14 января 2013
17755

Мой отец - Лаврентий Берия. Глава 8. Ядерный щит

Из сообщения ТАСС от 25 сентября 1949 года:

"23 сентября президент США Трумэн объявил, что, по данным правительства США, в одну из последних недель в СССР произошел атомный взрыв. Одновременно аналогичное заявление было сделано английским и канадским правительствами.

Вслед за опубликованием этих заявлений в американской, английской и канадской печати, а также в печати других стран появились многочисленные высказывания, сеющие тревогу в широких общественных кругах.

В связи с этим ТАСС уполномочен сообщить следующее:

"В Советском Союзе, как известно, ведутся строительные работы больших масштабов - строительство гидростанций, шахт, каналов, дорог, которое вызывает необходимость больших взрывных работ с применением новейших технических средств. Поскольку эти взрывные работы происходили и происходят довольно часто в разных районах страны, то возможно, что эти работы могли привлечь к себе внимание за пределами Советского Союза.

Что касается производства атомной энергии, то ТАСС считает необходимым напомнить о том, что еще 6 ноября 1947 года министр иностранных дел СССР В. М. Молотов сделал заявление относительно секрета атомной бомбы, сказав, что "этого секрета давно уже не существует". Это заявление означало, что Советский Союз уже открыл секрет атомного оружия и он имеет в своем распоряжении это оружие. Научные круги Соединенных Штатов Америки приняли это заявление В. М. Молотова как блеф, считая, что русские могут овладеть атомным оружием не ранее 1952 г. Однако они ошиблись, так как Советский Союз овладел секретом атомного оружия еще в 1947 году.

Что касается тревоги, распространяемой по этому поводу некоторыми иностранными кругами, то для тревоги нет никаких оснований...>>

Украинский Чернобыль и американский Три Майл Айленд, испытания ядерного оружия с участием войск под Тоцком, на Новой Земле, на Ладожском озере, южноуральский радиоактивный след, авария на плутониевых заводах в Хэнфорде... Все это будет позднее, включая добрых две с половиной сотни всевозможных аварий и инцидентов, связанных то со "взбунтовавшимся" атомом, то с чьим-то волевым решением, в результате которого обрекались на мучительную смерть тысячи солдат, сержантов и офицеров. "Надо!.."

Ядерный щит, как до недавнего времени мы с гордостью называли ракетно-ядерное оружие, был создан раньше. Создан потом и кровью, но именно он с конца сороковых прикрывал Советский Союз. Но там, на Семипалатинском полигоне, и тогда, 29 августа сорок девятого, мы не были первыми. Еще раньше, в половине шестого утра 16 июля 1945 года ослепительная вспышка накрыла заокеанский полигон Аламогордо. Так начиналась многолетняя изнурительная гонка, в которой нам так и не суждено было оказаться победителями...

Прошло уже немало лет, но покров тайны с истории создания ядерного оружия полностью не снят. Увы, даже появившиеся в последние годы публикации на эту тему вопреки ожиданиям не столько внесли долгожданную ясность, как распалили дремавшие под бдительным оком цензуры страсти. Так где же она, правда о бомбе, обладать которой стремились и мы, и наши союзники, и наши противники?

Эта глава посвящена почти неизвестной странице жизни моего отца. Но вместе с тем это и попытка откровенного рассказа о выдающихся советских и зарубежных ученых, о судьбах, подчас трагических, тех людей, которые волей судьбы оказались в орбите советского ядерного проекта и аналогичного "Манхэттенского проекта" в США. А еще хотелось, читатель, рассказать тебе о тех, кого называют "атомными" разведчиками. Так уж получилось, что советской разведке в создании секретного оружия была отведена особая и отнюдь не последняя роль...

Из воспоминаний Уинстона Черчилля:

"17 июля пришло известие, потрясшее весь мир. Днем ко мне заехал Стимсон и положил передо мной клочок бумаги, на котором было написано: ,,Младенцы благополучно родились". Я понял, что произошло нечто из ряда вон выходящее. ,,Это значит, - сказал Стимсон, - что опыт в пустыне Нью-Мексико удался. Атомная бомба создана..." Сложнее был вопрос о том, что сказать Сталину. Президент и я больше не считали, что нам нужна его помощь для победы над Японией. В Тегеране и Ялте он дал слово, что Советская Россия атакует Японию, как только германская армия будет побеждена, и для выполнения этого обещания уже с начала мая началась непрерывная переброска русских войск на Дальний Восток. Мы считали, что эти войска едва ли понадобятся, и поэтому теперь у Сталина нет того козыря против американцев, которым он так успешно пользовался на переговорах в Ялте. Но все же он был замечательным союзником в войне против Гитлера, и мы оба считали, что его нужно информировать о новом великом факте, который сейчас определял положение, не излагая ему подробностей. Как сообщить ему эту весть? Сделать ли это письменно или устно? Сделать ли это на официальном или специальном заседании, или в ходе наших повседневных совещаний, или же после одного из таких совещаний? Президент решил выбрать последнюю возможность. ,,Я думаю, - сказал он, - что мне следует просто сказать ему после одного из наших заседаний, что у нас есть совершенно новый тип бомбы, нечто совсем из ряда вон выходящее, способное, по нашему мнению, оказать решающее воздействие на волю японцев продолжать войну". Я согласился с этим планом.

...На следующий день, 24 июля, после окончания пленарного заседания, когда мы все поднялись со своих мест и стояли по два и по три человека, я увидел, как президент подошел к Сталину и они начали разговаривать одни при участии только своих переводчиков. Я стоял ярдах в пяти от них и внимательно наблюдают эту важнейшую беседу. Я знал, что собирается сказать президент. Важно было, какое впечатление это произведет на Сталина. Я сейчас представляю себе всю эту сцену настолько отчетливо, как будто это было только вчера. Казалось, что он был в восторге. Новая бомба! Исключительной силы! И может быть, будет иметь решающее значение для всей войны с Японией! Какая удача! Такое впечатление создайтесь у меня в тот момент, и я был уверен, что он не представляет всего значения того, о чем ему рассказывали. Совершенно очевидно, что в его тяжелых трудах и заботах атомной бомбе не было места. Если бы он имел хоть малейшее представление о той революции в международных делах, которая совершалась, то это сразу было бы заметно. Ничто не помешало бы ему сказать: "Благодарю вас за то, что вы сообщили мне о своей новой бомбе. Я, конечно, не обладаю специальными техническими знаниями. Могу ли я направить своего эксперта в области этой ядерной науки для встречи с вашим экспертом завтра утром?" Но на его лице сохранилось веселое и благодушное выражение, и беседа между двумя могущественными деятелями скоро закончилась. Когда мы ожидали свои машины, я подошел к Трумэну. "Ну, как сошло?" - спросил я. "Он не задал мне ни одного вопроса, - ответил президент. Таким образом, я убедился, что в тот момент Сталин не был особо осведомлен о том огромном процессе научных исследований, которым в течение столь длительного времени были заняты США и Англия и на который Соединенные Штаты, идя на героический риск, израсходовали более 400 миллионов фунтов стерлингов... Советской делегации больше ничего не сообщали об этом событии, и она сама о нем не упоминала".

О взрыве в пустыне под Аламогордо первого американского атомного устройства Сталин узнал - и это уже не секрет - до встречи с Трумэном. О результатах испытания, полученных американцами, Иосифу Виссарионовичу доложил лично мой отец. Было это там же, в Потсдаме, в период работы конференции глав великих держав. Разговор состоялся в присутствии генерал-полковника Серова. От него я и знаю все эти подробности.

Генерал-полковник Серов находился тогда при маршале Жукове в оккупационных войсках в Германии. К слову, Героем Советского Союза он стал по представлению Георгия Константиновича. Отличился Серов в боях за Берлин, на Зееловских высотах. Так вот как раз он и рассказал мне, как все происходило в действительности. Прибыли люди из разведки, у которых уже были на руках материалы, связанные с испытаниями первой атомной бомбы. Доложили отцу. Отец, в свою очередь, тут же доложил Сталину.

Иосиф Виссарионович был очень недоволен. Раздражение понятно, американцы нас опередили... Естественно, в довольно резкой форме поинтересовался, как обстоят дела у нас. Отец доложил, что нам потребуется еще год-два, мы находимся, сказал, на том уровне, который пока не позволяет нам ответить на вызов американцев раньше.

Должен сказать, что разговор на эту тему заходил у них конечно же не впервые. Сталин постоянно интересовался ходом исследований. Вот и на этот раз отец доложил о последних результатах, рассказал, в частности, что сам плутоний уже получен, полным ходом идут работы над конструкцией самой бомбы. И тем не менее, сказал отец, при самых благоприятных обстоятельствах раньше ничего у нас не получится. "Минимум два года".

Курчатова при этом разговоре, вопреки тому, что сплошь и рядом пишут сейчас, не было. Не было, естественно, и целого монолога, якобы произнесенного тогда Сталиным. Пишут, что Иосиф Виссарионович тут же поручил Курчатову ускорить работы. В действительности же, как рассказывал мне Серов, Сталин внимательно выслушал доводы отца и сказал лишь, что намерен в ближайшем будущем к этому вопросу еще вернуться. Вот, пожалуй, и все. Потом, как известно, был разговор с американским президентом, о котором и вспоминает Черчилль...

Удивление Черчилля вполне понятно, но нам-то с вами предыстория разговора Сталина с Трумэном уже известна... Иосиф Виссарионович воспринял сообщение американского президента абсолютно спокойно. Скорее, это и не сообщение было, как таковое, а зондаж. Проба на реакцию Сталина.

Возвратившись с заседания, Сталин никаких разносов никому не устраивал, как рассказывают, а лишь дал указание моему отцу подготовить предложения по форсированию этих работ. В результате, как известно, был создан Специальный комитет с более широкими полномочиями, а все ресурсы страны были брошены на создание атомной бомбы.

Из официальных источников.

Специальный комитет был создан на основании постановления Государственного Комитета Обороны от 20 августа 1943 года. В Специальный комитет при ГКО входили Л. П. Берия (председатель), Г. М. Маленков, Н. А. Вознесенский, Б. Л. Ванников, А. П. Завенягин, И. В. Курчатов, П. Л. Капица, В. А. Махнев, М. Г Первухин. На Комитет было возложено "руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана". В дальнейшем был преобразован в Специальный комитет при Совете Министров СССР. В марте 1953 года на Комитет было возложено и руководство другими специальными работами оборонного значения. На основании решения Президиума ЦК КПСС от 26 июня 1953 года Специальный комитет был ликвидирован, а его аппарат передан во вновь образованное Министерство среднего машиностроения СССР.

Сталин торопил и с водородной бомбой. Надо отдать ему должное, ничего без его ведома тут не делалось. Здесь средств у него было много - от материального поощрения людей, занятых в проекте, до давления. Но помогал, безусловно. Я как-то рассказывал своим нынешним коллегам, что у меня в институте тогда было вычислительных машин больше, чем сегодня. Одиннадцать! Да, большие по объему, еще первого поколения, но - были! Отечественная, кстати, техника. Все расчеты и в атомном проекте, и в ракетном, да и других систем крупных, были сделаны на нашей вычислительной технике. Странно, что все это уже забыто. А ведь основные разработчики находились в Киеве и Харькове. Профессор Лебедев, целый ряд других ученых создали эти машины с помощью атомного комитета. Они и предназначались изначально для реализации ядерного проекта.

Хотя именно тогда партия давила лженауку кибернетику... Ее ЦК, аппарат, как всегда, были далеки от реальных вещей.

Юрий Жданов с товарищами громил кибернетику, а страна выпускала для "оборонки" эти крайне необходимые нам машины. Их болтовня нам не мешала, потому что к таким серьезным вещам, как ядерный, ракетный проекты, партийных работников и близко не подпускали. В других отраслях, где они имели возможность вмешиваться, они, конечно, мешали здорово... А Сталина интересовало дело. Цену аппарату ЦК он знал, поверьте... Он ему был нужен лишь для контроля. Во всяком случае - знаю это точно - противником вычислительной техники он не был. Напротив, выделялись соответствующие средства, предприятия переходили на выпуск новой продукции.

Да, с позиций сегодняшнего дня можно, безусловно, сказать, что следовало больше средств вкладывать в перспективное дело, но вспомните, какое это было непростое время. Если бы столь грандиозная задача была поставлена даже не сегодня, а, скажем, в более благополучные восьмидесятые годы, не уверен, что можно было бы достичь подобного. А тогда, после такой страшной войны, с нуля начинали. Но ведь справились.

Михаил Первухин, в послевоенные годы министр химической промышленности, заместитель председателя Совета Министров СССР, в своих воспоминаниях, написанных еще в конце шестидесятых годов и опубликованных лишь недавно, утверждал, что "в случае неудачи нам бы пришлось понести суровое наказание за неуспех". "Конечно, мы все ходили под страхом", - вторит ему Ефим Славский, в те годы первый директор атомного комбината, а впоследствии трижды Герой Социалистического Труда, министр среднего машиностроения СССР. В других источниках прямо говорится, что Лаврентий Павлович приехал на полигон с двумя списками сотрудников - один был наградной, другой, в случае неудачи, для ареста... Поговаривают даже, что отец якобы до самой последней минуты не верил, что бомба взорвется...

Баек на сей счет ходит действительно много. И об этих списках я читал, и о прочем... А правда такова. Тогда, в августе 1949 года, я сам присутствовал при взрыве первой советской атомной бомбы, так что обо всем знаю не понаслышке. Дописались даже до того, что отец был после взрыва в дурном настроении, потому что не успел первым доложить об удачных испытаниях Сталину.

Реакцию своего отца я помню прекрасно. Все было совершенно иначе. Сразу же после взрыва отец и Курчатов обнялись и расцеловались. Помню, отец сказал тогда: "Слава Богу, что у нас все нормально получилось...>> Дело в том, что в любой группе ученых есть противники. Так было и здесь. Сталину постоянно писали, докладывали, что вероятность взрыва крайне мала. Американцы, мол, несколько попыток сделали, прежде чем что-то получилось.

И отец, и ученые, привлеченные к реализации атомного проекта, об этом, разумеется, знали. Как и о том, что чисто теоретически - уже не помню сейчас, какой именно процент тогда называли, - взрыва может не быть с первой попытки. И когда бомба взорвалась, все они, вполне понятно, испытали огромное облегчение. Я смотрел на отца и понимал, какой ценой и ему, и людям, которые не один год с ним вместе работали, достался этот успех.

Как пишут сейчас, "это был триумф Берия"... Но это был триумф Советского Союза, советской науки. Задача, что и говорить, была выполнена колоссальная.

Откровенно говоря, лично на меня этот взрыв такого впечатления, как на моего отца, Курчатова и других людей, - а в бункере нас было человек десять, - не произвел. Впечатление, безусловно, сильное, но не потрясающее. На меня, скажем, гораздо большее впечатление произвели испытания нашего снаряда, который буквально прошил крейсер "Красный Кавказ". В один борт корабля вошел, из другого вышел. Но это была НАША разработка, в которую столько было вложено мною и моими товарищами. А здесь... Я, конечно, отдавал себе отчет, что присутствую при необыкновенном событии. Создана бомба невероятной разрушительной силы, - все это имеет колоссальное значение для нашей страны. Но эмоциональное восприятие было все же иным. Я хорошо знал, что подобные испытания проходили у американцев и как они проходили. Словом, довольно спокойно отошел я от телескопа, а их в бункере было установлено несколько.

Для Курчатова и моего отца с этим взрывом был связан целый этап жизни. Конечно, им все то, что случилось, было близко и дорого.

Когда пишут сейчас обо всех этих вещах, неточностей допускают много, а зачастую и врут безбожно. Не было и в помине никаких списков, а если кто-то утверждает, что ученые боялись отца, пусть останется это на его совести. Отношения были совершенно иными.

Неправда, что отец и ученые нервничали, дергали военных и тому подобное. Мы находились, как я уже говорил, в одном из бункеров. Там их была целая система. Были отсеки, в которых находились всевозможные службы. Каждый занимался исключительно своим делом. Ни Курчатов, ни остальные в ход испытаний не вмешивались. Это был военный полигон, который и обслуживали военные. Вмешательство ученых просто не требовалось. Свою задачу они выполнили, теперь дело было за другими людьми. Впоследствии были созданы специальные авиационные эскадрильи, ракетные части, участвующие в испытаниях, а тогда эта задача была возложена на одно из войсковых соединений.

От Курчатова уже ничего не зависело. Изделие создано, передано военным, а там уж как получится. А вообще мой отец всегда настаивал на том, чтобы военные привлекались с начала разработки. Когда мы проводили испытания новой техники, он мне всегда говорил об этом. И в жизни мне это здорово помогало, скажу честно. Военные не тогда должны изучать то или иное изделие, когда оно поступит в войска, а с момента начала разработки. Тогда и во все тонкости вникнут, и по ходу дела что-то обязательно подскажут дельное. Этому совету я следовал и при жизни отца, и еще в большей степени позднее. Ни одна разработка без каких-либо огрехов, как ни крути, не обходится. Я сам окончил Военную академию, адъюнктуру, всю жизнь работаю на оборону, но никогда не считал зазорным принять дельный совет кого-то из тех, кому придется в будущем иметь дело с нашими разработками.

Да всякое в жизни бывает. Скажем, нам, разработчикам, что-то проще сделать каким-то образом, а как это скажется на использовании техники в боевой обстановке? Говорю об этом вот почему. Многие Генеральные, Главные конструкторы - так бывало не раз - рассматривали военных как людей малокомпетентных. У моего отца был иной взгляд на эти вещи. А в том, что он оказался и здесь абсолютно прав, я убеждаюсь на протяжении многих лет.

Не знаю, насколько интересны будут мои рассуждения молодым ученым, но, как мне кажется, отца это в какой-то мере характеризует. Лишь недоумение вызывают россказни о том, что на полигоне он кричал на людей, нервировал военных. Некоторые высказывания того же Славского вызывают доверие. Например, пусть спустя много лет, но признал же он, что Лаврентий Павлович всегда прислушивался к мнению специалистов, прекрасно справлялся со всеми организационными проблемами, помогал проводить в жизнь все необходимые решения. Правда, некоторое удивление вызывает фраза "Берия нам не мешал"...

Спасибо, как говорится, и на этом. Когда Курчатова заставляли дать показания на отца и написать, что Берия всячески мешал созданию первой советской атомной бомбы, Игорь Васильевич сказал прямо: "Если бы не он, Берия, бомбы бы не было".

Теперь о том, кто доложил Сталину о взрыве. Это сделал лично мой отец. Так что все разговоры о том, что кто-то опередил здесь моего отца и тот был разгневан, абсурдны. Кто мог доложить, кроме него?

Сообщение ушло в Москву прямо с ядерного полигона, а несколько позднее Сталин попросил отца пригласить к нему Игоря Васильевича Курчатова и его ближайших помощников, а также членов атомного комитета. Тогда разговор состоялся более обстоятельный, конечно.

Такое приглашение в те годы расценивалось посильнее, чем самый высокий орден. Ученые остались довольны приемом. Все получили колоссальное материальное вознаграждение, автомобили, для них были построены дома. Словом, труд атомщиков был оценен по достоинству. И это, заметьте, в условиях всеобщей послевоенной бедности. Сталин тогда сказал, что с большим удовольствием сделал бы все это и для всех остальных людей, работавших над ядерным проектом, они это заслужили, но, к сожалению, пока такой возможности у страны нет.

Многие ученые тогда же были отмечены высокими наградами. Мой отец получил Государственную премию. Но дело, конечно, не в наградах. Сделав такое большое дело, все они были чрезвычайно рады. Что бы мы ни говорили сегодня, но тогда был создан ядерный щит государства. Именно тогда, как известно, и завершилась монополия США на ядерное оружие.

Самые добрые воспоминания остались у меня об Игоре Васильевиче Курчатове.

Из официальных источников:

Игорь Курчатов. Академик. Трижды Герой Социалистического Труда. Первый организатор и руководитель работ по атомной науке и технике в СССР. Под его руководством сооружен в 1939 году первый советский циклотрон, в 1940 году открыто спонтанное деление ядер урана.

Основатель и первый директор Института атомной энергии. Под руководством И. В. Курчатова созданы первый в Европе ядерный реактор (1946 год), первая в СССР атомная бомба (1949 год), первые в мире термоядерная бомба (1953 год) и атомная электростанция. Лауреат Ленинской и нескольких Государственных премий. Скончался в 1960 году в возрасте 58 лет.

Очень талантливый человек. Блестящий ученый. Кстати, учился в Таврическом университете, впоследствии преобразованном в Крымский государственный университет. Среди тех, кто читал там лекции вскоре после революции, были профессор Н. М. Крылов, А. И. Иоффе, а ассистентом работал молодой И. Е. Тамм.

Туда и поступил на физико-математический факультет Игорь Васильевич Курчатов. Учился, конечно, блестяще. Он и гимназию окончил с золотой медалью. Летом 1923 года защитил дипломную работу. И все это за три года!

Впоследствии Курчатов стал одним из ведущих сотрудников Ленинградского физико-технического института, признанного в те годы центра физики в Советском Союзе. Сам институт был создан вскоре после революции под руководством А. И. Иоффе. Физико-техническим отделом руководил сам академик Иоффе, отдел химической физики возглавлял Николай Николаевич Семенов, впоследствии лауреат Нобелевской и Ленинской премий, дважды Герой Социалистического Труда. Это был один из основоположников химической физики, основатель целой научной школы.

В годы войны ему довелось заниматься вещами, далекими - он отправляется в Севастополь, получив специальное задание от командования Военно-Морского Флота. Дело в том, что немцы успели сбросить с воздуха в море много магнитных мин, взрывавшихся под действием магнитного поля приближающихся кораблей. Тогда и поставлена была эта задача. Так вот, за все время войны, насколько известно, из размагниченных Курчатовым и его товарищами кораблей ни один не подорвался, включая подводные лодки. В годы войны размагничивание кораблей проводилось на всех флотах, но первые опыты были успешно проведены на Черном море.

С конца 1942 года Курчатов в Москве - его назначили научным руководителем той проблемы, о которой мы с вами и говорим.

Когда встал вопрос о реализации атомного проекта, перед моим отцом была поставлена труднейшая задача - создать коллектив единомышленников, собрать тех людей, которые смогли бы в довольно короткий срок реализовать задуманное. Начал он вот с чего. Пригласил Иоффе, Семенова, Капицу. Не в обиду этим крупнейшим ученым, ни в одном из них он не видел того человека, который мог бы возглавить такое дело. Иоффе, рассуждал отец, теоретик. Блестящий ученый, но теоретик. А вызвал его отец вот почему. Он знал, что Иоффе имеет очень много молодых учеников и мог бы подсказать, на кого следует обратить внимание.

Капица? Тот был не только теоретик, но и инженер. Беда была в другом. Петр Леонидович просто-напросто не хотел работать над атомным проектом.

Из официальных источников:

Петр Капица. Академик. Дважды Герой Социалистического Труда. Один из основателей физики низких температур и физики сильных магнитных полей, организатор и первый директор Института физических проблем АН СССР. В 1939 году открыл сверхтекучесть жидкого гелия, разработал способ сжижения воздуха с помощью турбодетандера, новый тип мощного генератора электромагнитных колебаний.

Лауреат Нобелевской и нескольких Государственных премий.

У нас с отцом были разговоры на эту тему. Прямо Капица конечно же не заявлял об этом, но секретом это не было. По всей вероятности, было и на него, как, скажем, на Харитона, досье. А зацепиться было за что. Когда ЦК начал его преследовать, отец пытался по возможности что-то сделать. Но беда была вот в чем. Людей, занятых в реализации атомного проекта, отец мог защитить и защищал. Капица же работать на бомбу не хотел. Здесь и возникали известные сложности.

По линии Академии наук ЦК неприятностей ему много сделал. Помню, отец вызвал Семенова, академика, друга Капицы, и попросил помочь в меру сил Петру Леонидовичу. Сам я, сказал отец, официально помогать Капице не могу. Работай он у меня, проблем бы не было. Но коль так получилось, этому талантливому человеку надо помогать. Атомщики тогда зарабатывали более чем прилично, и отец попросил Семенова из тех премий, которые он будет получать, какие-то деньги передавать Капице. Это не дело, сказал отец, что такой ученый должен страдать.

Что Капица противник режима, отец, конечно, знал. Не помню, в 1936 или 1937 году, когда Капица приехал из Англии, а возвратиться назад не смог, он прямо заявил Молотову: "Я не хочу здесь работать". Молотов удивился: "Почему?" Капица объяснил так: "У меня нет та кой лаборатории, как в Англии". - Мы ее купим, - ответил Молотов. И купили. Такое же оборудование и здание точно такое же построили. И тем не менее...

В Англии он работал с конца 20-х годов, лет десять. А в Союз возвратился так. Капица во втором браке был женат на дочери известного кораблестроителя Крылова. Академик, если мне память не изменяет, тогда серьезно заболел. Капица с женой и приехали проведать старика. Назад не пустили...

Забегая вперед, скажу, что он очень резко выступал за мое освобождение из тюрьмы. Конечно, он знал, как относился к нему мой отец... С благодарностью вспоминаю и его, и Ванникова, и Туполева, и Лавочкина, и Королева. Они сделали все, чтобы вытащить меня из тюрьмы. Дважды, как я рассказывал, обращались к Хрущеву, но своего добились.

А между тем считалось, что из атомного проекта Капицу "выставил" отец... Как-то он сказал Семенову: "Жаль, ей-Богу, что такой способный человек работает на большевиков". Семенов мне рассказывал: "Я засмеялся: Лаврентия Павловича не переделаешь...>>

Среди таких людей отец искал того единственного человека, который мог бы возглавить научную сторону столь сложного дела. Переговорил с доброй полусотней кандидатов и остановил свой выбор на Курчатове. И академик Иоффе, и другие своими рекомендациями отцу тогда, безусловно, помогли.

С этим предложением отец и пришел к Сталину. Иосиф Виссарионович внимательно выслушал и сказал:

- Ну что ж, Курчатов так Курчатов. Раз вы считаете, что этот человек необходим, то пожалуйста.

Самое любопытное, что тогда же Сталин предупредил отца:

- Знай только, что Курчатов встретит очень сильное сопротивление маститых ученых...

И отец понял, что параллельно, по каким-то своим каналам, Сталин уже навел соответствующие справки о крупных ученых.

Вообще, должен сказать, советская система была создана Владимиром Ильичем, а впоследствии усовершенствована Иосифом Виссарионовичем на параллелизме проверок. Партийный аппарат и тогда, и позднее контролировал всех и вся. В государственном аппарате были специальные службы, в советском - госконтроль. Проверяли друг через друга... Все было построено на недоверии, противопоставлении одних людей другим. Так видимо, было и в данном случае...

Словом, так Игорь Васильевич стал "отцом" атомной бомбы.

Спустя какое-то время Сталин обратился к моему отцу: надо, мол, определиться с президентом Академии наук, кто подходит? Нельзя ли, сказал, Курчатова на этом посту использовать?

Мой отец был категорически против. Вызвал Курчатова, рассказал о разговоре со Сталиным и сказал - Решать тебе, Игорь Васильевич. Если надумаешь уходить - возражать не буду, конечно. Останешься руководить проектом - буду рад.

Курчатов был умный человек, к славе относился равнодушно и прямо ответил, что президентство в Академии наук рассматривает нежелательным и хотел бы остаться в проекте. Тогда, сказал отец, сам Сталину об этом и скажи. Реакцию Сталина предугадать было нетрудно. Иосиф Виссарионович очень резко реагировал, когда ктолибо отвергал в таких случаях его предложения. Игорь Васильевич сам мне рассказывал, как Сталин рассердился и обвинил в упрямстве и Курчатова, и моего отца. Мол, Берия тебя настроил, вот и не хочешь идти в президенты академии. И пригрозил, что все равно заставит его стать президентом.

Примерно такая же история была и с Сахаровым. Рассказывать о масштабе дарования этого ученого, думаю, сегодня не стоит. Он учился на третьем или четвертом курсе университета, когда попал в поле зрения моего отца. У него уже тогда были интересные предложения, которые могли быть использованы на второй стадии реализации проекта.

Отец имел довольно полную информацию о всех молодых людях, успевших так или иначе проявить себя в тех областях, которые были связаны, в частности, с обороной страны. Понятно, что сам отец не ездил по институтам и университетам, этим занимались другие люди. Были созданы специальные группы, которые целенаправленно занимались подбором научных кадров, в том числе и для ядерного проекта. Это не были представители высшей школы или Академии наук. Помнится, такой важной работой активно занимался академик Тамм, физиктеоретик академик Фок и другие. Всех не припомню, но привлекали для отбора перспективной научной молодежи и таких известных ученых, как Ландау, Гинзбург. Не помню, кто именно, но Сахарова, как претендента, они... забраковали. Вывод сделали тогда такой: человек он, наверное, способный, талантливый, но неконтактный и так далее. Дело в том, что и в молодости Андрей Дмитриевич был убежденным в своей правоте человеком. Не имею в виду в данном случае его философские взгляды. Так вот, с точки зрения науки, решили корифеи, с ним будет нелегко. Он выдвигал концепции, которые пожилые, много лет отдавшие науке, люди порой не воспринимали. Так бывает. А Сахаров отстаивал зачастую свои идеи, прямо скажем, в резкой форме. Видимо, корифеи и решили: а зачем нам такой, пусть и очень талантливый, но неудобный молодой человек.

Что было, то было... Сколько талантливых ребят тогда отыскали. И не только физиков, но и математиков. Их сразу же приглашали на собеседования, семинары. Это была колоссальная работа. И, надо отдать должное нашим ученым, они с ней справились, в результате были созданы поистине уникальные коллективы, способные реализовать ядерный проект.

Много лет спустя я прочел, как Андрей Дмитриевич вспоминал о встрече с моим отцом. "Только после того я испугался, - писал Сахаров, - и понял, с кем имел дело". Чисто по-человечески читать все это неприятно. И вот почему. Как раз отец, которого он якобы боялся относился к нему с большой симпатией. Сахаров сам ведь вспоминал, как мой отец предложил ему обращаться в случае необходимости.

Отец отлично знал об отношении маститых ученых к Сахарову. Он имел полную информацию об этом студенте, явно талантливом молодом человеке, который выдвигает собственные оригинальные концепции. И если на большинство талантливых ребят он имел списки, какието материалы, то на Сахарова имел, как я говорил, довольно подробный материал. Знаю я это и от Ванникова, и от Махнева, члена Комитета, генерала, помощника отца, ведавшего делопроизводством. Так вот, они вспоминали, как произошло знакомство моего отца с Сахаровым. Заинтересовавшись "ершистым" студентом, отец пригласил его на беседу. Разговор был откровенный.

- Как думаете, почему наши ученые не воспринимают ваши идеи? - спросил отец.

Сахаров откровенно рассказал, что думает по этому поводу.

Независимость, неординарность мышления отцу импонировали всегда. Он пригласил молодых расчетчиков-теоретиков и попросил ознакомиться с теми идеями, которые с жаром отстаивал университетский студент. Мнение их было единодушным:

- Лаврентий Павлович, он ведь только студент, но почти готовый ученый.

- Тогда так, - сказал отец. - Помогите ему. Пусть заканчивает учебу, свои расчеты и забирайте его к себе. Пусть занимается вашей темой.

И довольно быстро, попав в группу расчетчиков-теоретиков, людей довольно молодых, Сахаров ее и возглавил. Непосредственного отношения к конструированию бомбы, получению необходимых материалов он, как физик-теоретик, не имел, но его расчеты были тогда использованы. Те самые, что он начинал делать еще студентом. Во всяком случае, в основу его работы были положены именно они. Выдающийся ученый, и жаль, конечно, что свой потенциал он не реализовал в полной мере...

Органам Сахаров был известен давно, и желание расправиться с ним тоже было. Андрей Дмитриевич был из тех людей, которые не скрывают свои мысли, просто не умеют скрывать. Конечно, он не выражал свои взгляды столь откровенно и тем образом, как это было потом, но органам хватало и того, что было. Оснований по меркам того времени для "привлечения" парня было предостаточно. Если сказать прямо, мешал мой отец. Только это их и сдерживало. Самое ужасное, что инакомыслие у нас всегда рассматривалось как уголовное деяние против государства. И тогда, и позднее. Какая разница, или тебя в камеру тюрьмы НКВД засунут, или в психбольницу, как это было еще не так давно?

Я уже говорил, что отец всячески поощрял мое увлечение техникой. По его же совету я начал заниматься радиолюбительством. С него и началось мое знакомство с радиолабораторией НКВД. Впрочем, название было довольно условным - в этой лаборатории работали экспертные группы по самым разным направлениям. Один из специалистов, помогавших мне овладеть радиотехникой, помню, знакомил меня с радиостанциями для разведчиков, созданными нашими конструкторами, немцами, англичанами. Можете представить интерес мальчишки... Очень заинтересовала меня и группа людей, находившихся даже в этой закрытой лаборатории на особом режиме. К ним никого не подпускали, и довольно продолжительное время свое любопытство я удовлетворить не мог. Каково же было мое разочарование, когда я узнал, что это "всего лишь" засекреченные физики, которые анализируют какие-то материалы, поступающие из-за границы. Меня это нисколько не удивило, потому что подобных групп было немало. Работали они по разным направлениям, давая экспертные оценки тем или иным материалам.

Чем занимаются физики, я, естественно, не знал, что вполне понятно, но кое-какие разговоры их в лаборатории слышать тогда приходилось. Запомнилось, как эти люди обсуждали между собой новое сверхоружие, которое появится в самое ближайшее время. Как я понял тогда, речь шла о создании бомбы чудовищной разрушительной силы, но не у нас, а за рубежом. Высказывались опасения, что новое сверхоружие может получить Гитлер.

О том, что война с Германией будет, сомнений ни у кого не было. Об этом я слышал постоянно. Конечно, кроме любопытства, ничего другого разговоры о бомбе, которую можно сделать, у меня не вызвали. Отложилось в памяти и то, что немцы могут стать обладателями страшного оружия. Никаких подробностей создания бомбы за рубежом я тогда не знал.

Сегодня, спустя много лет, я вспоминаю все эти разговоры в лаборатории, встречи с "технарями", работавшими в НКВД, и думаю: а ведь мало кто знает что даже тогда, в тридцатые, Народный Комиссариат внутренних дел не был чисто карательной организацией. Специалисты высочайшей квалификации занимались здесь всей группой вопросов, так или иначе связанных и с военной техникой, да и не только с военной. Соответствующие службы НКВД интересовали транспорт, авиация, промышленность, экономика - словом, абсолютно все, что было необходимо для оценки стратегических возможностей нападения на СССР той или иной державы. Этой оценкой в широком смысле наша разведка и занималась. Были люди, и легалы, и нелегалы, которые добывали за границей соответствующую информацию, но был и целый аппарат в системе НКВД, который обрабатывал поступающие материалы. Потому что без аналитического разбора все донесения разведки всего лишь ворох бумаг. Разведчик может сообщить, например, дату нападения, но когда его информация связана с техникой, экономикой, научными разработками, это требует дальнейшей колоссальной по объему работы. Так было и тогда, в конце тридцатых, в сороковые, так и теперь. Не случайно ведь российскую разведслужбу возглавил Примаков. Я не собираюсь оценивать его деятельность и привожу этот факт всего лишь как пример, но пример показательный. Примаков - ученый, аналитик.

Тогда подобные назначения проходили менее помпезно, но принцип был тот же: в разведке должны работать аналитики. В истории атомной бомбы, которая, надеюсь, будет когда-нибудь написана, следовало бы сказать и о них. Имею в виду настоящую историю, а не ту, что мы имели вчера, да и сегодня, к сожалению, мало что изменилось.

Не так давно, правда, заговорил академик Юлий Харитон. Он, в частности, пишет, что задолго до получения какой-либо информации от наших разведчиков сотрудниками Института химической физики (ИХФ) Я. Зельдовичем и самим Харитоном был проведен ряд расчетов по разветвленной цепной реакции деления урана в реакторе как регулируемой управляемой системе. В качестве замедлителей нейтронов уже тогда эти ученые предлагали использовать тяжелую воду и углерод. В те же предвоенные годы, рассказывает уважаемый академик, Г Флеровым и Л. Русиновым экспериментально были получены важные результаты по определению ключевого параметра цепной реакции - числа вторичных нейтронов, возникающих при делении ядер урана нейтронами.

Тогда же Г Флеров и К. Петржак открыли самопроизвольное, без облучения нейтронами, деление урана.

Академик Харитон напоминает и о других научных заслугах советских ученых - вместе с Я. Зельдовичем еще до войны он выяснил условия возникновения ядерного взрыва, получил оценки его колоссальной разрушительной силы, а уже в 1941 году с участием И. Гуревича была уточнена критическая масса урана-235 и получено, по словам самого академика, ее весьма правдоподобное, но из-за приближенного знания ядерных констант неточное значение...

Небезынтересны, как мне кажется, и рассуждения Юлия Борисовича о том, что запрет на разглашение самого факта получения подобной информации был суров. И уж кому-кому, а нашим "атомным" разведчикам должно быть особенно ясно, почему советские физики не обсуждали эту тему.

Я не собираюсь вступать в полемику ни с академиком Харитоном, ни с кем-либо другим. Но поговорить на эту тему стоит. Ведь так и не сказано главное - о роли моего отца в создании ядерного оружия. К тому же он умолчал о некоторых деталях своей биографии...

Из официальных источников:

Юлий Харитон. Академик. Трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и нескольких Государственных премий.

Родился в 1904 году в Петербурге. Окончил Ленинградский политехнический институт. С 1921 года работал в Ленинградском физико-техническом институте под руководством академика Н. Н. Семенова. В 1926-1928 годах был командирован в Кавендишскую лабораторию Э. Резерфорда (Великобритания), где получил степень доктора философии. С 1931-го - в Институте химической физики АН СССР, других научно-исследовательских учреждениях. В 1939-1941 годах совместно с Я. Б. Зельдовичем впервые осуществил расчет цепной реакции деления урана. Основатель и глава новой школы в теории взрывчатых веществ.

Более 45 лет академик Ю. Б. Харитон возглавлял Российский федеральный ядерный центр - ВНИИ экспериментальной физики - знаменитый Арзамас-16. В возрасте 88 лет ушел с официальной должности и стал почетным научным руководителем важнейшего научно-исследовательского центра России.

Один из "отцов" советской атомной бомбы. До недавнего времени жил и работал в условиях строжайшей секретности, никогда не выступают в открытой печати. Впервые публично заявил о своем участии в реализации атомного проекта в декабре 1992 года.

В свое время Юлия Борисовича дважды пытались отстранить от работ, связанных с созданием ядерного оружия, и даже обвиняли в шпионаже. Были люди, которые с самого начала не хотели, чтобы Харитон занимался научной деятельностью. Главный аргумент, который использовали его противники, был такой - Харитон работал в Англии, а следовательно, верить такому человеку нельзя. А Юлий Борисович действительно работал в Кавендишской лаборатории у Э. Резерфорда. По тем временам "компромат" достаточно серьезный...

Так вот, к этим работам Харитон был допущен по настоянию моего отца. Я понимаю, почему Юлий Борисович об этом не вспоминает и, поверьте, никаких претензий к нему не имею. Он замалчивает этот факт по той же причине, почему не говорят всю правду и остальные. Я это понимаю...

К счастью, тогда все обошлось, и академик Харитон продолжил работу. А спустя несколько лет, отец к тому времени уже не имел и косвенного отношения к органам безопасности, его вызвал Сталин:

- Это материалы на Харитона... Убеждают меня, что английский шпион... Что скажешь?

Не берусь точно утверждать, кто именно возглавлял тогда госбезопасность - Абакумов или Игнатьев, - но "дело" было состряпано в этом ведомстве. Материалы на Харитона были собраны и представлены Сталину. А коль ядерный проект курировал отец, Сталин вызвал его.

Отец хорошо помнил предыдущие попытки "убрать" Харитона и не особенно удивился, что вновь зашел разговор о работе академика на английскую разведку.

- Все люди, которые работают над этим проектом, - сказал отец, - отобраны лично мною. Я готов отвечать за действия каждого из них. Не за симпатии и антипатии к советскому строю, а за действия. Эти люди работают и будут честно работать над проектом, который нам поручен.

Разговор происходил в кабинете Сталина, дело на академика Харитона лежало на столе Иосифа Виссарионовича, и можно только догадываться, что там было написано.

- А насчет Харитона могу сказать следующее, - доложил отец. - Человек это абсолютно честный, абсолютно преданный тому делу, над которым работает, и на подлость, уверен, никогда не пойдет. Отец изложил свое мнение в письменной форме и отдал бумагу Сталину. Иосиф Виссарионович положил ее в сейф:

- Вот и хорошо, будешь отвечать, если что...

- Я головой отвечаю за весь проект, а не только за Харитона, - ответил отец.

Бумага, написанная отцом, так и осталась у Сталина, а Харитон благополучно дожил до наших дней, плодотворно проработав в науке многие десятилетия.

Таких случаев, кстати, было немало, когда ученым предъявлялись вздорные обвинения. Одних подозревали в шпионаже, других во вредительстве. И точно так же, как в случае с академиком Юлием Борисовичем Харитоном, моему отцу приходилось в письменной форме гарантировать их лояльность.

Были случаи и посерьезней, скажем, в 1939-1940 годах, когда отец был наркомом внутренних дел. Точно так же ему удалось тогда "вытащить" многих военных, специалистов. Разумеется, ни в чем эти люди не были виновны, но те же Ворошилов, Жданов всячески препятствовали их освобождению, потому что сами были повинны в массовых репрессиях.

В 1936-1938 годах в результате повальных арестов страна, по сути, лишилась цвета технической интеллигенции. Туполев, Мясищев, Петляков, Королев, Томашевич, один из заместителей Поликарпова... Десятки и десятки людей. А вместе с ними и их ближайшие помощники. Фактически в этот период была парализована техническая элита, занятая разработкой военной техники. Аресты охватили самолетчиков, специалистов по двигателям, танкостроителей. Пострадали и те, кто впоследствии участвовал в реализации ядерного, ракетного проектов. Кто отправлял этих людей в тюрьмы и лагеря, я уже говорил. Да и они сами хорошо об этом знали...

Когда отец стал наркомом внутренних дел, ему, вполне понятно, потребовалось какое-то время, чтобы изменить ситуацию. Нелепо было бы утверждать, что до прихода в НКВД он не знал, что творится в стране. Знал, конечно. Знал и понимал, к чему все это ведет. Обстановка была такая, что были обезглавлены целые научные направления.

Конечно, проще всего сказать сегодня, что тут же следовало выпустить всех репрессированных и тем самым восстановить и попранную справедливость, и решить возникшие проблемы. К сожалению, даже нарком такой властью не обладал. Лучше бы было вообще не подвергать людей арестам, но коль так случилось до его прихода на должность главы НКВД, отец начал в меру сил поправлять дело. И тут же столкнулся с колоссальным сопротивлением партийной бюрократии.

Скажем, Туполева, как ни стремился, освободить он сразу не смог. Удалось это лишь тогда, когда Туполев закончил один из проектов самолета. Был такой самолет Ту-2. И только потом, через Сталина, хотя партийная верхушка и мешала всячески этому, Туполева удалось освободить. Мало того, конструктор и его помощники тогда же получили высокие награды, воинские звания. Туполев получил генеральское звание, к примеру, а через какое-то время за второй самолет - звание Героя Социалистического Труда.

Коль мы уже заговорили о советских ученых, конструкторах, работавших в оборонных отраслях, давайте проследим судьбу того же Туполева. Примерно такими же трагическими были и судьбы многих других ныне широко известных людей.

Так называемое "Дело Туполева" от начала до конца было выдумано. Отец это понял. Но было признание самого осужденного. Какими способами в тридцать седьмом получали такие признания, известно...

Когда мой отец впервые вызвал его на беседу, был потрясен. Туполев находился в тяжелейшем физическом и психическом состоянии.

- Я был буквально ошеломлен тем, что говорил Лаврентий Павлович, - рассказывал мне уже позднее сам Туполев. - Откажитесь, сказал, от своего признания Вас ведь заставили это подписать...

И Туполев отказался. Нужны ли еще какие-то комментарии?

По его же словам, он просто не поверил новому наркому и расценил все это как очередную провокацию НКВД. Он уже отчаялся ждать, что кто-то когда-то хотя бы попытается разобраться в его судьбе. Три месяца Туполев упорно настаивал на том, что он понес заслуженное наказание за свои преступления. Окончательно, рассказывал мне, поверил отцу лишь тогда, когда услышал:

- Ну, хорошо, ну, не признавайтесь, что вы честный человек... Назовите мне лишь тех людей, которые нужны вам для работы, и скажите, что вам еще нужно.

По приказу отца собрали всех ведущих его сотрудников, осужденных, как и сам Туполев, по таким же вздорным обвинениям, и создали более-менее приличные условия для работы. Жили эти люди в общежитии, хотя и под охраной, а работали с теми специалистами, которым удалось, к счастью, избежать репрессий.

Моего отца нередко обвиняют в создании таких "шарашек"... Но он мог лишь добиваться освобождения этих людей, но отменять решения судов не мог. Проходило какое-то время, пока разбирались и принимали решение об освобождении. Чтобы как-то облегчить участь ученых, оказавшихся в лагерях, их и собирали в такие "шарашки".

Ни в коей мере не собираюсь опровергать воспоминания людей, которые там работали после лагерей. Допускаю, что рядовые исполнители многого не знали. Наверняка они искренни в своих рассказах о пережитом. Как и те люди, которые с тридцать шестого, тридцать седьмого, тридцать восьмого годов находились в тюрьме. Они знали фамилию нового наркома, не больше. А позднее, уже в пятидесятые, был создан тот образ Берия, о котором мы говорили...

Туполев, Королев, Мясищев, Минц, многие другие люди, ставшие жертвами репрессий, рассказывали мне о роли моего отца в освобождении советских ученых - и ядерщиков, и авиаконструкторов, и всех остальных - и тогда, и до моего ареста, и позднее, когда отца уже давно не было в живых. Какая нужда была этим людям что-то приукрашивать?

Они считали, что их спас мой отец. Двурушничать передо мной в той обстановке им не было никакого смысла. Напротив, их заставляли давать показания на отца...

Они были благодарны отцу за то, что он "вытащил" их из тюрем и лагерей, добился того, что им были созданы условия для работы, а затем и полного освобождения всех этих людей.

Я уже говорил, что в СССР аресты не проводились по инициативе ЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ... Речь в данном случае лишь о крупных фигурах типа Туполева, Королева, Мясищева, ученых-ядерщиков и других. Жертвами репрессий они становились только по инициативе или с санкции Орготдела ЦК. По-другому не бывало. Мы говорили о массовых арестах военных. Тухачевский, Блюхер, Якир... Только с санкции этих людей, а главное, Ворошилова можно было арестовать того или иного военного. Многие из тех, кто становился соучастником преступлений против честных людей, впоследствии сами попали под каток репрессий.

Так было и с учеными. Возьмите любое "дело" тех лет. В каждом непременно найдете визу наркома, другого ответственного работника. Скажем, если ученый был из Наркомата авиационной промышленности, резолюцию накладывал нарком этой отрасли. Знаю, что единственным человеком, не завизировавшим своей подписью ни один подобный документ, был Серго Орджоникидзе, чего не могу сказать о многих из тех, кого мы сегодня считаем невинными жертвами. Как ни горько, но даже Сергей Миронович Киров, если уж быть до конца объективным, давал согласия на аресты того или иного деятеля. Этот человек никогда не был сторонником репрессий, но что было, то было...

Почему он так иногда поступал, разговор особый. А вот Орджоникидзе не оставил после себя ни одного такого документа. В архивах наверняка должны сохраниться другие документы, где он категорически возражает против арестов. Пусть эти специалисты не любят Советскую власть, говорил Серго Орджоникидзе, но если они работают на нее, страдать за свои взгляды не должны. Здесь они с отцом были единомышленники.

Никто не может опровергнуть такой факт: во время войны в тех отраслях, которыми руководил Берия, не было ни одного ареста, ни одного снятия с должности. Так было и в период, когда шла работа над бомбой. И совсем не потому, что не пытались это делать. Пытались. Но отец санкции не давал, требуя у органов реального обоснования обвинения. Другие поступали иначе. Когда с такими предложениями приходили к Ворошилову, тот подписывал тут же или сам садился писать... И не он, к сожалению, один.

- Дайте мне факты, что этот ученый действительно сотрудничает с разведкой, а не рассказывайте, что он английский шпион, - говорил отец.

Фактов, разумеется, не было, и человек, даже не догадываясь о том, что ему угрожало, продолжал спокойно работать. Отец никогда не допускал шельмования людей. Почитайте материалы Пленума ЦК, где его обвиняли в том, что он прикрывал политически не преданных людей. Такие обвинения звучали и раньше, но отец был последователен:

- То, что этот ученый считает, что мы сволочи, это его личное дело, но ведь работает он честно?

Эти принципы он исповедовал на протяжении всей жизни, как я рассказывал. И когда на том Пленуме ЦК говорили, что Берия всегда исходил не из партийной сущности человека, а исключительно из деловых качеств, это было правдой. А для партийной верхушки это и было как раз самым большим нарушением большевистских принципов...

Из выступления А. П. Завенягина, члена ЦК КПСС, заместителя министра среднего машиностроения на июльском (1953 г.) Пленуме ЦК КПСС:

"...товарищ Маленков говорил в своем докладе о практике Берия игнорировать Центральный Комитет и правительство в важнейших вопросах, в том числе в вопросе относительно использования атомной энергии. Товарищ Маленков сказал, что решение по испытанию водородной бомбы не было доложено правительству, не было доложено Центральному Комитету и принято Берия единолично. Я был свидетелем этой истории.

Мы подготовили проект решения правительства. Некоторое время он полежал у Берия, затем он взял его с собой почитать. У нас была мысль, что он хочет поговорить с товарищем Маленковым. Недели через две он приглашает нас и начинает смотреть документ. Доходит до конца. Подпись - Председатель Совета Министров Г. Маленков. Зачеркивает ее. Говорит - это не требуется. И ставит свою подпись.

Что такое, товарищи, водородная бомба? Это сейчас важнейший вопрос не только техники, не только вопрос работы бывшего первого главного управления (теперь нового Министерства среднего машиностроения), это вопрос мирового значения. В свое время американцы создали атомную бомбу, взорвали ее. Через некоторое время, при помощи наших ученых, нашей промышленности, под руководством нашего правительства мы ликвидировали эту монополию атомной бомбы США. Американцы увидели, что преимущества потеряны, и по распоряжению Трумэна начали работу по водородной бомбе. Наш народ и наша страна не лыком шиты, мы тоже взялись за это дело, и, насколько можем судить, мы думаем, что не отстали от американцев. Водородная бомба в десятки раз сильнее обычной атомной бомбы, и взрыв ее будет означать ликвидацию готовящейся второй монополии американцев, то есть будет важнейшим событием в мировой политике. И подлец Берия позволил себе такой вопрос решать помимо Центрального Комитета.

...Мне кажется, в оценке Берия, как работника, имеется преувеличение его некоторых положительных качеств. Всем известно, что он человек бесцеремонный, нажимистый, он не считался ни с кем и мог продвинуть дело. Это качество у него было... Без лести членам Президиума ЦК могу сказать: любой член Президиума ЦК гораздо быстрее и глубже может разобраться в любом вопросе, чем Берия.

Берия слыл организатором, а в действительности был отчаянным бюрократом. После смерти товарища Сталина Берия особенно заметно стал демагогически вести игру в экономию. Американцы строят новые большие заводы по производству взрывчатых атомных веществ. Тратят на это огромные средства. Когда мы ставили вопрос о новом строительстве, Берия нам говорил: "К черту, вы тратите много денег, укладывайтесь в пятилетку". Мы не могли с этим мириться, государство не может мириться. Берия же повторял нам: "К черту, укладывайтесь в утвержденные цифры".

Товарищи, с изъятием Берия из состава Президиума ЦК и руководства нашей партии... Центральный Комитет, Президиум ЦК поведут нашу партию и государство вперед, к новым успехам".

И повели...

В Комитет, занимающийся ядерными делами, входили... Маленков и Булганин. И отец, конечно. О чем тогда может идти речь? Кто от кого что скрыл? Абсурд. В день так называемого ареста моего отца мы как раз должны были докладывать с генералом Ванниковым, Курчатовым и еще целым рядом людей проект решения правительства по этому вопросу. Я сам участвовал в работе над этим документом. Там прямо говорилось: "Принять предложения Комитета... Поручить Комитету...>> Речь шла о водородной бомбе. Мы сделали ее на год раньше американцев. В тот день и должны были решить, как и где взрывать.

Даже человек с такой властью, как отец, не мог втайне от ЦК, правительства принять эти решения. Министром обороны был Булганин, военные, естественно, подчинялись ему. А ведь именно они только и могли взорвать бомбу. Да и зачем отцу надо было кого-то обходить? Я сам видел на этом документе подписи членов Политбюро, но формально мы должны были получить еще и решение расширенного президиума Совета Министров. Это была узаконенная система. Так было еще при Сталине.

Правда лишь в том, что отец - об этом тоже шла речь на Пленуме ЦК - с сарказмом относился к партийным работникам и не допускал их к участию в ядерном проекте. И он действительно требовал экономии средств. И когда ему говорили, что Соединенные Штаты в сто раз больше вкладывают в вооружение, он отвечал, что и экономика у них более сильная. Пора соизмерять свои желания с возможностями страны. Дальнейшее напряжение равносильно самоубийству. Ведь это были тяжелейшие послевоенные годы...

Было время, когда его точно так же обвиняли в расточительстве. Отец курировал нефтяную промышленность. Созданное в те годы нефтяное оборудование превосходило американское. Кто сегодня помнит, что турбобуры создали не американцы, а мы. Теперь мы покупаем их у США... Тогда по настоянию моего отца впервые началось бурение шельфов. Это было еще до войны. Целые промыслы в Азербайджане заработали по его инициативе. Но - дорого. Его обвинили, что не экономит средства. Зачем, мол, в море лезть, на земле-то дешевле... Такая логика.

Один отец знал, чего ему стоило обойти Центр, но делу помочь.

Он был очень дружен с академиком Иваном Михайловичем Губкиным, основателем советской нефтяной геологии. Тот, кстати, говорил отцу, что нефть непременно должна быть и в Татарстане. Позднее отец в этом убедился, и тогда начали закладывать там первые промыслы. Нефтяную промышленность, как и угольную, некоторые другие отрасли он курировал как член Государственного Комитета Обороны.

Возвращаясь к тому Пленуму ЦК, могу добавить, что столь же абсурдны были и обвинения Маленкова. Он тоже сказал, что "Берия без ведома ЦК и правительства принял решение о взрыве водородной бомбы".

Из доклада члена Президиума ЦК КПСС, Председателя Совета Министров СССР Г. М. Маленкова:



"...известно, что Берия ведал Специальным комитетом, занятым атомными делами. Мы обязаны доложить Пленуму, что и здесь он обособился и стал действовать, игнорируя ЦК и правительство в важнейших вопросах работы Специального комитета".

Кстати, зададимся вопросом, почему именно отцу было поручено руководство работами по созданию ядерного оружия?

Первая комиссия, которая рассматривала реальность и необходимость атомного проекта, была создана по инициативе моего отца. Как человек, руководивший стратегической разведкой, он располагал той информацией, с которой все и началось.

Возглавлял эту комиссию Молотов, в ее состав входили Иоффе, Капица, другие видные советские ученые.

Разговор был предметный - отец представил убедительные разведданные, полученные к тому времени из Германии, Франции, Англии. Тем не менее проект был отклонен. Комиссия признала, правда, что теоретически проблема существует, но практически реализация такого проекта требует десятилетий. Следовательно, не время, да еще при нависшей угрозе войны вкладывать средства в то, что в обозримом будущем не обещает отдачу. Отец с такими выводами был категорически не согласен - западные источники говорили о другом.

Это была первая попытка отца убедить ЦК и правительство, но дальше работы комиссии, на создании которой он настоял, дело не пошло.

Но разведка свое дело делала - отец организовал сбор данных из западных стран, причем любых данных, связанных с этой проблемой. Еще тогда он убеждал:

- Нельзя допустить, чтобы Германия получила такое оружие раньше нас.

В начале 1940 года отец повторно обращается в Центральный Комитет партии и к Сталину с предложением начать работы по атомному оружию. В основу этой записки были положены новые материалы, добытые разведкой. К тому же к этому времени и наши, и западные ученые уже не сомневались, что такой проект реализуем.

Но у Сталина и ЦК были свои контрдоводы: война приближается, надо перевооружать армию. Стране нужны новые самолеты, танки. Словом, не время. А там и полный план "Барбаросса" наша разведка получила, началась разработка контрударов по будущему противнику. Вопрос с бомбой отложили до лучших времен.

А донесения разведки продолжали беспокоить отца. Отец докладывал в ЦК и Сталину, что уран из Чехословакии не экспортируется, так как полностью уходит на исследовательские работы в Германию. Все запасы тяжелой воды в Европе немцы также пытаются захватить. Помешали французы - почти весь запас тяжелой воды попал к Жолио-Кюри. По всей вероятности, эти разведданные поступали тогда из Франции.

И самое интересное, что тогда же разведка сообщила, что из Африки тайно переправляется в Америку запас обогащенного урана.

Аналитикам не составило особого труда сделать соответствующие выводы - работы за границей переходят в инженерную стадию. Отец был крайне обеспокоен, что Запад может получить какой-то результат.

Отец предлагал хотя бы не в полном объеме, но развернуть такие работы и в СССР. Технологию мы уже имели...

А потом началась война. Всем уже было не до этого. В сорок втором, когда полным ходом шла работа над созданием атомной бомбы в Америке, где были собраны научные кадры из Италии, Германии, Франции, Англии, отец вновь обратился к Сталину: "Больше ждать нельзя". И вновь, как и прежде, были представлены материалы разведки.

И наконец дело сдвинулось с мертвой точки. Пусть в нешироком объеме, но работы таки развернули. Было создано Главное управление по реализации уранового проекта. А это уже было что-то. И хотя тогда, в условиях войны, не было ни ресурсов, ни средств, начало было положено. Возглавил новое управление Борис Льво вич Ванников, впоследствии трижды Герой Социалистического Труда, первый заместитель министра среднего машиностроения, дважды лауреат Государственной премии. А в годы войны, как нарком, генерал Ванников занимался вооружением и боеприпасами. А подчинили это управление моему отцу. Почему именно ему? Потому что это был единственный человек, который последовательно, начиная с 1939 года, настаивал на необходимости разворота этих работ.

Учли и то, что он, как член ГКО, сумел наладить выпуск танков, вооружения, боеприпасов. Успешно работали на оборону страны и другие отрасли, которые отец курировал. Скажем, металлургия. А проект, о котором мы с вами говорим, требовал подключения всей промышленности. Нужен был человек, знающий дело, умеющий организовать работу в условиях военного времени. Знаю, что этими обстоятельствами и был обусловлен такой выбор. Кроме того, вся разведывательная информация продолжала проходить через его аппарат, а следовательно, поступала к отцу.

Разумеется, проект такого масштаба требует и специальных знаний. Он не мог рассчитать то или иное устройство, но результаты этого расчета, физическую суть получал с помощью ученых. Этого было вполне достаточно, чтобы определить направление, поставить вопрос.

Отец, помню это с детства, всегда много работал над теми проблемами, которые ему поручались. Когда он работал в Грузии, ему пришлось заниматься субтропиками, например. Конечно, он не был специалистом в этой области. Приглашал агрономов, почвоведов, других специалистов сельского хозяйства, советовался. Это была обычная практика. Он ездил по колхозам, смотрел, анализировал, то есть готовил себя к пониманию вопроса. Это не значит, что он мог стать таким образом селекционером или ученым-почвоведом, но вопросы, связанные с организацией этих работ, он изучал достаточно хорошо. Докопаться до сути он стремился и здесь. Вообще он был человеком с острым умом. Знаю от самих ученыхядерщиков, с которыми он работал, как они удивлялись тому, что он схватывал суть мгновенно.

Ему не нужно было заниматься конструкцией бомбы или теоретическими проблемами. От него ждали другого - нужны были диффузионные заводы, циклотроны, ускорители и многое-многое другое, без чего бомбу создать невозможно.

Работал он тогда особенно много. Нередко беседы с учеными проходили у меня на глазах. Проходили они и у нас дома, и за городом. Вставал он, как всегда, рано и до девяти утра успевал часа три поработать над материалами. А дальше обычная круговерть - организационных вопросов была масса.

В 1946 году по предложению отца к решению поставленных задач были подключены большие мощности. Тогда же был создан Специальный комитет при Совете Министров СССР, который он и возглавил. Но, повторяю, работы шли и в войну. Создавались специальные лаборатории, строились диффузионные заводы, ядерные котлы. В тяжелейших условиях, но дело делалось. Практически с 1943 года эти работы были развернуты.

Все минувшие десятилетия приоритет советской науки никогда не ставился под сомнение, но когда были обнародованы некоторые материалы разведки, тут пошли разговоры о том, что ядерное оружие мы позаимствовали у американцев...

Но ничего подобного! Фактор времени! И только он. Разведка в значительной мере облегчила задачу, поставленную перед советскими учеными, и они справились с ней в более сжатые сроки.

Не секрет, какое это было время. Те отрасли промышленности, которые должны были работать на бомбу, находились после войны в удручающем состоянии. Начни мы работы без каких-либо данных, результат был бы получен лет на десять позднее.

То есть наши ученые разрабатывали ту технологию, которая дала результат. Но должен ради объективности сказать еще вот о чем. Наши ученые-ядерщики не копировали американскую бомбу. Скажем, у нашей бомбы иная конструкция. Это заслуга академика Харитона. Бомба создана на принципиально иной основе. Да, ядерное топливо одно - плутоний, но у американцев, грубо говоря, заряд выстреливается в стволе и за счет сжатия начинается цепная реакция и выделение энергии. У нас вместо ствола применили обжатие шара. Это более сложная конструкция, но она дает лучшее сжатие, лучший КПД.

Получив от разведки очень и очень много, советские ученые все же пошли своим путем. Так было не только с ядерным оружием...

Вопреки распространенному мнению о том, что ученые не знали, откуда поступают материалы, в которых содержалась информация о ходе аналогичных работ на Западе, должен заметить, что это неправда. Знали, разумеется, что эти данные добыты разведкой. Не знали источники этой информации, но это вполне объяснимо.

Больше того, в Советский Союз были нелегально переправлены крупнейшие ученые западных стран. Некоторые имена могу назвать. Скажем, Бруно Понтекорво был доставлен в СССР из Англии на подводной лодке.

Из официальных источников:

Бруно Макс Понтекорво. Родился в 1913 году. Как утверждают советские источники, "член КПСС с 1955 года, советский физик, академик АН СССР, лауреат Ленинской и Государственной премий. Автор трудов по замедлению нейтронов и их захвату атомными ядрами, ядерной изомерии, слабым взаимодействиям, нейтрино, астрофизике".

Родился в Италии, член Итальянской компартии с 1939 года. С 1940 года работал в США, Канаде, Великобритании. По официальным данным, в СССР с 1950 года...

Понтекорво работал над аналогичным проектом еще на Западе. Через Чехословакию были переправлены в Советский Союз и два крупнейших радиоэлектронщика, американцы по происхождению...

Можно было бы назвать еще десятки людей, но я не считаю себя вправе о них говорить. И объясню почему. Дело не в том, что сегодня это какая-то сверхтайна. Наверное, разведслужбам эти имена давно известны. Говерить о других людях было бы просто непорядочно. У них есть дети, внуки... Говорить можно, убежден, лишь о раскрытых источниках информации, а коль ни в зарубежной, ни в нашей печати их имена до сих пор не всплыли, называть их не стоит.

Вспомните суд над супругами Розенбергами, который ровно сорок лет назад проходил в США. Трагическая история. По неосторожности или по глупости Хрущев признал в США, что Этель и Лилиан Розенберги были нашими разведчиками. Его спросили, он и ответил... Эти люди были казнены, хотя так и не признали, что работали на Советский Союз. У спецслужб были лишь косвенные данные о передаче СССР атомных секретов, а прямых никаких. Нет их, к слову, у американцев и по сей день, если не считать признание Хрущева.

А выдал Розенбергов брат Этель, на чем неплохо заработал - на полученные миллионы открыл свое дело...

Очень многие люди работали на Советский Союз, многие, кто в большей степени, кто в меньшей, причастны и к реализации ядерного проекта, но существуют законы разведки: страна, на которую работает разведчик, никогда его не выдает. Должны же быть этические нормы. Правда, мы о них стали забывать...

Интерес к урановому проекту возник у моего отца задолго до соответствующего решения Политбюро, принятого на базе материалов разведки, полученных из Германии, Франции, Англии и уже впоследствии из Америки. Насколько знаю, первыми были получены в середине или в конце 1939 года материалы из Франции. Речь в них шла о работах Жолио-Кюри. Тогда же стали поступать представляющие несомненный интерес материалы из Германии. Если коротко, стало известно, что сделано крупнейшее открытие: уран расщепляется, при реакции урана выделяется большое количество энергии, и сразу в нескольких странах одновременно - хотел бы это подчеркнуть - в Германии, Франции, может быть, в Англии - ученым-физикам стало понятно, что цепная реакция возможна, а коль так, возможно и создание устройств, которые способны выделять в очень короткое время колоссальную энергию. Другими словами, тогда впервые зашла речь и о том, что возможно создание нового оружия.

Разведка - и техническая, и экономическая - в структуре Народного Комиссариата внутренних дел занимала значительное место. Вполне понятно, что наряду со специалистами высочайшего класса в области, так сказать, "чистой" разведки, там работали и серьезные аналитики, к которым и попадала соответствующая информация из Германии, Франции, Англии, Америки. Думаю, сегодня было бы довольно любопытно проанализировать те суммарные сводки с тенденцией наиболее интересных направлений, требующие дальнейшей разработки, которые они составляли. Вместе с офицерами НКВД над этими материалами столь же серьезно работали эксперты, консультанты из числа специалистов, привлеченных к анализу разведданных. Знаю, что в данном случае для экспертной оценки привлекались видные советские ученые. Такие, как, скажем, академик Иоффе, Капица, Семенов и целый ряд их учеников.

Материалы накапливались, и пришло время, когда аналитики сделали выводы: как и у нас, в СССР, наука в нескольких странах подошла к тому, что эта проблема из области фантастики превратилась в реализуемую гипотезу.

О вкладе наших ученых в создание нового оружия разговор дальше, а пока я хотел бы сделать одно уточнение. Разумеется, никто тогда, до войны, меня в эти вещи не посвящал. Лишь со временем от самых разных людей я узнал предысторию создания атомной бомбы.

Сам я, не догадываясь об этом, прикоснулся к тайне будущего оружия в конце 1939 года. В это время у нас в доме появился молодой человек. Так как он говорил по-английски, я считал, что он англичанин. Жил он у нас недели две.

Отец его не представлял, просто сказал, что это молодой ученый, Роберт, который приехал для ознакомления с рядом вопросов. Никаких разговоров больше не было.

Роберт оказался довольно высоким, худощавым человеком лет тридцати, с характерным лицом. С достаточной степенью вероятности можно было судить лишь о его еврейском происхождении. А кто он и откуда, можно было только гадать.

Обедали мы, как правило, вместе. Куда он уезжал, я не знал, а спрашивать о чем-то подобном было не велено. Да и у отца я в таких случаях никогда ни о чем не расспрашивал. Знал, что многие годы его жизнь связана с разведкой. Если считал необходимым, он сам чтото говорил.

Роберт знал немецкий, но проще ему было говорить по-английски. Язык я знал, поэтому проблем в общении у нас не возникало. К тому же отец попросил меня в те дни, когда Роберт никуда не уезжает, тоже оставаться дома и не ходить в школу. С тобой ему будет не так скучно, сказал отец.

Наш гость много читал, а когда заканчивал работу, охотно расспрашивал меня, как и чему учат в советских школах, что сейчас по физике проходим, что по математике, химии. Словом, обычное любопытство взрослого человека. Показал мне ряд приемов быстрого счета. Я понял, что этот человек имеет какое-то отношение к технике.

- Рассказывай обо всем, что его интересует, но сам не расспрашивай ни о чем, - говорил отец. Так мы и общались. Роберт расспрашивал - я отвечал. Отец вообще никогда не рассказывал в те годы о людях, которые становились гостями в нашем доме.

Уж не помню точно, то ли в конце сорок второго или в самом начале сорок третьего как-то за столом, помню, были Ванников, нарком боеприпасов, Устинов, нарком вооружения, зашел разговор о новом оружии. Речь шла о том, что американцы форсируют какие-то разработки, связанные с бомбой колоссальной разрушительной силы. Говорили о ядерной реакции и прочих вещах. Тогда и услышал я, что работы эти возглавляет в Америке Роберт Оппенгеймер.

Я приехал накануне из академии, где учился, от предмета разговора был далек, а когда гости разошлись, поинтересовался у отца:

- Помнишь, у нас несколько лет назад гостил Роберт...

Фамилию Оппенгеймер отец мне тогда не назвал, ответил коротко:

- Не забыл? Он приезжал к нам для того, чтобы предложить реализовать этот проект, о котором ты слышал. Сейчас работает в Америке.

- Человек, который гостил у вас до войны, приезжал в СССР нелегально?

- Думаю, да. В противном случае его бы не допустили к тем работам, которые он возглавлял впоследствии в официальном учреждении.

Я спросил тогда у отца, помогает ли он нам сейчас. Отец ответил, что теперь такой возможности нет, но и без него есть немало людей, которые нам помогают.

Из официальных источников:

Роберт Оппенгеймер. Американский физик. В 1943 - 1945 годах руководил созданием американской атомной бомбы. Впоследствии председатель Генерального консультативного комитета Комиссии по атомной энергии США, директор Института фундаментальных исследований в Принстонс. Советский энциклопедический словарь называет его противником создания водородной бомбы, обвиненным в 1953 году в нелояльности и лишенным допуска к секретным сведениям. Скончался в 1967 году в возрасте 63 лет.

Американская контрразведка не смогла доказать его сотрудничество с СССР, но такие обвинения в адрес Оппенгеймера попали даже в печать. Его отстранили от секретных работ, не дали возможности заниматься водородной бомбой. Обвинения в шпионаже в пользу русских, жена - коммунистка... Этого было вполне достаточно.

Тогда, в Москве, мы не говорили с ним о его биографии, и лишь спустя много лет я узнал, что Юлиус Роберт Оппенгеймер родился 22 апреля 1904 года в Нью-Йорке. Его отец попал в Америку из Германии еще четырнадцатилетним мальчишкой и, кажется, разбогател на торговле тканями. Его женой стала уроженка Балтиморы Элла Фридман, художница, преподавательница жи вописи. Семья обладала, к слову, довольно приличной коллекцией картин, включая полотна Ван Гога.

В этой семье и выросли Роберт и его брат Франк, тоже, кстати, ставший ученым.

Роберт с юности был разносторонне одаренным человеком. Писал стихи и даже мечтал в свое время стать поэтом, изучал физику, химию, греческий, латынь, историю...

Гарвардский университет он окончил в 1925 году всего за три года. Затем, как многие американские студенты тех лет, решил продолжить образование в Европе. Так он оказался в Кембриджском университете и начал работать в лаборатории Кавендиша под руководством Резерфорда. За глаза ученики называли великого ученого "Крокодил". Петр Капица, тоже один из его учеников, даже украсил фасад построенной для него в Кембридже лаборатории фигуркой крокодила, с известной долей остроумия объяснив это так: крокодил, мол, подобен научному прогрессу - так же перемалывает челюстями все, что попадается ему на пути, и при этом никогда не оборачивается назад...

Еще там, в Англии, Оппенгеймеру предсказали блестящую научную карьеру. Он получил степень доктора и в 1928 году возвратился в Америку. В здешних университетах к тому времени уже широко были известны его научные работы, опубликованные в Англии и Германии. Оппенгеймер избрал Калифорнийский университет в Беркли, это вблизи Сан-Франциско. Утверждают, что свой выбор он мотивировал тем, что в университетской библиотеке было превосходное собрание французской поэзии XVI-XVII века...

Как и многие другие западные ученые, Роберт Оппенгеймер долгое время оставался безразличным к политическим событиям, и лишь после прихода Гитлера к власти, когда в Германии началось притеснение интеллигенции, его отношение к политике заметно изменилось. Скажем, он открыто выступил в поддержку Испанской республики. После смерти отца в 1937 году Роберт, получивший солидное наследство, активно помогает материально антифашистам. Прокоммунистические настроения вообще были характерны для многих интеллигентов Запада.

Интерес к проблеме создания бомбы проявился у него еще в 1939 году. Он прекрасно понимал значение научных открытий, сделанных в лабораториях Европы. Уже с осени 1941 года по приглашению Нобелевского лауреата Комптона Оппенгеймер работает в специальной комиссии Национальной академии наук, занимавшейся проблемами использования атомной энергии в военных целях. Именно тогда - и советская разведка об этом своевременно сообщала в Москву - Белый дом принял решение об ассигновании больших средств на создание ядерного оружия.

В сорок втором Оппенгеймер возглавил группу теоретиков, создававших модель будущей бомбы. Этот коллектив впервые серьезно исследовал возможность высвобождения ядерной энергии в процессе синтеза легких ядер, в частности, водорода. В это же время все исследовательские работы стали вестись по единому плану, который и получил название "Манхэттенский проект". Накануне было подписано соглашение с англичанами, по которому американской армии поручалось официально организовать совместную работу английских и американских ученых-ядерщиков.

На такой централизации настаивал и сам Оппенгеймер, спешивший опередить нацистов. Он давно предлагал, чтобы были собраны в одной лаборатории ученыефизики из разных стран. Осенью сорок второго начальник "Манхэттенского проекта" генерал Гровс и предложил Оппенгеймеру возглавить такую лабораторию. Роберту было тогда 38 лет...

Впоследствии по предложению Оппенгеймера было выбрано и место для такой лаборатории - плато ЛосАламос в Нью-Мехико.

С 1942 года, когда руководители США и Великобритании сосредоточили в Америке всю работу ученыхядерщиков и начал претворяться в жизнь "Манхэттенский проект", активно заработала и служба безопасности. Насколько известно, первые неприятности, с которыми столкнулся Оппенгеймер, начались именно тогда. Принадлежность в прошлом к левым политическим организациям, а Роберт, видимо, этого не скрывал, серьезно осложнила его пребывание в секретной лаборатории. Генералу Гровсу даже доложили, что Оппенгеймера по соображениям безопасности нельзя использовать в должности руководителя Лос-Аламосской лаборатории. Гровс удовлетворился заверениями ученого на предмет того, что тот давно порвал с коммунистами и никаких связей с левыми поддерживать впредь не намерен. Вопреки желанию контрразведки, Оппенгеймера оставили в должности.

Затем, как знаете, работы по созданию бомбы активно продолжались и завершились испытанием в районе Аламогордо. В обстановке полной секретности составные части снаряда подняли на металлическую башню, установленную в пустыне, и в пять тридцать утра 16 июля сорок пятого года раздался взрыв первой в мире атомной бомбы. В августе - и это тоже широко известно - американцы бомбили Хиросиму и Нагасаки...

А в октябре Оппенгеймер ушел с поста директора Лос-Аламосской лаборатории. Водородную бомбу делал уже Эдвард Теллер, эмигрировавший в годы фашизма из Германии. Оппенгеймер же возглавлял одно время Принстонский институт перспективных исследований, позднее был председателем Консультативного комитета Комиссии по атомной энергии. В 1949 году он входил в состав комиссии, изучавшей фотоснимки верхних слоев атмосферы, доставленные американским бомбардировщиком. Интерес американцев был вызван тем, что на снимках были видны следы первого советского атомного взрыва... В конце 1953 года президент Эйзенхауэр отдал распоряжение "возвести глухую стену между Оппенгеймером и секретными сведениями". Ученому выдвинули тогда целый ряд обвинений. Его обвиняли в том, что он материально помогал коммунистам, поддерживал с ними связь, был любовником коммунистки и женился на бывшей коммунистке, принимал коммунистов на работу в Лос-Аламосскую лабораторию. Словом, все крутилось вокруг этого. Через несколько месяцев началось официальное разбирательство. Процесс продолжался три недели. Оппенгеймеру исполнилось в те дни 50 лет.

Доказать, что Оппенгеймер был советским агентом и прочее, в чем обвиняли ученого, комиссия не смогла, но решение было таким: кандидатура Оппенгеймера нежелательна на любых должностях, связанных с доступом к военным секретам. Его тут же убрали из Комиссии по атомной энергии, а когда он подал апелляцию, ее отклонили.

Комитет безопасности пришел тогда к выводу, что "Оппенгеймер не всегда поступал согласно принципам безопасности Соединенных Штатов и мог в будущем угрожать этой безопасности, он не был искренним до конца, поступки Оппенгеймера в деле создания водородной бомбы заставляют сомневаться в том, что в будущем он будет действовать так, как этого требуют интересы безопасности страны".

В 1963 году, за четыре года до смерти ученого, Комиссия по атомной энергии пересмотрела это решение. Оппенгеймеру была присуждена премия имени Энрико Ферми за особый вклад в дело овладения и использования атомной энергии, но, строго говоря, это не было полной реабилитацией ученого. Иначе сложилась судьба Эдварда Теллера.

Из официальных источников:

Эдвард Теллер. Родился в 1908 году в Будапеште в семье адвоката. Учился в Карлсруз, Мюнхене, Лейпциге. С 1934 года - в Дании у Бора, с 1935 года - в США, в университете имени Дж. Вашингтона.

В 1941 году получает приглашение работать над атомной бомбой. Покинул Лос-Аламос в результате конфликтов с Оппенгеймером. Вопреки мнению Оппенгеймера, добился после войны создания для себя новой лаборатории неподалеку от Лос-Аламоса.

Участник создания американской атомной и термоядерной бомб. По утверждению советских источников, "выступал против разоружения и разрядки международной напряженности".

Их конфликт начался в Лос-Аламосе. Оппенгеймер не препятствовал работам Теллера над термоядерной бомбой и даже освободил его от работы над атомным оружием. Впоследствии их взгляды разделились окончательно. Оппенгеймер отстаивал свою позицию, Теллер всячески настаивал на создании водородной бомбы. Он и возглавил в США эти работы. Правительство США, разумеется, поддержало Теллера.

В октябре сорок девятого Консультативный комитет под руководством Оппенгеймера рассмотрел проект создания водородной бомбы и пришел к выводу, что создание термоядерного оружия неизбежно нанесет моральный ущерб Соединенным Штатам. Эдвард Теллер и другие ученые в состав этого комитета не входили, но проект отстаивали рьяно. В начале 1950-го президент Трумэн приказал начать работы... Первая реакция атомного синтеза была осуществлена американцами на поверхности земли на островке посередине Тихого океана 1 ноября 1952 года.

Взрыв был произведен в 7 часов 14 минут. Мощность взрыва "Майка" - такое кодовое название получило взрывное устройство - достигла примерно 12 мегатонн. Местом взрыва избрали коралловый риф на атолле Эниветок. Но американский снаряд еще не являлся транспортабельным оружием - он был чрезмерно велик и его лишь предстояло уменьшить до величины бомбы.

20 августа 1953 года в советской печати было опубликовано правительственное сообщение: "На днях в Советском Союзе в испытательных целях был произведен взрыв одного из видов водородной бомбы". Правда, я об этом узнал позднее, уже после освобождения из тюрьмы...

Это была действительно термоядерная бомба. Так что американцев мы опередили.

А в 1954 году под руководством Игоря Васильевича Курчатова под Москвой была пущена первая в мире атомная электростанция. Со времени взрыва первой нашей атомной бомбы прошло всего несколько лет...

Как-то Роберт Оппенгеймер сказал: "Мы сделали работу за дьявола". Да, было создано страшное оружие, которое, к счастью, не вошло в арсенал нацистов. У Советского Союза не оставалось выбора. Даже после второй мировой войны мы не могли чувствовать себя в безопасности. Так что и атомная, и водородная бомба отнюдь не прихоть Сталина, моего отца или кого-то другого. Не создай мы первыми водородное оружие, нам оставалось бы идти вслед за американцами. В истории же создания атомной бомбы так и получилось. Нам не оставалось ничего другого, как принять вызов...

Сотрудник Токийской резидентуры КГБ, майор Станислав Левченко, приговоренный за измену Родине в августе 1981 года к расстрелу, оказавшись после побега на Западе, охотно делился своими воспоминаниями об учебе в разведшколе, располагавшейся в Подмосковье. По словам бывшего разведчика, он был "прямо-таки потрясен" впервые услышанной им от преподавателей историей советского проникновения в тайны "Манхэттенского проекта". Секреты своей ядерной программы американцам удалось полностью утаить и от немецкой, и от японской разведок. И лишь в Советский Союз информация о ходе реализации "Манхэттенского проекта" поступала бесперебойно.

Мы выиграли таким образом несколько лет, в течение которых в противном случае мы бы полностью зависели от милости Америки, - подчеркивали преподаватели разведшколы, иллюстрируя высокоэффективную работу советской разведки.

Наверное, на этом действительно классическом примере будет воспитываться еще не одно поколение разведчиков. И наверняка не только российских. Это был поистине ошеломляющий успех советских спецслужб.

Людей, помогавших тогда нам, было много. Например, Клаус Фукс. Впоследствии этот ученый вынужден был признать, что он работал на Советский Союз. Но, повторяю, это был далеко не единственный источник информации. Таких, как Фукс, были десятки...

Из официальных источников:

Клаус Фукс. По оценкам западных разведслужб, один из самых ценных советских агентов.

Родился 29 октября 1911 года в г. Рюсельхейме вблизи Дормштадта в семье известного протестантского религиозного деятеля, доктора богословия Эмиля Фукса. Его отец одним из первых священнослужителей в молодости вступил в члены Социалистической партии Германии.

В 1928 году Клаус Фукс оканчивает с медалью школу и поступает в Лейпцигский университет, где становится членом Социалистической партии. После прихода нацистов к власти находится на нелегальном положении в подполье. В июле 1933 года направляется Компартией Германии в Париж, затем в Англию.

Три года жил в доме известного промышленника, симпатизирующего СССР, Рональда Ганна. Работал в лаборатории физика Невиля Нотта в Бристольском университете. В декабре 1936 года в возрасте 25 лет защитил докторскую диссертацию. Впоследствии по рекомендации доктора Невиля Нотта продолжил работы в лаборатории профессора Макса Борна. Совместно с Борном написал в Эдинбургском университете ряд научных работ.

В мае 1940 года интернирован, как немец, и помещен в лагерь на острове Мэн, позднее вместе с другими интернированными переведен в Канаду и заключен в лагерь, расположенный в Квебеке. Возвращен в Англию по ходатайству промышленника Рональда Ганна и некоторых видных ученых в конце декабря 1940 года.

В начале 1942 года Клаус Фукс принял английское подданство и был привлечен к секретным работам, связанным с созданием ядерного оружия. Работал в группе немецкого эмигранта физика Р. Пайерлса.

По роду деятельности наблюдал за аналогичными работами, которые велись в нацистской Германии, имел постоянный допуск к совершенно секретным материалам, полученным от зарубежной агентуры Сикрет Интеллидженс Сервис (СИС), в частности, к разведданным, поступавшим на протяжении всей войны от ученого Пауля Росбауда.

С декабря 1943 года - в США, куда прибыл в составе английской миссии для участия в "Манхэттен проджект" - американской ядерной программе. С 1943 по 1946 год, вместе с группой Р. Пайерлса, Клаус Фукс работал в Лос-Аламосе у Ганса Бете, а в июне переехал в Англию, в Харуэлл, где была создана новая энергетическая установка.

Арестован в январе 1950 года. 1 марта того же года приговором лондонского суда осужден на 14 лет тюремного заключения. Освобожден досрочно 24 июня 1959 года.

В возрасте 48 лет переезжает в Восточный Берлин, где через два дня получает гражданство ГДР и должность заместителя директора Института ядерной физики. С 1972 года - член Академии наук ГДР, член ЦК СЕПГ. В 1975 году удостоен Государственной премии 1 степени, награжден орденом Карла Маркса. Скончался 28 февраля 1988 года.

"За обширную информацию, которую передавал для советских физиков Клаус Фукс, весь советский народ должен быть ему глубоко благодарен, - лишь недавно признался академик Юлий Борисович Харитон. - В СССР эта помощь, как и все, связанное с деятельностью НКВД, держалось в секрете. После освобождения Фукса в 1959 году я обращался к Д. Устинову с просьбой ходатайствовать о награждении Фукса за помощь, которую он оказал СССР. Дмитрий Федорович занимал высокие посты в государственном и партийном аппарате и внимательно следил за работами по созданию ядерного оружия. Он согласился с тем, что это следует сделать, и сказал, что попытается. Но положительного результата не получилось".

Рассказывают, несколько лет назад, когда в СССР впервые начали говорить о Клаусе Фуксе, тогдашний президент Академии наук СССР академик Анатолий Александров, возглавлявший после смерти Игоря Васильевича Курчатова Институт атомной энергии и почти 30 лет руководивший программами по разработке и сооружению ядерных реакторов различного назначения, невнятно и с видимым раздражением пробормотал: "Фукс? Что-то было, кажется... Ничего существенного...>>

Мстислав Келдыш, предшественник Александрова на посту президента Академии наук, по некоторым источникам, тоже не любил вспоминать о Клаусе Фуксе. В бывшем КГБ, надо полагать не без оснований, утверждали, что предложение органов безопасности о награждении советского агента "зарубил" именно он, мотивируя тем, что такая награда "бросит тень на советских ученых".

Достоверно известно одно: Клаус Фукс, по запоздалому признанию академика Юлия Харитона, так много сделавший для реализации советского ядерного проекта, действительно не был отмечен правительством СССР. Мало того, по свидетельству очевидцев, на траурной церемонии члена ЦК "братской" СЕПГ Клауса Фукса не было ни одного советского представителя.

Впрочем, удивляться особо не приходится. Советские власти оказались в данном случае на редкость последовательны. Еще в марте 1950 года, сразу же после вынесения приговора советскому разведчику, правительство Советского Союза поспешило откреститься от Фукса.

Из сообщения ТАСС от 8 марта 1950 года:

"Агентство Рейтер сообщило о состоявшемся на днях в Лондоне судебном процессе над английским ученым-атомщиком Фуксом, который был приговорен за нарушение государственной тайны к 14 годам тюремного заключения. Выступая на этом процессе в качестве обвинителя, генеральный прокурор Великобритании Шоукросс заявил, будто Фукс передавал атомные секреты ,,агентам Советского правительства". ТАСС уполномочен сообщить, что это заявление является грубым вымыслом, так как Фукс неизвестен Советскому правительству и никакие ,,агенты" Советского правительства не имели к Фуксу никакого отношения".

Тогда, в пятидесятом, такое заявление, как бы мы ни относились к нему с позиций сегодняшнего дня, скорей всего было оправдано хотя бы с точки зрения интересов спецслужб. Не зря ведь бывший резидент советской внешней разведки в Дании полковник Михаил Любимов как-то поделился выводом, сделанным в результате многолетней службы в Первом главном управлении КГБ: "Разведчик - профессия лицемера...>> Но чем объяснить лицемерие Советского правительства, академика Александрова и ему подобных в семидесятые, восьмидесятые годы?

В какой-то мере, допускаю, такое отношение было продиктовано не только боязнью "бросить тень на советских ученых" и официально признать несомненные заслуги в реализации советского ядерного проекта советской разведки. Как бы того ни хотелось тогдашней партийной верхушке, а неизбежно пришлось бы признать и куда более страшное для советской системы - роль преданного анафеме Лаврентия Берия, державшего в своих руках полтора десятилетия все нити советской разведки. А уж это никак не вписывалось в планы советского руководства...

Американцы считают, что Клаус Фукс помог Советскому Союзу ускорить решение атомной проблемы на срок от трех до десяти лет. По их же утверждению, информация, полученная от Фукса, позволила начать работы по созданию термоядерного оружия раньше, чем в США. Могу только сказать, что этот ученый действительно сделал немало. Вот что пишет, скажем, академик Ю. Харитон: "Информация, переданная Фуксом и другими агентами, охватывала широкий круг разделов науки и техники, необходимых для создания ядерного оружия. Например, ядерный реактор, в котором под действием мощного потока нейтронов образовывался плутоний, различные расчеты и, наконец, подробная схема первого ядерного заряда США".

Добавлю, что столь же ценную информацию передал Фукс советской разведке и о ходе работ по созданию водородной бомбы в лаборатории уже известного читателю физика-теоретика Эдварда Теллера.

По официальным данным, на сотрудничество с СССР Клаус Фукс пошел главным образом потому, что все работы по созданию ядерного оружия американцы и англичане вели в глубокой тайне от своего союзника по антигитлеровской коалиции. Ученый-антифашист "вышел" на советскую военную разведку - ГРУ - в Лондоне и стал передавать соответствующую информацию. Этой версии придерживается, например, академик Юлий Харитон. По другим данным, советская разведка установила связь с Фуксом осенью 1941 года. В принципе эта информация не очень расходится с официальной. Во всяком случае, с достаточной долей вероятности можно утверждать, что вербовка немецкого ученого-антифашиста была произведена примерно в этот период. В 1942-1943 годах Клаус Фукс активно сотрудничает с резидентурой ГРУ - Главного разведывательного управления Генерального штаба, а позднее с Первым (внешняя разведка) управлением МГБ - КГБ.

Связь с Фуксом была установлена советской военной разведкой через Урсулу Косинскую, немку по происхождению.

Из официальных источников:

Урсула Косинская. Советская разведчица. Рабочий псевдоним "Соня". С помощью радиопередатчика, установленного в ее доме неподалеку от Оксфорда, передавала в Москву информацию, поступающую от физика-атомщика Клауса Фукса. Незадолго до суда над Фуксом бежала вместе с детьми в Советский Союз. Впоследствии жила в ГДР. После объединения Германии живет в ФРГ. Не так давно 85-летняя Руфь Вернер (Урсула Косинская) заявила, что не считает себя предателем Германии и с 17-ти лет, когда стала коммунисткой, всегда действовала в соответствии со своими убеждениями. "Такие вещи делаются только по идейным соображениям", - призналась советская разведчица.

В США с Клаусом Фуксом поддерживал связь агент "Раймонд" - американский гражданин Гарри Голд. Это через него шла в Центр информация о строительстве в Окридже, штат Теннесси, диффузионного завода, научноисследовательских работах, которые проводили в годы войны английские и американские ученые-атомщики.

Возвратившись в Англию, Фукс передавал подробнейшую информацию о химическом заводе по производству плутония в Уиндскейле, атомных реакторах, планы строительства предприятий по разделению изотопов, принципиальную схему водородной бомбы. Пригодились советским ученым и сообщенные им в Москву совершенно секретные данные о результатах испытаний американских ураново-плутониевых бомб в районе атола Энивиток, сравнительный анализ работы урановых котлов с воздушным и водяным охлаждением. Кстати, 16 июня 1945 года советский агент Фукс присутствовал на испытаниях первой американской атомной бомбы...

Сотрудничество ученого-ядерщика с советской разведкой продолжалось почти до лета 1949 года. К тому времени американская контрразведка уже вела активную разработку всех, кто так или иначе был связан с реализацией "Манхэттенского проекта". В поле зрения ФБР попал и Клаус Фукс. Всплыли документы о его участии в немецком подполье после прихода нацистов к власти, доброжелательные высказывания ученого-антифашиста о Советском Союзе. Тогда же выяснилось, что в захваченных союзниками архивах гестапо Клаус числился под N 210. В случае обнаружения физика на территории СССР оккупационным властям предлагалось срочно доставить противника режима в Германию...

И сегодня в СНГ почти ничего не известно об обстоятельствах, предшествовавших аресту советского агента Фукса. Оказывается, разоблачение ученого непосредственно связано с "Веноной" (кодовое название операции по дешифровке нескольких тысяч шифрограмм советских органов безопасности). Еще в сентябре 1945 года в Оттаве сбежал шифровальщик советского посольства Игорь Гузенко. Переданная им Западу информация была связана в основном с деятельностью ГРУ в Северной Америке и с так называемым атомным шпионажем. Спустя три года блестящий лингвист и криптолог отдела безопасности американской армии Мередит Гарднер сумел проникнуть еще глубже в тайны советских шифров. В одной из шифрограмм, переданных перебежчиком Гузенко канадским властям и дешифрованных американскими специалистами, и содержалась "наводка" на Клауса Фукса и его сестру Кристель, проживавшую в Кембридже. В 1945 году не остался незамеченным приход к ней на квартиру "Раймонда" - Гарри Голда, сотрудничавшего с разведкой НКВД еще с 1936 года. Показания на связного дала некая Елизавета Бентли, а уж "Раймонд" в свою очередь дал их на Фукса...

Передачи дела в американский суд настойчиво требовали США, но англичане на это не пошли. О дальнейшей судьбе советского агента читатель уже знает.

Людей, передававших Советскому Союзу ядерные секреты, было немало. Достаточно, видимо, вспомнить хотя бы Морриса и Лону Коэн, многие годы известных американским спецслужбам как Питер и Хелен Крогер.

В свое время они входили в группу супругов Розенбергов, а последние шесть лет до ареста в 1961 году обеспечивали связь с Центром известного советского разведчика Гордона Лонгсдейла.

Из официальных источников:

Гордон Лонгсдейл. Настоящее имя Конон Трофимович Молодый. Советский разведчик. Работал в военные и послевоенные годы в нескольких странах Запада. Войну закончил в Берлине, обеспечивая связь между резидентом советской разведки в столице рейха и Центром. Передал в Москву информацию о сепаратных переговорах союзников с генералом СС Вольфом. Впоследствии оказался причастным к "атомному" шпионажу. Скончался в 1970 году в Москве в возрасте 48 лет.

По западным источникам, Моррис Коэн был завербован советской разведкой в Испании, где он сражался на стороне республиканцев. Ценнейшую информацию он передал в Москву из США, а затем из Англии.

В Великобритании супруги Коэн работали под прикрытием преуспевающих букинистов. Во время обыска, произведенного службой безопасности МИ-5 на квартире Коэнов в предместье Лондона, у советских агентов были обнаружены достаточно мощный передатчик, вмонтированный в карманный фонарик, приемное устройство, работающее в высокочастотном диапазоне, шифровальные блокноты, микроточечное считывающее устройство, магнитный железооксид, используемый при нанесении на пленку радиограмм для скоростной передачи.

Гордон Лонгсдейл (Конон Молодый) был приговорен в 1961 году к 25 годам тюремного заключения, его ближайшие помощники супруги Коэн (Питер и Хелен Крогер), связанные в свое время с Клаусом Фуксом и супругами Розенбергами, - к 20 годам тюрьмы.

Впоследствии, в 1969 году Моррис и Лона Коэн были обменены на англичанина Джеральда Брука, арестованного в Москве за распространение антисоветской пропаганды. Живут в Москве. Несколько лет назад английское телевидение в сотрудничестве с КГБ СССР сняло фильм об этих "атомных" агентах советской разведки "Странные соседи".

Пришло, наверное, время назвать и другие имена людей, в основной своей массе передававших Советскому Союзу секреты американской и английской ядерных программ абсолютно безвозмездно. Именно так поступал Клаус Фукс, отказывались от материального вознаграждения и многие другие. Зачастую это было одним из условий сотрудничества таких людей с Советским Союзом.

Впрочем, услуги некоторых советских агентов органами безопасности все же оплачивались. Дэвид Грингласс, военнослужащий американской армии, проходил службу в Лос-Аламосе, когда там работал Фукс. Гринглассу платили. Благо, было за что - информация этого агента того стоила.

Дэвид Грингласс, старший брат Этель Розенберг, как раз и сыграл роковую роль в судьбе семьи сестры. Связанный с Джулисом Розенбергом, он и сам признался в сотрудничестве с советской разведкой и заодно выдал контрразведке мужа сестры. Этель и Джулис оказались единственными советскими агентами, окончившими свой жизненный путь на электрическом стуле. Случилось это, напомним, 19 июня 1953 года в нью-йоркской тюрьме Синг Синг.

Но, как выяснилось, жив человек, работавший в свое время с Дэвидом Гринглассом. Это бывший сотрудник советского консульства в Нью-Йорке, а точнее легальной резидентуры НКВД. Нелишним, очевидно, будет и другое уточнение. В США его знали как Анатолия Яковлева. Настоящее же имя советского разведчика - Анатолий Яцков. Лишь недавно он признал, что получал информацию и от Клауса Фукса, и от супругов Розенбергов.

Из официальных источников:

Анатолий Яцков. Работал с начала 1941 года в Нью-Йорке под "крышей" советского консульства. В Соединенные Штаты прибыл как дипломат Анатолий Яковлев.

С 1943 года целиком переключился на работу по "Манхэттенскому проекту". Впоследствии возглавлял факультет разведшколы КГБ. С 1985 года в отставке.

По признанию разведчика газете "Вашингтон пост", ФБР смогло раскрыть "лишь половину или даже того меньше" агентурной сети, работавшей в США.

А раскрыты все же немногие. Сам офицер разведки, Анатолий Яцков вынужден был покинуть Соединенные Штаты после провала Розенбергов - его имя, пусть вымышленное, - даже прозвучало на суде.

Известно на Западе и другое имя. Анатолий Горский, советский разведчик, работавший в Лондоне, был связан с Дональдом Маклином, тем самым, из знаменитой "кембриджской пятерки"...

Из официальных источников:

Дональд Маклин. Член одной из самых эффективных разведывательных групп советской разведки за рубежом. В течение нескольких лет передавал в Советский Союз информацию о ходе ядерных исследований в лабораториях Запада.

Отец, сэр Дональд Маклин, адвокат, либерал, шотландец по происхождению. Возглавлял Совет по образованию в национальном правительстве Рамсела Макдональда в начале тридцатых годов.

Заинтересовался коммунистическими идеями еще до поступления в Тринити Холл-колледж. Предположительно завербован советским агентом Берджесом в 1933 году. Дипломатическую карьеру начал в министерстве иностранных дел Великобритании. С сентября 1938 года - третий секретарь английского посольства в Париже. После возвращения из Франции получил повышение в чине и должности - стал вторым секретарем - сотрудником Генерального управления МИД Великобритании. С весны 1944 года - первый секретарь посольства в Вашингтоне. Занимался вопросами сотрудничества ученых Великобритании и США в реализации ядерного проекта. С февраля 1947 года - в Смешанном политическом комитете, координировавшем англо-американо-канадскую ядерную политику.

Опасаясь угрозы ареста, бежал вместе с Гаем Берджесом в 1951 году в СССР. Только спустя пять лет. Советское правительство официально признало, что Маклин и Берджес получили убежище в Советском Союзе.

Первые годы пребывания в СССР находился на преподавательской работе в Куйбышеве, впоследствии до самой смерти работал в Институте мировой экономики и международных отношений АН СССР в Москве. Находясь в СССР, написал книгу "Внешняя политика Великобритании после Суэца".

Среди "атомных" разведчиков и еще один англичанин - Джон Кэрнкросс. В свое время он был личным секретарем лорда Хэнки, возглавлявшего Британский комитет по науке. С осени 1940 года вопросы, связанные с созданием ядерного оружия с использованием урана-235, неоднократно обсуждались на его заседаниях. Через год Хэнки стал членом созданного в Великобритании Консультативного комитета "Тьюб эллойз", плодотворно сотрудничавшего в годы войны с учеными, занятыми реализацией американской ядерной программы. Соответствующая информация о ядерных исследованиях поступала в Центр бесперебойно...

Ты еще встретишься, читатель, с Дональдом Маклином и Джоном Кэрнкроссом в главе "В лабиринтах разведки", а пока вспомним еще одного англичанина, работавшего в те годы на Советский Союз. Алан Нанн Мей, просоветски настроенный английский ученый, занимался ядерными исследованиями в Канаде с сорок второго года. На вербовку он пошел по личной инициативе. Было это почти в конце второй мировой войны.

С Меем работало ГРУ. Когда в одну из встреч агент принес секретный доклад о ядерных исследованиях, информацию о бомбе, сброшенной на Хиросиму, и образцы обогащенного урана, резидент военной разведки в Оттаве был потрясен. Впрочем, это чувство, рассказывают, за период сотрудничества с Меем полковнику ГРУ пришлось пережить еще не раз - за работу с такой агентурой разведчик получил один за другим два боевых ордена...

Вспомним и выдающегося ученого-физика, эмигранта из Италии Бруно Понтекорво. По данным Первого главного управления КГБ, ученый-ядерщик начал передавать совершенно секретную информацию о работах западных коллег в 1943 году, когда работал в монреальской англоканадской группе, занимавшейся атомными проблемами. Специалисты считают, что он, как и Клаус Фукс, внесли особый вклад в обеспечение СССР важнейшей разведывательной информацией.

Но только ли они? И в СНГ, и на Западе до сих пор немало кривотолков о физике, имевшем агентурный псевдоним "Персей". По некоторым данным, подтвержденным бывшими разведчиками, этот человек начал работать в "Манхэттенском проекте" еще за полтора месяца до приезда в США Клауса Фукса. Кто он, остается пока только гадать. Особый интерес вызывает то обстоятельство, что, по заявлению Анатолия Яцкова, советский разведчик, к счастью, жив. Этим, мол, и объясняется все остальное...

Да, драматическая история проникновения советской разведки в тайны ядерной программы Соединенных Штатов Америки или, как кто-то довольно точно заметил, "расщепления" американского атома, до сих пор полна тайн и загадок. И хотя "холодная война", кажется, позади, а участников тех далеких событий остались единицы, ни на Востоке, ни на Западе "карты" раскрывать, похоже, не спешат. Что ж, видимо, у спецслужб есть на то какие-то лишь им ведомые серьезные причины.

Сегодня уже почти никто не помнит, что у нас с союзниками существовала договоренность об обмене секретной военной и технологической информацией. Такое соглашение было подписано еще в начальный период войны. Увы... Уже летом сорок третьего Рузвельт и Черчилль на встрече в Квебеке подписали секретное соглашение о совместных работах в области ядерной энергетики. Был там один любопытный, имеющий прямое касательство к СССР пунктик - союзники договорились не посвящать в свои секреты третьи страны... Как мы уже знаем, "за бортом" атомной проблемы Советский Союз оставить не удалось - научная, политическая, военная разведка работала превосходно. После успешных испытаний первой советской атомной бомбы Игорь Васильевич Курчатов даже написал специальное письмо, в котором от имени ученых благодарил разведчиков...

Выдающиеся ученые... Выдающиеся разведчики... У каждого из них в истории создания советского ядерного щита свое, особое место. Пожалуй, лишь один человек вычеркнут из списка создателей оружия XX века. А ведь именно он, мой отец, тогда, полвека назад, оказался на острие ядерной проблемы. И что бы ни писали сегодня о бывшем председателе Специального комитета, за грандиозный проект отвечал перед страной именно он. Это в его руках был сосредоточен и колоссальный научный потенциал, и разведка. Так стоит ли переписывать прошлое?

После освобождения из тюрьмы мне, к сожалению, всего лишь дважды довелось встречаться с Игорем Васильевичем Курчатовым. Мы много говорили и о роли моего отца в создании ядерного оружия, и о том по-своему замечательном времени, когда в сложнейших условиях в беспрецедентно короткие сроки усилиями советских ученых была решена глобальная проблема. Тогда и узнал от Игоря Васильевича, как его, Бориса Львовича Ванникова и многих ученых, участвовавших вместе с моим отцом в реализации ядерного проекта, вызывали к себе Маленков и Хрущев и требовали: "Дайте показания на Берия! Партии необходимо показать его злодейскую роль".

Как и Курчатов, большинство ученых, знавших отца по совместной работе многие годы, в этом спектакле участвовать отказались, и я лишний раз убедился в честности и порядочности этих людей. Могу лишь догадываться, чего каждому из них это стоило. Но это был подвиг....

Пожалуй, единственное, в чем им пришлось уступить, так это не предаваться публичным воспоминаниям... Но с этим они вынуждены были считаться.

Прошло уже много лет, но я, повторяю, с теплотой вспоминаю ученых, работавших с отцом. Для меня важно, как ОНИ, люди, хорошо знавшие его, видевшие его в самых критических ситуациях, отзывались о нем, как добивались моего освобождения из тюрьмы, как стремились помочь... Я не мог принять от этих людей материальную помощь, потому что в самые трудные для себя времена считал это неприемлемым, но моральная поддержка, а я ее ощущал постоянно, была для меня крайне важна. Наверное, читатель меня поймет...
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован