину. Солженицын открыл миру все подробности своей литературной работы, своей борьбы, где никого не забыл, прописал свои действия, планы и мысли, кажется, во всех подробностях. У книги "Бодался телёнок с дубом" автор уже не художник, а общественный деятель, политическая фигура. (Вспомним "Архипелаг ГУЛАГ" и то, как Солженицын рассказывает о себе арестованном, но заставляющем нести свой чемодан пленного немца - "Я - офицер!"; о себе в лагере, осторожном, порой чрезмерно; о том, как, обретя свободу, забыл на какое-то время об оставшихся в заключении сотнях тысяч осуждённых ни за что, принимающих нечеловеческие мучения, которые, как пишет Солженицын, при Хрущёве и Брежневе стали более изощрёнными, чем в эпоху ГУЛАГа. В "Телёнке..." этой многомерности героя нет.)
Да, Александр Солженицын из борьбы с режимом вышел победителем, "Бодался телёнок с дубом" производит очень сильное впечатление, герой книги действительно предстаёт титаном. (Помню, как читал эту вещь впервые, в армии, в 1991-м, напечатанную в "Новом мире", и кипел.) Таким он, наверное, и был, а главное - таким, через свои книги, заставил себя воспринимать советский народ, который, благодаря его книгам, в большинстве своём перестал воспринимать себя советским. По крайней мере в конце 1980-х - начале 1990-х.
Солженицын вернулся в Россию, которая его не во всём устраивала, но умер, кажется, в той, какой хотел её видеть. Награду от "антинародного" президента Ельцина не принял, а от его преемника, во многом осуществившего солженицынские рекомендации (самые консервативные, правда), изложенные в "Письме вождям Советского Союза", "Как нам обустроить Россию?" и особенно "Наши плюралисты", - да.
Но я чаще возвращаюсь и перечитываю седьмую часть "Архипелага...", где Солженицын показал себя противником любого государства, ведь любое государство - насилие.
Оценку тому, кто правее и честнее - Солженицын или Лакшин, - дать невозможно. Слишком разные цели были у этих людей, разное мировоззрение, а моральными критериями здесь не обойтись. Виновата же в этой драме - цензура.
Цензура, вроде бы защищая, погубила строй, идеологию, страну. Губила постепенно, но методично. И касается это не только истории с Солженицыным, которому не позволили выйти к читателю "Раковым корпусом" и "В круге первом", после чего он перестал маскироваться под советского писателя и взорвался. Так было и с протопопом Аввакумом, и с Радищевым, Чаадаевым, Чернышевским, Булгаковым. Но тот, кто хотел читать их произведения, - читал, переписывал, передавал другим. "Житие" Аввакума распространялись по всему старообрядческому миру; цитаты из "Мастера и Маргариты" ходили в народе задолго до публикации; "Раковый корпус" и "В круге первом" знали и в Калининграде, и в Тбилиси, и в Ташкенте, и в Красноярске в то время, когда их, по мнению Главлитов, существовавших во все времена, не должно было быть в природе. Но отсутствие этих произведений в официальной литературе в то время, когда они - "часть живой жизни общества", конечно, трагедия и для автора, и для самого литературного (точнее даже - культурного, общественного) развития.
Солженицын призывал "Новый мир" к бунту, к закрытию (после ввода советских войск в Чехословакию в 1968 году), а редколлегия делала своё дело - через тернии впихивала в официально дозволенные рамки новые и новые романы, повести, статьи, рассказы, и старалась эти сужающиеся рамки раздвинуть. Солженицын досадовал, сердился, и по горячим следам обвинял редколлегию "Нового мира" в отсутствии смелости и многом другом. Позже, в книге "Попало зёрнышко промеж двух жерновов" (писалась она на протяжении более десяти лет), он признался, что был тогда, в 1975-м, во многом не прав: "Ни один из этих претенциозных журналов (издающихся на Западе на русском языке. - Р.С.) не может приблизиться к культурному и эстетическому уровню тогдашнего "Нового мира" - а ведь тот был перепутан и размозжён цензурным гнётом. Никто из этих не возвысился к спокойному, достойному, глубокому обсуждению, как умудрялся "Новый мир" в своих жёстких рамках, закованный".
Жаль, что мало кто из членов редколлегии тогдашнего "Нового мира" смог прочесть эти (да и многие другие хвалебные и извиняющиеся) строки. Мало кто дожил до их опубликования. Но, интересно, что, воздавая должное "Новому миру", автор одновременно топчет эмигрантские журналы и самиздат. А они, "Грани", например, сделали для того, чтобы о Солженицыне узнали в Европе, немало. Кому-то из "Граней", "Хроники текущих событий" и других изданий наверняка стало обидно и горько...
Да, трудно никого не обидеть.

Роман СЕНЧИН

www.litrossia.ru

viperson.ru

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован