20 декабря 2001
113

МИЛЛИОНЫ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Елизавета МАНОВА

РУКОПИСЬ БЭРСАРА




КНИГА ПЕРВАЯ


1. БЕГЛЕЦ

Мне не с чем это сравнить. Мир погас, и вязкое серое нечто запеленало
меня. Окружило, сдавило, впитало в себя; я медленно таял в нем, и тени,
отзвуки, шевеленья иных существований пронизывали меня. Словно что-то
двигалось сквозь меня, словно бедное мое одинокое `я` под напором времени
распадалось на кванты, и каждый из них был страхом. Миллионы крошечных
страхов кричали во мне, бились, корчились, сплетались в один выжигающий
страх, и это все длилось и длилось, невероятное мгновение.
И кончилось.
Мир вернулся. Створки кожуха разошлись, стрелки снова упали на нуль,
и просторное предрассветное небо наклонилось ко мне.
Я с трудом расстегнул ремни, отключил питание, передохнул - и шагнул
прямиком в тишину.
Я еще не верил, что жив. Несмотря на все недоделки. Несмотря на
нестабильность рабочей кривой хронотрона. Вопреки всей официальной науке.
Я стоял на опушке Исирского леса, на том самом месте, откуда
отправился в путь, и все-таки это было другое место. Рослый лес сомкнулся
зеленой стеной, заслонился раскидистыми кустами, и нигде ни бутылки, ни
клочка бумаги, ни единой консервной банки. Медленно, почти боязливо я
повернулся спиною к лесу и увидел луг. Ровная зеленая пелена, запертая
зубцами дальнего леса. Ни следа уродливых башен Нового Квайра. Получилось.
Я сбежал.
Я достал из машины рюкзак с тем немногим, что смог захватить:
инструменты, аптечка, немного теплой одежды, нашарил в ящичке под сиденьем
потрепанный томик и сунул в нагрудной карман. Запрещенная `История Квайра`
Дэнса, единственный мой путеводитель в неведомом мире...
С коробкой передатчика в руках я стоял и глядел на машину. На мою
серебристую красавицу, игрушку, сказочное насекомое, присевшее на
сказочный луг. Полгода адской работы, сумасшедшие качели успехов и неудач,
мой триумф, о котором не узнает никто.
Пора кончать. Перерезать пуповину, отсечь себя от немногих друзей и
многих врагов, от жестокого, но _м_о_е_г_о_ мира. Не думал, что будет так
больно.
Я нажал на кнопку, и половинки кожуха сошлись в серебряное яйцо.
Задрожал, заструился воздух - и луг опустел. Все. Машины времени тоже нет.
Заряда в аккумуляторах не хватит на материализацию.
Я закинул мешок на плечо и потащился к лесу.
Было так хорошо идти по росистой траве, в свежем облаке запахов, под
оживающим небом.
Было так тяжело идти, потому что я нес с собой унижения и пытки,
предательства и потери, боль побега и стыд поражения. И нерадостные мысли
о тех, кого я оставил. Верный мой Имк и Таван. А Миз меня предала. В Имке
я ни минуты не сомневался, но Таван! Мягкий, изнеженный Таван, я привык
считать его слабым - но как он за меня дрался! И он, конечно, знал, что
будет, когда добивался, чтобы меня выпустили под залог. И он, и умница
Имк, который за полгода работы сумел не задать мне главного вопроса. Нет,
я уверен, что их не тронут. Слишком выгодна _т_а_м_ моя смерть. Взрыв в
лаборатории - это не дорожная катастрофа и не закрытый процесс...
Тут я споткнулся о корень и едва устоял на ногах. Лес был вокруг.
Чистый, вечный, нетронутый лес. Не зря я подался в прошлое - будущего-то
нет. Уже разграбленная, полуотравленная планета, переполненные арсеналы,
озверевшие диктаторы и политики, оглохшие от собственных воплей...
Усталость - вся сразу - вдруг легла на меня, затуманила голову,
потянула к земле и я поддался. С облегчением сбросил с плеча мешок, и
земля подплыла, поворочалась подо мною, подстелила под щеку полоску
зеленого мха...
- Эй! - сказали над ухом, и я вскочил без единой мысли. Это было,
наверное, продолжение сна. Сказочный лес и человек в невозможной одежде.
Был на нем долгополый коричневый балахон, широчайшие штаны
ядовито-зеленого цвета, желтый пояс с ножнами, за плечами, очевидно,
ружье. Очень смешно, но я даже не улыбнулся. Было в нем что-то такое.
Ощущение настороженной силы в небольшой ловком теле и насмешливое
любопытство на загорелом лице.
- Однако ты нашел, где спать, приятель! В заповедном-то лесу
господина нашего!
- А твой господин что, сонных не любит?
Он усмехнулся, покачал головой и спросил не без сожаления:
- Это ж ты откуда такой?
- Из Олгона, - буркнул я, не подумав, и сам испугался, но он только
плечами пожал:
- Сроду не слыхивал. Чай, далеко?
- Далековато.
- Путь-то в Квайр держишь?
- В Квайр, - ответил я осторожно.
- А зря! Кол не забыл, так война нынче. С лазутчиками-то просто: в
темницу, ну и...
Многозначительный жест: вокруг шеи и вверх. Даже физику ясно. И
понятно, что если дойдет до драки, этот маленький человек без труда
одолеет меня. Мне не хочется драться. Я никак не могу ощутить, что все это
реальность, и что это происходит со мной.
- А ты кто будешь?
- Не знаю. Пока бродяга.
- А прежде?
- Был ученым.
- Лекарь, что ли?
- Нет. Физик.
- Чего-чего?
- Ничего? - отрубил я с досадой. - Машины умею делать. Водяные
колеса, самодвижущиеся экипажи...
- Колдун?
- Да нет же! Просто мастер.
Он почесал в затылке, покосился с опаской:
- Со злой силой, что ли, знаешься?
- Да говорю же тебе, нет! Ремесло это, понял?
Он не понял, но уходить не спешил. Помялся с ноги на ногу и продолжал
допрос:
- Сюда-то тебя как занесло?
- Ветром!
Я не умею врать. Старая беда и причина многих напастей, но даже если
б умел, я не знаю, что мне сказать. Я просто не знаю, где я и какой это
век, и что творится сейчас в этом неведомом веке.
- А ты не шебуршись, - сказал он спокойно. - Я тебе, может, и
пособлю.
- Шкуру спасал.
- Что ж так?
- Молчать вовремя не научили.
Странно, но он кивнул. Прищурился, поглядел мне прямо в глаза, словно
сверял что-то. И сказал:
- Ну, коль так, пошли со мной. Сведу тебя к добрым людям, только не
гневайся, коли круто встретят.
Я пожал плечами и закинул на спину рюкзак. Все это сон. Изломанная,
непобедимая логика сна, с которой бесполезно и нежелательно спорить.
Я знал, что это не сон. Это на самом деле, это есть, это все со мной.
Но знание - это одно, а ощущенье - другое, и мы шли не раз исхоженным мной
незнакомым лесом - когда-то, много веков спустя, мы с Миз приезжали сюда.
Оставляли мобиль на опушке и, держась за руки, шли в загаженную,
истоптанную тропинками чашу...
- Как звать-то тебя? - спросил мой спутник.
- Тилам Бэрсар, - ответил я безрассудно.
- Ты глянь, - удивился он. - И у нас Бэрсары есть!
Щелчок! Сработало сразу: я собрался, как на допросе, и сказал
равнодушно:
- Мой дед был из этих мест. Поэтому я и язык ваш знаю.
- Да, говоришь чудно, а разобрать можно.
- А тебя как зовут?
- Эргис.
- А фамилия?
- И так ладно будет.
Все гуще и все темней становился лес, сплетался, сливался, хватал за
ноги. И вдруг, золотым столбом разорвав полумрак, над нами высветилась
поляна. Их было четверо на пригорке. Четыре сказочные фигуры. Сидели - и
вдруг они все на ногах, и ружья смотрят на нас. Эргис поднял руку, и ружья
опустились.
И сказка кончилась. Пятеро мужчин поглядывали на меня и говорят обо
мне. Опасные люди, в той, прежней жизни я с такими не знался, но в этой
мне нечего терять. И стоит выдержать испытание, мне жаль эту жизнь,
слишком дорого я за нее заплатил.
- Подойдите поближе, велели мне, и я подошел. Трое весело
переглянулись, но четвертый глядел без улыбки, и лицо его было мне странно
и тревожно знакомо. Словно я видел его сотни раз и говорил с ним вчера, и
все-таки я его никогда не встречал. Странная грусть почудилась мне в его
взгляде, но только на миг: мелькнула и скрылась, и в умных холодных глазах
ничего не прочтешь.
- Ваше имя - Бэрсар? - спросил он властно.
- Да.
- Боюсь, что Эргис оказал вам дурную услугу. Я - Охотник.
Он молча глядел мне в глаза, и я равнодушно пожал плечами. Охотник
или рыбак - какое мне дело? Те трое переглянулись недоуменно, а он словно
бы и не ждал другого.
- Я ж говорил: нездешний, - сказал Эргис.
- Присядем и побеседуем, - властно сказал Охотник. - Извините,
Бэрсар, но нам приходится быть осторожными. Надеюсь, вы не сочтете это
праздным любопытством?
- Не сочту, - пообещал я хмуро и с облегчением плюхнулся на траву. Я
уже очень жалел, что пошел за Эргисом.
- Кто вы такой, и что вы здесь делаете?
- Сижу на траве, - ответил я хмуро. Он промолчал. Просто сидел и
ждал, и непонятное ощущение: врать нельзя. Они ничего не поймет, но это
неважно. Он просто почувствует, когда я совру.
- Я был ученым, довольно известным в Олгоне. Руководил лабораторией и
читал физику в... в одном из университетов. Так случилось, что пятерых
моих студентов арестовали. За разговоры. Естественно, я за них вступился.
М_о_и_ ученики, понимаете? Боролся как умел... не очень умно. Ходил по
высоким ничтожествам, писал в газеты, даже... короче, добился только, что
меня самого посадили. Продержали пять месяцев, не предъявляя обвинения, и
выпустили. Решили, что уже поумнел. Пока я сидел, был суд. Ребятам дали по
двадцать лет. Как я мог отступить? Да и в тюрьме... Ну, в общем, выгнали
из университета, отобрали лабораторию, а потом опять посадили... уже
всерьез. Решили добиться признания в государственной измене... любым
способом...
И вот тут меня затрясло. Оказывается, время не лечит. Я ничего не
забыл. Прикосновения электродов, уколы, от которых бьешься в корчах или
рвешь с себя пылающую кожу, стоячий карцер, многосуточные допросы и боль,
боль, боль... Что-то твердое ткнулось мне в губы, я схватился за флягу,
отпил... Обойдетесь! Никому не рассказывал, и теперь не стану.
- Когда не получилось - стали стряпать другое дело. К счастью, друзья
мне помогли до суда освободиться под залог. Мне удалось бежать. Вот и все.
Они молчали. Огромная плотная тишина, в которой трудно дышать.
Оказывается, я ужасно устал. Так устал, что совсем не боюсь.
А потом Охотник вдруг протянул мне руку:
- Вы - смелый человек, Учитель. Мы рады вам.
Мы поднялись и пошли.
Это был нелегкий путь, потому что усталость черной глыбой лежала на
мне. Год тюрьмы и полгода беспросветной работы наперегонки с судьбой.
Только нелепая, сумасшедшая гордость заставила меня идти. Этот переход я
не люблю вспоминать. Просто мы шли и однажды дошли до базы.
Несколько скрытых густой травою землянок, то пустовавших, то битком
набитых людьми. Ушел и Эргис, как ни жаль.
Только трое жили здесь постоянно: сам Охотник, его адъютант Рават -
красивый смуглый парень, и его телохранитель Дибар - рослый рыжий детина.
Он и за мной присматривал между делом. Не очень приятно, но это мне почти
не мешало.
Ничего мне в эти первые дни не мешало. Я просто жил: ел, спал, бродил
по лесу, радостно удивляясь всему. Разомкнулось кольцо, свалился с души
угрюмый камень, и пришла безыскусная радость бытия. Но ко всему привыкают;
я скоро привык к покою, и лесная идиллия уже тяготила меня. Теперь меня
мучили воспоминания. Не ужасы трех последних лет, а просто клочки былого.
Фантомные боли. Тоска по отрезанной жизни. Блестящее стадо мобилей,
застывшее у перекрестка, панель управления под рукой, и стыдное сладкое
нетерпение: рвануться, вклиниться, обрезать и обогнать. Стремительный мост
над почти пересохшей рекой, трава между плитами набережной и парочки на
парапете.
А чаще всего вечерний Квайр. Красные вспышки на перекрестках, пестрое
зарево над домами, жидкий огонь под ногами толпы. Таким я видел его из
мобиля, по вечерам поджидая Миз. В театр я обычно не заходил, так было
лучше для нас обоих.
Я больше не запрещал себе думать о Миз. Гнева давно уже не было, и
боль почти прошла. Только тягостное недоумение: неужели она всегда мне
лгала? Неужели можно лгать целых восемь лет - и не разу не выдать себя?
Но ушли и воспоминания, отступили, поблекли, жизнь собою стирала их,
и теперь меня мучил Охотник этим тягостным ощущением, что я знаю и не знаю
его. Неприятно и непривычно, потому что память - моя гордость и мое
проклятье, она сохраняет все.
Меня тянуло к нему. Почти против воли я все время за ним наблюдал. Он
был здесь почти таким же чужим, как и я. Его уважали и, может быть, даже
любили - и все же он был не такой, как другие, отдельный от всех.
Они были грубые, шумные, грязные люди, от них пахло потом и зверем, а
он был педант и чистюля: всегда в одно время вставал, старательно брился,
а потом в любую погоду спускался к ручью и мылся до пояса в ледяной водой.
Он был утомительно ровен всегда и со всеми. Ни разу не крикнул, не
рассердился, не сделал ненужного жеста, не изменился в лице.
Характер или глухая броня? Порой я его жалел, а порою почти
ненавидел. Он держал меня на расстоянии, не подпускал к себе, и все-таки я
иногда ловил его взгляд - оценивающий, но все с тем же оттенком боли, и
каждый раз мне хотелось спросить напрямик, откуда он знает меня и что нас
связало.
Охотник меня сторонился, а другие привыкли; уже было с кем
перекинутся словом, поздороваться и попрощаться. Ближе всего мы, конечно,
сошлись с Дибаром. Ему не нравилась роль пастуха, а мне - овцы,
приятельство нас выручало. Он мог дружелюбно присматривать за мной, я -
делать вид, что считаю это заботой. А когда я сумел починит его ружье,
наше приятельство стало совсем непритворным.
Вот и занятие мне нашлось - починка ружей, тем более, что инструменты
были со мной. Мой уникальный набор, изготовленный в Лгайа: от разборных
тисков до лазерного микрометра. Одна из немногих вещей, с которыми я не
сумел расстаться; будь я язычником, я захватил бы его в могилу.
Это было приятно после томительных дней безделья. Я сидел на поляне и
работал, а вокруг толпился народ. Всякий был не прочь задержаться,
поглазеть, похвалить, дать совет. Можно было смеяться над этим: знаменитый
физик профессор Бэрсар наконец-то нашел себе дело, я и смеялся, но не
всерьез. Да, я нашел себе дело в _э_т_о_й_ жизни, и почти уже принят
людьми. Раньше я не нуждался в людях. Была привычная жизнь, была работа,
которая заменила мне все, здесь же я был бессилен и жалок, одинокий
человек без корней, и надо было зацепиться за что-то.
Я работал, люди менялись вокруг, только один приходил всегда. Рават.
Не пошучивал, не давал советов, простоя стоял и молча смотрел. Очень
удобно для наблюдения - Рават меня тоже занимал.
Было ему лет 25, и он был строен, подтянут, щеголеват. Единственный,
кроме Охотника, с кем не противно есть. Мне нравились его переменчивые
глаза и быстрая, как солнечный зайчик, улыбка. Мне нравились, как себя
держал: с достоинством, но без зазнайства. И нравилось то, что он молчит и
никак не решится спросит меня.
- Учитель, - робко спросил он меня наконец, - а правда, что вы ребят
учили?
- Учил, но не детей, а таких молодцов, как ты.
- А... а меня вы не согласитесь учить?
- Чему?
Он кивнул на мой самодельный стол.
- Вот этому?
- Всему! - ответил он, осветившись улыбкой.
Заняться преподаванием здесь? Я обрадовался и испугался. Это
попахивает хроноклазмом: я со своим набором идей, со складом мышления, с
логикой десятого века учительствую в средневековье? Но Рават глядел на
меня с такой надеждой, что я понял: не хочу быть благоразумным. Три года,
как меня отлучили от университета, три года жажды и пустоты. Мне это нужно
- давать и сеять, именно мне, мне самому...
- Могу и поучить, только легко не будет.
- Я понимаю! - ответил он торопливо. - Не сомневайтесь во мне,
Учитель!
И я дорвался. Отвел душу. Начал с простейших вещей: понятия о видах
тел, законы Кетана и Табра, - и очень неплохо пошло. Рават был толковый
парень, с ним стоило поработать. Но что за каша была у него в голове! На
всякий вопрос он отвечал: `так бог велел`, а после оказалось, что бог -
богом, а он понимает, как работает блок и рычаг, и что заставляет
двигаться пулю.
Бессмысленно было это все разгребать, я начал с другого конца: налег
на общность законов природы и взаимосвязанность всех явлений - достаточно
радужная картинка, я знал, что это его возьмет.
А время шло. Я сбежал в середине лета, а теперь к землянкам уже
подползала осень, и я чувствовал, что вся эта эпопея, словно вычитанная в
одном из романов Фирага, окончательно осточертела мне. Потускнела прелесть
мнимой свободы, и остались только холод и грязь, раздражение и усталость.
Да, я устал от этой жизни вполсилы, от невозможности занять свой
мозг, от отчуждения Охотника и зависимости от него.
Да, меня все раздражало: землянка, отвратительная одежда,
невозможность вымыться и то, как они не пускали меня в свой мир.
И я сорвался.
Был промозглый осенний день, все в лесу затаилось и отсырело, а в
землянках под решетками заплескалась вода. И я понял, что не могу. Хватит.
Все. Я метался от стенке к стеке, чувствуя, что сейчас сорвусь и пойду
вразнос, и стыдился этого, и хотел.
Рават предложил позаниматься, я грубо буркнул, что болит голова.
- С дождя, - сказал Дибар. - Бывает.
Они сидели на нарах и глядели, как я мечусь, и за это я ненавидел их.
- Тоже затылок ломит, - сказал вдруг Охотник. - Пройдусь, пожалуй. Не
хотите со мной, Учитель?
Я не хотел, но пошел. Колючей сыростью встречал нас лес, дождь
перестал, но воздухе висела мокрая мгла, и сразу же меня прохватило
ознобом.
- Озябли? - спросил Охотник?
- Сыро.
Он взял меня под руку и повел к одной из пустых землянок. Там было
еще холодней. Ссутулившись, я смотрел, как он бьет по огниву кресалом,
пытаясь поджечь отсыревший трут. Тот стал тлеть. Охотник раздул огонек,
нашарил на полке светильник, и красные блики легли на его лицо. Впервые он
показался мне очень усталым. Мы молча стояли, разглядывая друг друга,
вопросы душили меня, но эту игру начал он, и первый ход был его.
И он сказал, наконец:
- Я все ждал, когда вы начнете задавать вопросы.
- Вы бы все равно не ответили.
- Теперь отвечу.
- Хорошо. Кто вы, Охотник?
- Мое имя - Баруф Имк.
Я нашарил позади нары и сел. Так вот оно что.
- Я думал... у Имка никого!
- Быстро соображаете. Я его племянник. - Посмотрел на меня и
улыбнулся. - Значит, я вас не удивил?
- Не очень. Вас выдают привычки - от умывания до поведения за столом.
- А вы наблюдательны!
- Я - экспериментатор, Имк. Рассказывайте!
Он опять улыбнулся - снисходительно и устало.
- Все очень просто, профессор. Вы завещали свое имущество дяде...
- Жалкие крохи!
- Для вас. Ему хватило не только на безбедную жизнь, но и на то,
чтобы выучить меня. Так что я ваш должник.
- Оставьте! Что мне, Глару было наследство оставлять? Как вы сюда
попали?
- Это долгая история, профессор.
- Я не спешу.
Я знал, что веду себя глупо. Не так бы мне с ним говорить - с
единственным _с_в_о_и_м_ человеком в неведомом мире, где все так
бессмысленно и глупо, и только он... Но ярость душила меня, я его почти
ненавидел за эти пропащие недели, за все проглоченные унижения, за то,
что, все обо мне зная, он только сейчас приоткрылся мне. И пусть у него
есть на то причины - я даже догадываюсь, какие - плевать! Я все равно не
прощу!
- Начало заурядное. Кончил Политехнический, несколько лет работал
инженером на алюминиевом заводе в Сэдгаре. А потом... Обычная история:
оборудование изношенное, эксплуатируется безобразно. Была авария, погибло
пять человек. Рабочие потребовали принять меры, администрация, конечно,
отказалась. Я тоже участвовал в забастовке. А дальше, как всегда: дирекция
вызвала войска, с рабочими разделались, а я навсегда потерял работу.
Собственно, это все решило. Мне оставалось только найти людей, которые
борются с режимом Глара...
- Я не нашел.
- Конечно. Вы были слишком на виду. Ни одна группа не решилась с вами
связаться. Для нас конспирация - это жизнь.
- И помогало?
- До поры. Пока к нам не втерся провокатор. Часть организации спасти
все-таки удалось, но пришлось помотаться. Как-то обстоятельства привели
нас в Квайр, и я рискнул повидаться с дядей. Знал, что он очень болен, и
боялся, что другого раза не будет.
- А он знал, чем вы занимаетесь?
- Конечно. Я его достаточно уважал. - Помолчал и сказал задумчиво: -
Удивил он меня тогда. Молчун - а тут его вдруг прорвало. Тогда он и
рассказал мне правду о вашем исчезновении. Я ведь знал только официальную
версию: взрыв в лаборатории. А потом достал из тайника старую папку.
Знаете, что там было?
- Откуда?
- Могли бы и догадаться. Чертежи и основные расчеты вашей машины.
- Я все уничтожил!
- Конечно. А он заблаговременно снял копии.
- Зачем?
- А вы не догадываетесь? Ну, правильно, какой-то техник...
- Идите к черту! - сказал я злобно. - Это уже наше дело - мое и его.
А оправдываться перед вами...
- В чем? - спросил он невинно.
- Имк - это мое второе `я`, мы двадцать лет проработали вместе.
Понимаете? Двадцать лет!
- Да, - сказал он задумчиво, - двадцать лет. И это были главные годы
его жизни. Все, что вы сделали, принадлежало и ему, и в каждом вашем
открытии была и его доля.
- Это знали все!
- Нет, конечно, но это неважно. Просто мне было обидно, что эта
преданность и любовь... Короче, на этот раз вы не сказали дяде, _ч_т_о
это за работа, и он понял, как вы поступите с записями. Вот он и решил
спасти открытие... для человечества.
- И отдал вам?
- Вы бы предпочли Глара?
- Да нет, пожалуй. И вы смогли разобраться?
- Не я, - ответил он очень спокойно. - Один из наших. Бывший физик.
Кстати, он так и не поверил, что это осуществимо.
- А вы?
- А я - дилетант, у меня не было альтернативы. Поймите, профессор, с
нами почти покончили. Движение разгромлено, уцелевшие группы бессильны. В
стране террор. Хватают по тени подозрения - целыми семьями. Ни суда, ни
следствия - люди просто исчезают. Все запрещено, университеты под
контролем. Начато производство новой сверхбомбы, - это не считая того, что
уже есть в арсеналах. На Ольрике уже война, и она подползает к Олгону...
- Значит, еще хуже, чем было?
- А вы чего ожидали? Идут разговоры, что Глар при смерти, уже
называют имя преемника: Сават Лабр, министр полиции.
Я поежился.
- Ваша машина дала нам последнюю возможность.
- А именно?
- Перенести борьбу в прошлое, - сказал он спокойно. - К сожалению, мы
не знали радиус действия вашей машины. - Усовершенствовать ее? - он
усмехнулся. - Среди нас не было ученых вашего класса. Нас хватило только
на копию, да и та развалилась после перехода.
- А Имк?
- Дядя умер через два месяца после... прощания. Ему было 68 лет.
Умер. Имк умер? Да, я знаю, что все мы смертны. Да, я знаю, что он
прожил целую жизнь и состарился... все равно. Все равно он умер вчера...
нет, сейчас.
Я благодарен Охотнику за то, что он отвернулся. Не надо смотреть на
меня. Сейчас я справлюсь с собой. Сейчас...
- Среди нас был историк, - сказал Охотник, - он немного подготовил
меня. И машину мы строили в Дове - на территории нынешнего Бассота. После
перехода я оказался в лесах. Только через неделю выбился к людям. Сами
понимаете, после этого мой вид никого не удивлял. Местного наречия,
конечно, не знал, но в Бассоте гостям вопросов не задают. Накормили и
показали, куда идти. Когда добрался до Каса - это столица Бассота - уже
мог кое-как объяснятся и имел представление об образе жизни. Знаете,
профессор, это было самое слабое место в нашем плане, но Гаэф - наш
историк - не ошибся. Бассота - презанятная страна. В Касе верят чужеземцам
на слово и не придираются к неточностям, но за это надо платить. Этакий
налог на вранье, который обогащает местного правителя. Я там прожил год,
прежде чем отправился в Квайр...
- Это все очень мило, может, вы мне все-таки скажете, какой сейчас
год?
Нет, я его не разозлил. Пожал плечами и ответил спокойно:
- Извините. Я думал, вы уже разобрались. 164 год до начала нового
летоисчисления или 520 год по квайрскому счету. Вы махнули назад на 370
лет. - Помолчал и продолжил невозмутимо: - Вы сами понимаете, все зависело
от того, куда я попаду. Гаэф выделил пять перспективных переходов, когда
можно было повернуть историю Квайра. Я попал почти точно - в третий. Время
окончательного формирования Кеватской империи, которой предстоит стать
Олгоном.
- И что же вы намерены делать?
- Предотвратить ее образование.
- Всего-то? Извините, Имк, по-моему у вас мания величия!
- Не замечал, - ответил он равнодушно.
- Я бы орбиту планеты изменил. Ненамного труднее - зато наверняка!
- Не спешите с выводами, Бэрсар. Вы слишком мало знаете.
- Тогда поделитесь информацией.
- Какой? - он глядел мне прямо в глаза, и глаза его были как темные
камни - непроницаемая гладкая твердь. Это была ловушка, и я чуть в нее не
влетел. Пара запальчивых фраз и я узнаю так много, что о выборе уже не
придется мечтать.
- Об эпохе, конечно. Пока меня _э_т_о_ интересует.
Он улыбнулся. Чуть-чуть.
- Год я назвал: 520 лет со дня принятия Квайром истинной веры или
1009 в кеватском летоисчислении. Лет через тридцать - Кеват, захватив
Квайр и Лагар, станет зародышем Олгона.
- А пока?
- А пока Кеват самое большое из местных государств. Примерно от
нынешнего Саура до Лгайа - это лучшие земли в Среднем Олгоне. Квайр и
Лагар - мелкие царства, Квайр - побольше и побогаче, зато Лагар лежит у
моря и имеет два отличных порта - Лагар и Сул.
И боль, как подлый удар в спину: последний мой отпуск мы с Миз
провели в Суле.
Собрались на модный курорт в Лаор, но Миз взбунтовалась: ей надоели
курорты, ей надоели люди, ей хочется тишины, - и мы оказались в Суле, в
загадочном городке, как будто забытом в прошлом.
У Миз там была тетка. Сухонькая старушонка, похожая на мышь, но в
хитром ее лице таилось семейное сходство, и я вдруг ясно увидел ту же
мышиную хитрость на ясном личике Миз.
Мгновенное ощущение, оно ушло и забылось, но я вспомнил о нем через
год. После первого ареста, когда я звонил Миз. Она даже не ответила:
услыхала мой голос и бросила трубку, и я увидел, словно стоял рядом -
озабоченную мышиную хитрость на еще любимом лице.
Взгляд Охотника - и я ответил сквозь зубы:
- Я бывал в Суле.
- Пока Сул - просто рыбацкая деревушка. Его расцвет впереди - когда
кеватцы через 26 лет дотла сожгут Лагар.
- А вам не скучно, Имк? Все знать наперед...
- Не скучно, а тошно. Для вас это только слова: Квайр, Лагар, Кас. А
я жил в этих городах, там у меня остались друзья и просто люди, которых я
знаю. Если у меня ничего не выйдет, эти города сожгут. Этих людей убьют, а
их дети станут рабами. Через сорок лет начнется Великий Голод, который
наполовину опустошит страну. А еще через сто лет во всей стране не
останется и тысячи грамотных. Должен вам сказать, что сейчас в Квайре
грамотны почти все горожане. Есть даже зародыш университета.
- Почти рай?
- Отнюдь. Все прелести средневековья плюс суровый климат и скудные
почвы. Но Квайр никогда не знал рабства. Здесь процветают ремесла и
соблюдаются законы. Не так уж мало, если сравнить с тем, что нас ждет. Мне
не нужно такое будущее, Бэрсар!
- А если вы сделаете еще хуже?
- Все может быть, - спокойно ответил он, - но я думаю, что хуже не
будет. Хуже просто не может быть. Если не родится Олгон...
- У вас есть и такая модель: Ольрик. Вы там не бывали, а я бывал. И в
Балге, и в Саккаре, и в Коггеу. Ничем не лучше, можете мне поверить. Та же
военная история и тот же полицейский террор. А вдобавок коррупция,
преступность и пограничные конфликты.
- Но вы забываете: это тоже идет из Олгона. Гонку вооружений
навязываем мы. И это наши тайные службы меняют правительства и убирают
неугодных. Кстати, не только в Ольрике, но и в Тиороне. - Не собираюсь
спорит о том, что плохо знаю. `Если бы` - это не по моей части. Я признаю
только `если-то`. - Хорошо. Я считаю, что если не возникнет Олгон - это
противоестественное образование, раковая опухоль, сожравшая целый
континент, то у человечества будет больше шансов выжить.
- Тут у вас по крайней мере два прокола. Первый: слово
`противоестественный` подразумевает, что есть некий естественный ход
развития. Чем вы можете это обосновать? Какие у вас есть критерии, чтобы
определить, что естественно, а что нет?
- Опыт, - ответил он спокойно. - Только опыт.
- Но тогда вылезет второй вопрос: можно ли изменить историю? Мы с
вами существуем, мы родились в Олгоне, который тоже существует, значит,
все это произошло...
- Погодите, - сказал Охотник, - не завлекайте меня в дебри. Историю
можно изменить. Хотите докажу?
- Попробуйте.
- Что вы скажите о Равате?
- Почти ничего.
- А знаете, кем бы он стал, не вмешивайся в его судьбу?
- Кем?
- Имя святого Баада вам ничего не говорит?
Это был хороший удар, у меня мороз прошел по коже. Таких имен немного
даже в нерадостной истории Олгона. Фанатик, изувер, основатель Общества
Ока Господня, которое, до начала прошлого века огнем и кровью защищало
веру. Рават?
- Я сам его отыскал, Бэрсар! Разбудил в нем тягу к знанию. Направил
его честолюбие - а он дьявольски честолюбив! - на благородную цель.
Святого Баада уже не будет!
- Будет кто-то другой, - сказал я устало. - Но в чем вы меня не
убедили. Не `Око Господне`, так иной какой-нибудь `Меч Господень`. Мне не
нравятся ваши построения, Имк, раз они не поддаются проверке. Я не могу
обходиться верой, особенно, если речь о людях. Впрочем, мое мнение,
кажется, вас не очень интересует? Я все-таки попался и пора выбирать. Или
- или, я правильно понял?
Веселое недоумение мелькнуло в его глазах - мгновенный проблеск -
тогда я его не понял.
- К сожалению. Вы ведь не из тех, кто остается посредине. Разве не
так?
Я мрачно пожал плечами: так, конечно. И мрачно спросил:
- У меня будет время подумать?
- Сколько угодно.
- Тогда пошли из этого холодильника.


Дожди, дожди. Лес напитался водой, как губка, в землянке промозглый
холод. Только и остается валяться на нарах, напрасно листая Дэнса. Дэнс
подтверждает Имка, и я ловлю себя на том, что ему не верю. Даже если он
прав, мне этого мало. Правда и правота... Приходится быть честным, если
выбираешь между жизнью и смертью. Если бы не проклятый выбор, я бы уже
согласился с Имком.
На третий день я проснулся и увидел, что он стоит рядом.
- Не хотите прогуляться, Учитель?
- Уже? Он промолчал.
После завтрака мы надели тяжелые сумки и отправились в путь.
Сыростью и ледяной капелью встретил нас лес. Ветки наперебой
избавлялись от груза, - струйка за струйкой - сначала я ежился, а потом
стало все равно.
Имк шел легко и как будто очень быстро, но я еле за ним поспевал.
Стоило попросить, чтобы он сбавил темп, но я знал, что не попрошу. Глупая
гордость? Может быть. А может быть, просто расчет: чем бы это ни
кончилось, я должен быть с ним на равных. Только так - и больше никак.
Он сам сбавил шаг. Посмотрел на меня, улыбнулся:
- Устали?
Я упрямо мотнул головой.
- А вы неплохо держитесь, Тилам.
Теперь уже я посмотрел на него и ответил с запинкой:
- Спасибо... Баруф.
Сквозь воду и грязь по безобразно мокрому лесу, и не видно конца...
- Баруф, а война... Квайр и Лагар, так?
- Да. Образец кеватской политики. Нас стравили, как боевых псов.
- Вот так просто?
- Совсем непросто. Квайр - своеобразная страна. Один местный философ
сравнил его с домом, построенный на дюне. Неглупое сравнение. Территория
где-то от Тобара до Гарота вдоль и от Уазт до Сэдгара поперек. Этих
городов пока нет, но размеры, думаю, ясны.
- Небогато.
- Вот именно. Больше половины страны покрыто лесами. Переписей, сами
понимаете, не делали, но на глаз в Квайре примерно полмиллиона. Зря
улыбаетесь... Тилам. Площадь Бассота вчетверо больше, а там и трехсот
тысяч не наберется. Хлебом Квайр себя не обеспечивает, сырьем тоже.
Квайрские сукна славятся от Балга до Гогтона. Квайрская парча и биссалский
шелк идут на вес золота. Но квайрские ремесленники работают на привозном
сырье, как это стало нашим несчастьем. В Кевате кончилась полувековая
смута, на престол возвели малолетнего императора, а регентом стал его дядя
- Тибайен. Начал он лихо: с государственной монополии на торговлю с
Квайром. Шерсть и зерно - вы понимаете, что это значит? Кеват ухватил нас
за глотку и еще тогда задушил бы, если бы у Квайра не было союзных и
торговых договоров с Лагаром и Тарданом.
Немного не по Дэнсу, но...
- Пять лет понадобилось Тибайену, чтобы рассорить нас Тарданом. А
потом ему пришлось подождать еще пару лет - до Голода. Понимаете, Тилам,
Квайр ведь живет без запасов. У нас и в хорошие годы крестьяне до жатвы
перебивались на траве. А тут два неурожайных года подряд. Я этого не
застал, но, говорят, целые деревни вымирали. Особенно на западе, где леса
сведены. Там и начались голодные бунты. А потом и захлестнуло и Средний
Квайр.
Выход, конечно быль. Лагар помог бы купить зерно за морем. Ноу нас
ведь монархия! Покойным Господином Квайра - как и нынешним, впрочем -
вертели, как хотели. Тибайен не упустил случая. Скупил всех, кто
продавался, а остальных - их было немного! - попросту уничтожил.
Результат: Квайр разорвал союзный договор с Лагаром и заключил новый -
вассальный - с Кеватом.
- Веселая история!
- Еще бы! Теперь на наших товарах наживается Кеват. Покупает по
смехотворным ценам и продает втридорога. За 13 лет производство
сократилось вдвое. Ремесленники бросают мастерские и бегут из страны.
Страна гибнет, Тилам!
- И местные тоже так считают?
Баруф весело усмехнулся.
- Смотри кто. Локих и его двор живут на содержании у Кевата. Тибайен
не жалеет денег - ведь стоит намекнуть на возврат долга - и они шелковые!
- А война?
- В Лагаре тоже невесело. Распались старые торговые связи, а тут еще
лет десять, как идет необъявленная война с Тарданом. Мы в свое время
пытались что-то связать... без толку, как видите. Может, это и лучше...
- Почему?
Баруф не ответил. Он словно вдруг позабыл обо мне, сдвинул створки,
защелкнул дверцу - и в лице ничего не прочтешь.
Длился и длился мокрый день. Мокрые насквозь брели мы по мокрому
лесу, а когда стемнело, заползли под нависшие ветки мокрого старого лара.
Это был не лучший ночлег в моей жизни - даже в карцере бывало уютней.
Перед утром стало еще холодней. Нехотя пожевали раскисшее, когда-то
сушеное мясо, и едва засерело, продолжили путь. Тот же промокший лес
качался вокруг, и тяжелое злое бессилие одолевало меня. Еле тащился, с
отвращением чувствуя, как я грязен, безнадежно мечтал о горячей ванне и
сварливо завидовал Баруфу. Цивилизованный человек, десять лет в этом
гнусном мире - и так невыносимо спокоен!
- А потом деревья вдруг расступились, и мы уткнулись в ограду.
- Прибыли, - сказал Баруф. - Договоримся сразу: вы мой
соотечественник из Балга. Скажем, друг детства. Имя... ладно, оно
достаточно необычно. Меня здесь зовут Огилар Калат. Запомнили?
Я кивнул.
- Кстати. О Балге эти люди знают все-таки больше вас. Так что
поосторожней.
Дом был низкий, бревенчатый, почерневший от непогоды. Дверь открыла
хозяйка - невысокая, плотная женщина с круглым, уютным лицом. Глянула и
всплеснула руками:
- Владыка Небесный, Огил! Сам пожаловал! А я-то думаю: кого в такую
погоду занесло!
- Здравствуй, Зиран, - сказал Баруф. - Чужих нет?
И смех у нее был круглый, уютный.
- А ни чужих, ни своих. Одна я.
А потом вымытые, в сухой одежде мы сидели в сухом тепле избушки, и
Зиран мелькала вокруг. Все она успевала: делала мимоходом домашнюю работу,
подкладывала и подсовывала нам еду и при том болтала без умолку.
- Тебя-то, Огил, ровно и лес не берет! Вон Баф давеча забегал, так
его уже в дугу свело, а ты не стареешь! Что-то я дружка твоего ране не
видела?
- А он тут недавно. Из моих краев. Вместе росли.
- Ну, вот и тебе радость! Свой на чужбине - сладко, чай, свидеться?
Звать-то вас как, добрый человек? Иль по-нашему не разумеете?
- Понимаю. Тилам меня зовут.
Улыбнулась спокойно ласково и опять к Баруфу:
- Мы-то с Суил давеча тебя поминали. Как зарядили дожди, она и
говорит: `Каково, мать, нынче в лесу дяде Огилу?`
- А где она?
- А в город поехала. Табалу срок за аренду платить, мы кой-чего и
подсобрали. Нынче в городе-то, сказывают, съестное в цене. Я и то думала,
она воротилась.
- А ребята?
- На росчисти. Время-то какое? Возраст им не подошел, а все пусть от
глазу подальше.
- Сколько ж это Карту?
- Да на святого Афата девятнадцатый пошел!
А я глядел на Баруфа во все глаза. Мягким и домашним было его лицо, и
в глазах простой человеческий интерес.
- А что хозяйство?
- Какое хозяйство! Все налоги съели! Одну коровенку оставили и ту в
лесу держу - пусть лучше зверь заест...
Она вдруг вся вскинулась, слушая.
- Никак, Суил? Ну, слава те, господи!
Метнулась к двери, заговорила с кем-то в сенях, и вдруг веселый
мокрый клубок влетел и с воплем повис у Баруфа на шее.
- Дядь Огил! Ой, дядь Огил!
- Суил! Ладно, ладно! Слезай с меня, дай на тебя гляну!
Клубок отцепился и оказался девушкой с блестящими светлыми глазами и
румяным лицом.
- А что ты мне принес?
- А что я мог принести?
- Колечко!
- Помилуй бог, разве в лесу кольца растут?
- А ты глянь в кармане!
- А ну, Зиран, дай-ка мой тапас, может, и правда с ветки упало?
- И не надоест вам всякий раз? Да и тебе, Суил, не те года гостинцы
клянчить!
Девушка засмеялась и принялась отстегивать мокрый плащ.
- Ох и льет! Меня в деревне оставляли, а я чуяла! `Мать, - говорю, -
забоится`.
- Расторговалась?
- Ой, еле-еле! Сперва-то все совестилась, а потом слышу, почем
продают, ну, думаю, а я чем хуже? А народу на рынке по пальцам перечесть!
Спасибо, биэла одна подошла, покрутила носом, да и взяла все по моей цене.
Уж пошли ей бог здорового любовника!
- Суил! - прикрикнула мать. - Человека б постыдилась!
Только тут она меня разглядела и улыбнулась простодушно:
- Ой, уж простите, что не приветила! С темноты да на свет...
- Ничего, я не в обиде...
Быстрые ее глаза мигом рассмотрели и вопросительно обратились к
Баруфу.
- Тилам - мой друг. Вместе росли. В Квайре он недавно.
- Садись, егоза, - ворчливо сказала Зиран. - С утра, чай, не ела?
Легко, как осенний лист, Суил опустилась на лавку и принялась за еду,
не умолкая ни на миг.
- А у горбатого Равла корову сглазили, третий день не доится. Бабы на
старую Гинар сказали, он и пошел, в ноги сунулся.
- А она?
- А она за палку! `Сроду, - говорит, - своим не вредила! Не уйдешь, -

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован