19 декабря 2001
110

МИГРАНТЫ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Евгений ФИЛИМОНОВ

МИГРАНТЫ




НЕКОТОРЫЕ ПОЯСНЕНИЯ

Так уж получилось, что истоки этих сюжетов уходят в достаточно
отдаленную по времени случайную встречу, вернее, импровизированную такую
вылазку одной компании, образовавшейся, как потом выяснилось,
непроизвольно, стихийно, как в те незрячие годы многое делалось.
Несвязность этой компании, очевидная бесцельность и анархия поездки только
оттенялись чудесной местностью, где решено было разбить табор, палаточную
стоянку на два-три дня. Не стану описывать абсурды и нескладуху, присущие
таким разнородным сходкам, не хочется также припоминать с натугой
подробности затяжной и в меру пристойной пьянки - обычной, типовой, скажем
так, для той поры, - отмечу лишь, что когда все разъезжались по домам, на
лицах гуляк отмечалось явное облегчение. Нет нужды говорить о том, что
компания эта в таком составе больше никогда не собиралась, и при редких
встречах участники пикника ощущали друг к другу что-то вроде неприязни и
смутного стыда...
А ведь, если разобраться, многие из них были людьми не совсем
обычными: к примеру, тамада вылазки мог нагреть любой металлический
предмет в своей ладони - буквально докрасна! Я сам `для интересу` отдал
ему свои ключи и уже через минуту перебрасывал раскаленную связку из руки
в руку под общие аплодисменты. На ключах до сих пор следы окалины.
Там же одна девушка, совсем юная с виду, специализировалась на
человеческих связях - на нитевидных тяжах, которые, по ее словам, оплетают
каждого человека, проникают в душу и мозг, уходят часто за горизонт, через
континенты, а иногда даже туда.
- То есть? - вяло поинтересовался я (шел второй час ночи, многие уже
разошлись от костра по палаткам).
- Туда, - неопределенно махнула девушка в сторону звезд.
Был еще там один необщительный спортсмен, который на спор, подобно
кроту, мгновенно зарывался в землю и тут же эффектно выкарабкивался из
соседнего склона. Он также практиковал кунг-фу и какое-то экзотическое
восточное мировоззрение, что не мешало ему пить `как лошадь`.
Заинтриговала также всех длинноволосая брюнетка, внешне не особенно
примечательная, которая, знакомясь с мужчиной, производила возле его плеча
неуловимый пас. `Для страховки`, - так объясняла она. Дело в том, что на
ней тяготело проклятье неизбывной, смертоносной любви, и она, как могла,
старалась уберечь людей от этого.
Еще там обретался человек, ничем особенно не примечательный, он лишь
время от времени сдержанно стонал. Его непрестанно мучила совесть. Он
изрядно омрачал и без того не особенно буйное веселье. Говорили, правда,
что он мучился в основном за других.
Надо сказать, что почти все собравшиеся обладали даром предвидения,
но пользовались им крайне неохотно и старались развивать у себя обычное,
свойственное простому человеку представление о будущем, как о целом наборе
возможностей.
Повторяю, погода стояла чудесная, и любитель визуальных наводок мог с
блеском демонстрировать свое искусство в прозрачном воздухе; но, опять же,
это не вызывало особого интереса.
Как уже говорилось, все эти необычайности могли так и сгинуть,
проявившись лишь на миг, уйти в забвение, подобно другим, куда более
важным вещам, если бы не моя возможность (самая, пожалуй, малозаметная на
фоне красочных качеств прочих) - это способность улавливать потенциальные
сообщения, воссоздавать их прямо-таки из двух-трех случайно оброненных
слов и затем излагать их, по мере возможности сохраняя стиль и особенности
каждого повествования. Со временем к этим сюжетам, записанным наскоро
после той встречи, добавились другие, подобные, а еще и случайные тексты -
объявления, вырезки, записки, вырванные страницы, развеянные архивы (если
приглядеться, бумажный смерч окружает нашу кренящуюся Вавилонскую башню),
- которые мне показалось уместным объединить в этой подборке. Сдается
порой, что эти странные и на первый взгляд абсурдные отрывки,
встречающиеся на каждом шагу в море обыденной информации, помогают как-то
понять собственно нашу, не такую уж реальную реальность.
Почему подборка названа `мигранты`? Никакой связи с термином, имеющим
хождение в Прибалтике; просто мне все эти люди показались тогда как бы не
имеющими корней палаточными кочевниками, бродягами по своей сути, несмотря
на то, что большинство имело пресловутую прописку и довольно хорошее
жилье. Два-три интеллигентных бомжа не в счет, тем более, что они сами
избрали такой образ жизни. Но все без исключения представляли собой
человеческий транзит в чистом виде; их коренные интересы находились где-то
очень далеко, вне сферы обитания.



ПРОБЛЕМА НАСЛЕДОВАНИЯ

Часто думаю: в наше скверное время могли бы родиться какие-то сказки,
легенды, притчи, коих множество возникало и циркулировало в эпохи куда как
худшие (а ведь были худшие, чего там, возьмем хотя бы татар, или же
опричнину - хоть ту, хоть недавнюю)? А вдруг нынче, в связи с деградацией
и повальным избиением прессы, из слухов и сплетен опять возродится
фольклор? Как бы, к примеру, выглядела общеизвестная версия о престарелой
коронованной чете, озабоченной проблемой наследника?
...Жили король с королевой, и всего у них было в достатке, однако
Господь не даровал им детей. Престарелые супруги, одолевая стыд, куда уж
только ни ходили - и к сексопатологу, и к эндокринологу, к экстрасенсу, к
знахарке - все тщетно, пока - как это водится в сказках - совершенно
случайно не прознали о чудодейственном заморском средстве, гарантирующем
результат. Нет нужды расписывать те мытарства и полупреступные ситуации, в
каковых обставлялись их поиски, каждый из нас может легко представить себе
все эти улещивания нужных лиц, звонки, очереди, подворотни, торопливые
воровские переговоры с нужными людьми (по виду сущими подонками), уловки и
комбинации на подступах к драгоценному препарату, который, как у нас
водится, завозился тоннами и скармливался вельможным парам чуть ли не как
вермишель (хотя обычно это порода плодится без затруднений, подобно
кроликам, безо всяких там пилюль). И вот, наконец, долгожданный миг - в
подвальном коридоре престижной клиники чернявый ординатор, опасливо
зыркнув туда-сюда, сует в королевскую руку стеклянный цилиндрик, в
котором, подобные крупной дроби, перекатываются зеленые глянцевые шарики
пилюль... О, радость! Монархи вмиг забывают обо всем, но ординатор стоит,
всем видом своим показывая, что дело еще не окончено. Король,
спохватившись, сует в карман белого халата увесистую пачку, и ординатор
тут же деловито удаляется - не принято у нас унижаться и благодарить за
королевские подарки.
...И тогда проглотила королева горошину и враз забеременела - так,
что ли, в первоисточнике? Нет нужды живописать тихую радость пожилой пары,
ведь она, само собой, омрачена тревогами, подготовкой к родам, и без того
непростым в наших условиях. Наконец, в срок, в нужном роддоме (гнусный
советский термин), с помощью задаренной снизу доверху акушерки появляется
малыш. Мальчик! Король в ожидалке родильного дома заливается слезами под
недоуменными взглядами молодых отцов, для каковых рождение сына лишь еще
один повод надраться в стельку. Не успевает он толком успокоиться и
вникнуть в свое счастье, как санитарка возглашает еще более ошеломительную
новость - двойня! Король потрясен, он понимает это как награду свыше за
тусклые годы бездетности, и даже мысль об усложнении института
наследования его пока не посещает. Он передает благой вестнице огромный
веник из хризантем, называемый у нас `букет` и, счастливый до опустошения,
падает в кресло. Молодые отцы в противоположном углу пьют водку; один
провозглашает:
- За того многодетного деда!
И как в воду глядел. Санитарка с выпученными глазами сбегает с
лестницы, пальцами изображая `три`! `О, Боже!` - бормочет король. Он не
знает, как на это реагировать, его эмоции обесточены, ощущение чего-то не
вполне благополучного возникает в его потрясенной душе, поэтому известие о
том, что на свет произошли четвертый и пятый отпрыски всего лишь повергает
его в ступор (а нормально последовал бы инсульт). И дальше сюжет
развивается уже не по сказочной канве - до самого финала, где она
неожиданным образом вновь появляется.
Итак, покуда король в прострации переваривает сообщения о все новых
своих сынах и дочерях, родильный дом, это обычное предприятие по
производству граждан, постепенно становится на уши. Весь персонал
сгрудился возле стола королевы, которая с интервалами в полминуты
производит очередного младенца. Уже не хватает каталок (на десять
новорожденных каждая, заметьте!), весь коридор и столовая завалены
королевичами, а горшочек продолжает варить (тут к слову подвернулась
другая сказка). Прочие роженицы брошены на произвол судьбы и вопят там и
сям в закутках огромной больницы, пока не разрешаются, как говорят в
народе, самопалом. Наконец, и до главврача, человека тупого и корыстного
одновременно, доходит, что положение в роддоме авральное, и он трезвонит
городским властям о помощи. Королева-мать (да еще какая мать, куда всем
прочим матерям) изнемогает от усталости, выталкивая в свет все новых и
новых принцев. На третьи сутки полусвихнувшийся король уходит домой - ему
сказали, что конца родов пока не предвидится.
Не стану развивать дальше эту посылку, она может вертеться в любом
направлении - меня интересует в данном случае, как пошла бы судьба короля.
Нет сомненья, что он вскоре постиг бы - как человек достаточно разумный, -
что конец его жизни скомкан этим изобильным хроническим плодоношением
супруги, которое теперь он склонен рассматривать как недуг, навсегда
приковавший королеву к ложу. Он не может проникнуться чувством отцовства к
множеству одинаковых детишек, заполонивших городские приюты; к слову,
детишек вполне здоровых и нормальных. Взять бы к себе хоть одного - но
которого же? Король, как многие люди рутинного склада, не особенно стоек в
потрясениях. От общей необычности положения и отсутствия женского надзора
в натуре короля происходят необратимые изменения, возникают странности. Он
еще навещает жену, еще общается с друзьями, привычно ходит, скажем, на
футбол, но он уже не жилец.
Его разновозрастная поросль кишит вокруг, встречается ему
повсеместно. Молодые люди, неотличимо похожие друг на друга и на короля в
юности, приветствуют его, не прерывая разговора. Они все дружны, как
бывают дружными лишь близнецы, никто им не нужен, кроме братьев и сестер,
даже отец. Выживающий из ума король бродит бесцельно по улицам, ядовито
упрекая себя за исконно королевскую страсть к наследнику, что обернулась
таким абсурдом. И лишь у самого конца, когда сознание его на миг
проясняется и он видит над собой склоненные лица медиков (конечно, это все
его дети, ибо прочее население города за тридцать лет полностью вытеснено
его клонами), - король понимает, что и в самом деле произвел наследника -
это целый народ, и, возможно, он еще будет удачлив среди прочих народов.
Да и вообще, помереть среди родных - это, по нынешним временам, великая
редкость и удача.
Вот так бы я завершил теперешнюю версию известной сказки. Во все
времена есть нужда в утешительных концовках.



СЛУЖБА ОРДЕНА

Служба Ордена, - собственно, функционеры, - в результате долгого
пристрастного отбора получают характерную внешнюю патину, ощутимый налет;
человек посторонний это с ходу замечает и довольно быстро свыкается с
такими особенностями служителей и даже жрецов Ордена, ну а ежели он
внедряется (его внедряют) в толщу управления, - и сам, неизбежно,
приобретает упомянутый колорит.
По мере прохождения иерархических ступеней функционер грандиозно
растет, как бы вспучивается и одновременно подвергается выветриванию, если
можно так назвать этот процесс. Еще и по сей день на равнинах Ордена
встречаются огромные фигуры причудливых очертаний; подобно грозовым тучам,
они медленно, ощупью (они слепнут очень быстро) бредут через бесплодные
пространства, сопровождая каждое свое движение речитативом цитат и
донесений. В выветренных глазницах и пустотах грудной клетки посвистывает
ветерок. Но этой стадии достигают немногие.
Гораздо занятнее начальные проявления этой окаменелости
(окаменелости, кстати, вовсе не порицаемой, наоборот - поощряемой
Орденом.) Это и возникающая исподволь кажущаяся (а потом и действительная)
ненатуральная безукоризненность костюма, будто бы сработанного
первоклассным портным из нержавеющей стали, это и жесткая волевая складка
у рта - именно отсюда начинается окаменение, это и своеобразный взгляд -
одновременно и лунатический, и прозорливый, к тому же и весьма свысока
из-за непрестанного роста. Словом, есть на что посмотреть.
Новый выдвиженец Ордена как раз теперь проходит стадию интенсивного
роста, он уже превысил трехметровую отметку и настолько раздался в ширину,
что при входе в Управление открывают ему обе половинки высоченных дверей.
Занятно смотреть, как его - новичка - подспудно тревожит увеличение
собственного веса, как иногда он, подобно человеку, идущему по трясине,
проверяет исподтишка ногой прочность перекрытия. Осторожность вполне
понятная, но напрасная: конструкции дома Управления рассчитаны на
немыслимые нагрузки.
По слухам, этот деятель раньше вовсю практиковал интерес к простому
люду, что выражалось в эпизодических контактах с обслуживающим персоналом.
Учитывая, что персонала этого в доме Управления немного, может показаться
не столь сложным придерживаться такого амплуа, тем более, что выдвиженец
обладал феноменальной памятливостью. Он и сейчас поражает лифтеров и
машинисток тем, что помнит даты свадеб, имена и возраст детей их, всякого
рода домашние трудности - но теперь все чаще адресует эти сведения не
тому, кому следует, к примеру, справляется о здоровье парализованного дяди
не у электрика, а у курьера; они, как люди деликатные, заминают такие
моменты.
Возможно когда-то в далеком будущем им приведется где-нибудь на
пикнике внезапно встретить своего бывшего высокопоставленного
благожелателя - башнеподобную фигуру причудливых очертаний,
перебредающего, содрогая всю округу, с холма на холм, вперив незрячие очи
в ему лишь доступные горизонты. И вполне понятно будет желание
пенсионера-буфетчика, или же швейцара гардеробной, стариканов тоже не без
маразматических вывихов, пообщаться по старой памяти с монстром былых
времен.
- Евграф Лукич! Евграф Луки-ич! Добрый день, это Приямков.
- К-к-кто? - шамкающий рокот сверху.
- Приямков, шофер! Возил вас...
`Пока возить можно было`, - додумывает непочтительный внук, а дед,
задрав трясущуюся голову, всматривается с искательной улыбкой в темный
силуэт.
- Эт-то у к-которого д-двойня? - доносится наконец.
- Почти что так, - радуется старик, удостоенный беседы, - дочь у
меня, Галина, помните - никак от соски отучить не мог...
Долгое молчание; во всем облике окаменелого деятеля мучительное
усилие воспоминания.
- А-а, в-вот это кто... Н-ну что, отучил т-теперь?
- В тот же год, Евграф Лукич! А вы как?
Но этот вопрос, устремленный почти что в небеса, вязнет в еще большем
недоумении. Покряхтев неопределенно, гигант поворачивается и с гулом
продолжает путь, а счастливый ветеран все смотрит ему вслед из-под
ладошки, пока видение не исчезает за дальним лесом.



РЕМИНИСЦЕНЦИЯ

Когда-то в года замшелые появился в одном журнале небольшой
рассказик. В ту пору для наших фантастов зарубежье, фон зарубежья были как
бы испытательным полигоном для всяких там псевдонаучных гипотез, которые
нельзя было приложить прямиком к социализму без эвентуальных репрессий в
дальнейшем. Рассказик был именно такой. Там выведен был один отчаявшийся
безработный, он рыскал по городу - все безрезультатно, нигде не брали, - и
вдруг удача, его берет в качестве подопытного кролика реакционный
профессор. Этот профессор создал такой идеальный пенистый сироп, плавая в
котором человек ни в чем не нуждается - ни в еде, ни в питье, ни в одежде,
само собой. На безработном проверялось качество этого сиропа.
Планировалось в огромных резервуарах, типа океанария, поместить целые
населения, они бы там плавали беззаботно от рождения до старости, словом,
предполагалась всеобщая нирвана. Автор разве что упустил из виду такую
придумку, как поглощение индивидуумом из этого сиропа еще и духовных
ценностей. В традициях того времени был также евнухоидный пуританизм, но
читатель и с небольшим воображением легко мог представить, что в этом
океанарии с женщинами тоже не возникло бы особых проблем.
Ну, в соответствии с описанными традициями, безработный в итоге с
гневом отказал профессору. Он, само собой, предпочел классовую борьбу. А
вообще-то задумка превосходная, кто бы отказался поплавать, ну хоть с
недельку...



ИЗ ЖИЗНИ ПРЫГУНОВ В ВЫСОТУ

Д., профессиональный прыгун в высоту, обнаружил как-то случайно, что
у него есть душа. Надо сказать, что Д. не был ни неврастеником,
зацикленным на собственных переживаниях, ни экзальтированным жизнелюбом,
каким иной раз представляет себе спортсмена широкая публика - нет, он по
сути своей был обычным атлетом-трудягой и примерно лет с пятнадцати
понимал себя в целом как аппарат для прыжков в высоту, ни больше, ни
меньше. Д. занимался этим давно и свое место в мире определял только как
результат спортивной конкуренции. Если рассматривать все человечество как
совокупность аппаратов для прыжков в высоту, то Д. занимал там
блистательное место, далеко опередив несколько миллиардов человек: но на
самой вершине, состоявшей из двадцати-тридцати прыгунов, положение Д.
выглядело заурядным, более того - сомнительным, ибо он вот уже полтора
года не улучшал свои показатели.
Его квалификация, рейтинг, как у них говорят, понижалась от
выступления к выступлению, хотя прыгун упорно тренировался, регулярно
наращивая нагрузки. Возможно, тщета этих усилий способствовала появлению у
Д. признаков `души`.
Д. прыгал в распространенной технике, которая со стороны выглядит
так, будто спортсмена могучая невидимая рука за ухо перетаскивает через,
опять же невидимый, намыленный каток.
Лицо его мучительно искажено, тело, извиваясь, переволакивается через
планку, и лишь внизу, на горе тюфяков, когда невидимая рука оставляет его,
этот каторжанин спорта приходит в себя и впивается взглядом в колеблющуюся
реечку, еще не веря своей удаче. Д. повторял эту процедуру сотни тысяч
раз.
Однажды ему показалось, что высота 2.27 - это пик его возможностей.
Пришло это ощущение внезапно, когда он завис над планкой в мертвой точке,
где дальше уже полет переходит в падение. И - удивительно - Д.
почувствовал остановку, полную неподвижность и отрешенность. Он, словно
князь Болконский под Аустерлицем, обозревал перистую облачность, вполне
безразличную к его потугам, и - странное дело - будто и сам разделял это
безмерное равнодушие природы, ощущал чуть ли не отраду от такого вот
мимолетного момента покоя. В следующий миг он собрался и рухнул на маты.
- Два двадцать семь, - буркнул тренер.
В самом деле, зачем спортсмену душа? Понятно, когда подлинному борцу
за победу необходим адреналин, стероиды (в известных пределах),
оптимальное давление крови, мышечный тонус, эластичность тканей, наконец,
специальная обувь, заказанная где-нибудь в Италии. Но душа? Когда Д.
рассказывал коллегам о странном ощущении - а оно изредка повторялось, -
они понимали это, как перетренировку. Или же советовали как-нибудь
трансформировать его в боевой дух, волю к победе, второе дыхание - у
спортсменов есть с десяток терминов, обозначающих не что иное, как
сочетание крайней усталости и остервенения. Но Д. уже убедился: на отметке
2.27 не было ни остервененья, ни усталости. Был покой.
Интересно, что такое случалось лишь в облачные дни: под ярким солнцем
у него, как и всегда до этого, душу заменяли стероиды и прыжковки, а
высота 2.27 была лишь досадным препятствием, которое нужно во что бы то ни
стало преодолеть, потому что за ней откроется высота 2.28. В солнечные дни
шла спортивная борьба, в серые деньки - левитация.
Д. казалось, что его экстатическое зависание над планкой - это лишь
субъективное ощущение, а для всех прочих он, как всегда, в одну секунду
взвивается и падает на тюфяки. Но это было не так. Однажды тренер заметил
хмуро:
- Вместо этих дрючек поприседал бы со штангой лишний раз. Глядишь, к
концу сезона и выпрыгнул бы сантиметра два-три сверх.
А коллега-соперник по команде (тоже аппарат для прыжков в высоту,
2.29 в прошлом месяце), среагировал просто: освобождай снаряд, не тебе
одному прыгать надо. И очнувшийся Д. рухнул на маты.
Зачем душа механизму? Имеет ли она какое-то раздельное от него
проживание и вселяется в такие вот минуты страшного напряжения? А может,
это вообще великая иллюзия? Д. был уверен, что смысл его жизни, как
существа, состоит в преодолении высоты 2.27, а затем и других высот; он
предпочел бы, чтоб непонятная сила, удерживающая его в невесомости над
планкой, добавила ему скорость разбега или же увеличила прыгучесть - но,
когда он замирал над планкой, под огромным облачным сводом, все эти
соображения уходили.
Во время соревнований в горном местечке Нисе Д. окончательно
утвердился во мнении, что высота 2.27 является для него абсолютным
пределом. На языке механики Д., как аппарат для прыжков в высоту, был
рассчитан в пределах 0 - 2.27, и бОльшая высота просто превышала его
возможности. Д. решил выступить в Нисе и покинуть спорт, занявшись
чем-нибудь другим. По сути он, как аппарат, был вполне исправен и еще
долго мог бы показывать свое высшее достижение, но Д. понимал, что это бы
уже никого не интересовало. Чем может заниматься вполне исправный аппарат
помимо прямого назначения? Д. задумался, хотя не любил и не умел думать.
Наутро в ясный серый денек маленький стадион в Нисе, заполненный едва
ли на четверть (не так уж любят у нас атлетику, как это представляется),
наблюдал последнее выступление Д. Тот разбежался как обычно, легко набрал
свои 2.27 и улегся над планкой.
На этот раз его зависание было особенно долгим, даже публика
забеспокоилась; те, что сидели далеко, не могли понять, в чем дело, а
находившиеся рядом подозревали какой-то трюк, словом, по трибунам прошел
шумок, засвистели. Д. продолжал висеть, и лицо его (так говорят очевидцы)
было спокойно-сосредоточенным. Тогда конкурент (2.29) что-то сердито
крикнул со своей скамьи. И Д. очнулся, однако на этот раз не рухнул вниз,
как обычно, а слегка помедлив и оглядевшись, поплыл наискось над
стадионом, становясь на виду у всех прозрачным и подсиненным на фоне неба.
Тренер, не отводя взгляда от исчезающего в зените. Д., махнул рукой
прыгуну 2.29, чтобы тот занял исходную позицию.



ЗАМЕТКА В `ФУТБОЛЕ`

...таким образом, товарищеские матчи между командами обоих городов
стали неотъемлемой традицией спортивной жизни региона. Однако участившиеся
потасовки болельщиков, нападения на игроков и судей все более омрачали
каждый новый праздник спорта; дошло до того, что в памятной встрече 1986
года количество избитых превысило семьсот человек, а северная трибуна
стадиона была почти полностью уничтожена пожаром и хулиганами. И тогда
организаторы матчей решили в корне поменять систему встреч, обратившись к
практикуемой в ряде стран `закрытой` кубковой схеме. В соответствии с ней
команда города-побратима в специальном автобусе с пуленепробиваемыми
стеклами завозится прямиком в спортзал объединения, где ее уже ждет
тщательно подобранная делегация местных болельщиков. После традиционного
обмена приветствиями болельщики начинают жестокое избиение прибывших
футболистов и судейской коллегии, после чего главный арбитр (если он еще в
состоянии) объявляет результат матча. Как правило, это убедительная победа
хозяев поля. Затем следует ответный визит.
Такая организация встреч, несмотря на огромные выплаты страховок и
неизбежный тяжелый травматизм, гораздо в меньшей степени разрушительна и
убыточна, чем предыдущий порядок.



ОБЪЯВЛЕНИЕ НА СТОЛБЕ

Интеллигентный бомж неопределенного возраста с вредными привычками
ищет спутника жизни из среды набираемых по лимиту, можно с дефектами в
психике и телосложении, который помог бы скоротать четыре-пять лет
оставшейся ему жизни, в условиях полной свободы поведения. Бомж
напоминает, что свобода долгое время являлась самоцелью многих
исторических движений.
Жилплощадью обеспечен повсеместно. Внешность, пол и возраст значения
не имеют. Лица известной национальности могут не беспокоиться. Текущий
адрес: горсвалка N_12, восточный угол, участок битой тары.



ИНСТРУКЦИЯ

Кипятильник бытовой КБ-310/06 для использования в бытовых и
технических целях. Оптимальное применение - кипячение водопроводной воды
любого качества, вплоть до фекальных стоков. В случае контакта
кипятильника с молекулами тяжелой воды имеется вероятность (1 - 21) начала
неуправляемой ядерной реакции синтеза.
Запрещается использование кипятильника в качестве сварочного
аппарата, микрофона, массажера кожи, миноискателя, электрогриля,
противозачаточного средства и для лечения ночного недержания мочи, а также
как орудия пыток, т.к. после 0,5 минут работы вне жидкой среды кипятильник
взрывается, уничтожая жертву. В случае нормального обращения гарантия
исправной работы - 18 мес. со дня приобретения.



МИРОВОЗЗРЕНИЕ РЕСПУБЛИКИ КОМОДО

У нас, полуинтеллигентов, всегда в ходу такая мечта или устремление,
не знаю как точнее, что если б, скажем, мне, полузнайке, удалось
перескочить одним махом через один-два социальных порога, все б тогда
увидели, на что я способен! Представлению такому способствует, кстати, то,
что на вершинах общества царят как раз полуинтеллигенты, если не хуже.
Значит, это и вовсе вопрос удачи.
Вот такую удачу вроде бы однажды и схватил за хвост один мой
приятель, с которым у меня поддерживались спорадические, но тесные
контакты, обильно сдобренные национальным напитком и скепсисом. Вдруг
приятеля, назовем его условно С., отправляют по контракту в какую-то
дружественную крохотную страну, какое-то там восточное Комодо, бывшая
французская колония. С., конечно же, немедленно отставил в сторону скепсис
и выпивку и, словно одержимый, натаскивался в Киеве по-французски с целым
общежитием подобных счастливцев. Там я однажды его и обнаружил, когда,
гонимый очередными злоключениями, блуждал по древнему граду бесприютно,
пока не наткнулся в записной книжке на его телефон. Должно быть, среди
этих маньяков успеха я выглядел особенно невезучим, а потому и вызывал
всеобщую опеку. С. в ту встречу показался мне как бы затуманенным,
подернутым перспективой этой дальней страны, откуда он, без сомнения,
должен был явиться совершенно в новом качестве.
Об С. долгое время не было ничего слышно, кроме того, что он
поставлен во главе какой-то присланной в дар грязелечебницы (хотя, мне
помнится, защищался он по трубопроводам; надо думать, в грязелечебнице
тоже есть трубопроводы).
И вот, спустя два с лишним года, С. мне позвонил, и я со вздохом стал
готовиться к встрече. Я прекрасно знаю свое место в жизни, но не люблю,
когда мне показывают дистанцию, тем более бывшие однокорытники. Надо
сказать, даже ресторан и варьете, что он предложил как подходящее место,
меня пугали - я там ни разу не был, а что, если там в ходу какие-то
светские вывихи, скажем, стриптизерка обнимает тебя, или же певица
пригласит на вальс, а ты сидишь пень пнем в своем заурядном свитерке и
неловко тычешь вилкой в салат из крабов (да еще и не той вилкой!), а твой
приятель, заморский джентльмен, деликатно прячет улыбку сожаления...
Словом, свои комплексы. Поэтому я несказанно удивился, обнаружив, что и С.
чувствует себя не совсем по-свойски среди накладной роскоши этого злачного
места. Он нервно бренчал вилкой по столу, дергался некстати, заискивал с
официантом, словом, никакого лоску в нем не появилось, даже костюм был
какой-то убогий, как выяснилось потом - отечественный. Тут я впервые
по-настоящему обрадовался его возвращению и приналег на еду и напитки. С.,
между тем, я это видел, все никак не мог расслабиться и войти в прежний
тонус - то его испугал ударник, внезапно грянувший в свои кастрюли, то он
заметил на стене декоративный рельеф в виде огромного голого зада и
зачарованно на него уставился, - в общем, далек был от образа бывалого
космополита.
- Жопы не видал? - спросил я у него. - Там, на островах, такого
добра, небось, навалом?
С. спохватился и выпил. Постепенно, рюмка за рюмкой, он разговорился,
так что, когда на сцену выскочили полуголые девочки и пронзительно запели,
мы с ним уже вполне постигли, что все это - наша обычная туфта,
деньговыжималка, мешающая нормальному разговору. И мы покинули этот вертеп
в разгар веселья, когда на площадке уже вовсю отплясывали лезгинку воры и
таксисты. Тогда-то, блуждая по пустым темным улицам, С. и поведал мне
основные пункты философии Комодо.
- С первого взгляда, - рассказывал С., - жители Комодо выглядят, как
обычные туземцы, разве что без побрякушек в ушах и ноздрях. Одеты они
(ежели вообще одеты) куда хуже, чем жители нашей глубинки, но не так, как
они, озабочены этим фактом. И так во всем...
Поначалу С. предположил, что туземцы просто глубоко неразвиты. Он
беседовал с ними, насколько позволял его скверный французский, и убедился
- да, таки-так, жители Комодо чудовищно невежественны, они знают лишь
Комодо, лесистую полоску в океане, да и то не всю - обычно знание
ограничено деревней. Более того, они считают, что весь мир, в принципе,
такой - незачем ездить и смотреть. С. рассказывал, как он был удивлен и
уязвлен. Переубедить туземцев было невозможно. Особенно тяжко ему
приходилось с жителями лесной глуши - мори-мори, - которые не знали
французского даже на его уровне.
Представь, - говорил он мне в свете уличных фонарей, - наша
агитмашина где-нибудь в джунглях, в селе. Показывают слайды про нашу
жизнь. Не ахти что, но более-менее приличное, например, кухня новосела,
счастливая хозяйка, и так далее... Сперва надо растолковать им, что это
такое, почему такое гладкое и блестящее, зачем, скажем, краны или горелка.
Удивляются вежливо, без восторга, показывают на свой костер, на ручеек
рядом, на долбленые тыквы для воды - а, вот, мол, о чем речь! Или вот -
автомобили, во всем мире по автомобилям с ума сходят, они тоже видели
автомобили, не любят их: автомобиль - значит, надо далеко ехать. Им лучше,
когда все рядом.
`Не им одним`, - подумал я, но промолчал, чтобы не сбить
повествование. С. между тем перешел на взаимоотношения полов у этих лесных
жителей. Вопреки нашим обычным представлениям, поведал он, у комодян не
видно было следов особой озабоченности этим предметом.
- Что, не увлекаются? - удивился я.
- Когда как. Но главное, понимаешь, у них нет понятия
`мужчина-женщина`. У них `мори-мори` значит - человек, и это относится ко
всем, а скажем, мори-мори-хани - значит человек, способный родить, и это у
них не такое уж радикальное отличие.
С. поискал различие.
- Ну вот, у тебя глаза голубые, у меня карие. Различие на таком
уровне, примерно. Считается, что груди у женщин - это всего лишь млечные
железы, которые имеют многие мори-мори, а ноги вообще служат лишь для
ходьбы любому человеку. Потому я так уставился на задницу в том кабаке.
Здесь ведь это - культ... Отвык совсем за два года.
Заинтересованный этим странным лесным народцем, С. вконец забросил
свою грязелечебницу в столице (ею, кстати, никто так и не пользовался, все
топи в лесах Комодо полны были той самой грязи) и стал вплотную изучать
культуру и язык. Оказалось, что фундаментальным принципом мори-мори
является безусловное совершенство мира!
Тут даже я не выдержал:
- Но как же?!
- В том-то и дело. Я и сам им толковал, как мог: какое ж
совершенство, вон, буйвол забодал младенца, а президент Комодо получает в
миллион раз больше, чем все село, а они мне что-то вроде - вот и
прекрасно, это же равновесие полярных интересов (они так, конечно, не
изъясняются, это я так интерпретирую). А когда президента повесили, это
также было воспринято как гармония в своем развитии. Само собой, - еще раз
уточнил С., - у них нет понятий таких - гармония, диалектика, у них вообще
нет многих понятий. К примеру, у них нет понятия, ну, скажем,
`благосостояние`.
- Нищие, - поддакнул я, как оказалось, невпопад.
- В том-то и дело, что понятия `нищий, неимущий` тоже нет.
Ежели по их, то и Форд какой-нибудь, и последний придурок в пальмовой
лачуге имущественно равны, то есть, имеют то лишь, что у них в данный
момент в руках, скажем, банан. Все остальное - фикция, считают те самые
мори-мори.
Я никак не мог взять в толк, смеется ли С. над жителями Комодо, или
что другое, одно было ясно - до Форда ему и теперь было еще куда как
далеко.
- Нет понятия смерти...
Я махнул рукой - суеверные людоеды. Но снова дал промашку. Допустим,
мори-мори заболел холерой. Это значит, что холерные вибрионы просто
перехватывают у него эстафету жизни и несут ее дальше, скажем, трупным
червям, те - землеройкам, землеройки - свиньям, свинью поедает
какой-нибудь мори-мори-хани с зародышем - и вот тебе готовый круговорот
жизни в жизни. Мори-мори поэтому чувствует себя в родстве со всем живым,
по крайней мере в округе, а также вечным. Отсюда эта неприхотливость.
- Бедные, да счастливые, - снова угодил я пальцем в небо. Ибо,
выяснилось, народность мори-мори не испытывала никакой радости, или там
просветления от этакой потрясающей аскезы, самоотказа, наоборот - туземцы
явно завидовали заморским жителям, подымающим такой ажиотаж вокруг
жизненных благ. Но зависть была, объяснял мне С., не насчет благ, а
относительно той счастливой иллюзии белого человека, называемой
`количество собственности`. И сожаление отравленных, так сказать,
принципами мори-мори людей, что такая стадия людского наивного счастья им
уже недоступна - как, скажем, разуверившийся скептик Вольтер при всем
желании не смог бы проникнуться верой во Благой дух. Ко всему,
мировоззрение мори-мори переходчиво и неотвязно, как любое тропическое
поветрие...
Тут я начал уяснять, сквозь хмель, что с моим другом С. вовсе худо:
из республики Комодо его забрали, потому что грязелечебница была запущена
вконец, дома он теперь вряд ли прижился бы с таким заскоком, а разбогатеть
ему явно не удалось - имеет лишь то, что сейчас в руках, потертый дипломат
с барахлом.
Мы встретились еще раз, спустя полгода. С. превратился в оборванного
спокойного бомжа, он собирался на товарняке - знакомый деповец устраивал -
куда-то за Усть-Илим, где, по слухам, влачило существование в таежной
глуши какое-то племя, духовно вполне подобное мори-мори. У меня он взял
спутниковую карту этой местности (есть у меня доступ к такому добру, эх,
мне бы перескочить через два-три поста, и...), дедовы валенки с галошами и
компас.
А вообще-то зря. Мори-мори, если разобраться, живут повсюду.



ПРОТОГЕН

Людей, которым впрыснули протоген, мало осталось. В пору нынешней
бесконтрольности не то что отдельных людей - целые народы будто корова
языком слизывала, хотя в случае с протогеном, как говорится, имеются
темные места даже на фоне тех безобразий. Темные места! Это в самую точку.
Откуда взялся протоген - первая тяжелая загадка. Наркоманы, рыцари
шприца, короли подвалов. Зашкалит его - впрыснет азотную кислоту.
Возможно, кто-то из этих уродов. Либо медик-шарлатан, или ученый-маньяк,
окостеневший в какой-то своей лжетеории, - все может быть. Лжетеория, если
в нее как следует уверовать, становится материальной силой.
И еще - звучание. Двойной, тройной смысл. Протоген. Тут и автоген -
что-то сияюще-режущее, и продагент с кобурой, в кожанке, герой-каратель, и
протоген в прямом смысле, т.е. предшественник гена, нечто первичное в
жизненном коде. Опять тайна неизреченная. Словом, те, кто его всосал
впервые в цилиндрики шприцев с тем, чтоб через секунду погрязнуть в
нирване, некоторым образом получили жаждуемое.
Первые - ночные шкалики. Так назвали спеленутых мужчин ростом со
средний тополь, они мирно летели цугом (за ветром, как потом установили),
в окрестностях одного дачного местечка, названия которого не хочется
упоминать, чтобы не бросить тень на непричастных жителей. Явление
наблюдалось глубокой ночью из электрички работниками третьей смены.
Шкалики проплыли, слегка флюоресцируя, возле моста через речку Мжа: они,
как показалось большинству, были одеты в плотные макинтоши, не дававшие им
возможности двигать руками-ногами, зато (другие показывают) эти невесомые
существа переговаривались низкими негромкими голосами. Содержание
разговоров в изложении свидетелей не стоит приводить, настолько это лишено
смысла и логической связи, хотя отмечены и отдельные малопонятные фразы,
вроде: сучий кот этот Скибин, перегадил весь кворум. Тут думайте, что
хотите.
Плюс ко всему, возле подстанции один шкалик задел провода высокого
напряжения, вспыхнул и сгорел, распадаясь на части, словно цеппелин.
Интересно, что его спутники не обратили внимания на инцидент и вскоре
скрылись из виду, увлекаемые южным ветром (это показания уже других
свидетелей).
Теперь вот, недавно - явление женщины-вамп. Женщина-вамп, примерно
такой же надувной конструкции, что и шкалики, однако самоуправляемая,
замечена была возле озера Солитер, в разгар пикниковского заезда
автомобилистов. Великанша розовой полупрозрачной консистенции внезапно
взмыла из-за прибрежного сосняка и тут же принялась хватать обомлевших
мужчин. При этом она вовсе не охотилась за простертыми на солнцепеке
отцами семейств, нет - надувная бестия облюбовала бронзовых
спортсменов-волейболистов, что прыгали, красуясь, вокруг мяча. Пойманных
она совала себе за бюстгальтер и в трусы, что, само собой, определило ее
уровень в глазах отдыхающих, хотя совершенно безосновательно - у нее
просто не было другого места для хранения мужчин, ибо руками она все время
совершала резкие гребки, как при плавании брассом. Остается только гадать,
как намеревалась использовать плененных волейболистов женщина-вамп
(напоминаю: рост - приблизительно 40 метров, объем груди и бедер
соответственно), потому что обходивший свой участок лесник Б. послал

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован