21 декабря 2001
123

МЫ ИДЕМ ПО ВОСТОЧНОМУ САЯНУ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Григорий Федосеев.
Мы идем по Восточному Саяну


Изд: Новосибирское. Книжное издательство 1956
ОСR&Sреllсhесk: Аrсh Stаntоn (Маilаrсh@runbох.соm), 15 jun 2001




* МЫ ИДЕМ ПО ВОСТОЧНОМУ САЯНУ *


`Как прекрасна жизнь, между прочим, и потому, что человек может
путешествовать`.
И. Гончаров.

СКВОЗЬ МЁРТВЫЙ ЛЕС

Рассвет в пути. В плену завала. Мальчишка из Пензенской деревни. Ночной
ураган. В гостях у деда Родиона.
Еще была ночь. Тайгу опутывала густая тьма, но уже кричали петухи и
дымились избы. Узкая дорога змейкой обогнула Черемшанку, последний поселок
на реке Казыр, и, перевалив через сопку, скрылась в лесу. Лошади, покачивая
головами, шли дружно. Вел обоз Прокопий Днепровский. Слегка сгорбленная
широкая спина, размашистые шаги придавали его фигуре особую силу и
уверенность. Изредка, поворачивая голову и не останавливаясь, он покрикивал
на переднего коня:
-- Ну ты, Бурка, шевелись!..
Властный окрик оживлял усталых лошадей.
Днепровский, прекрасный охотник и хороший следопыт, уже много лет был
членом экспедиции. Еще в 1934 году, когда мы вели работу в Забайкалье,
скромному, трудолюбивому колхознику из поселка Харагун понравилась
экспедиционная жизнь. Он понял, что может принести пользу родине своими
знаниями природы, и остался на долгие годы с нами. Многолетний опыт развил у
Днепровского `шестое чувство`, благодаря которому он никогда не плутал в
тайге и в горах, не раз выручал нас из беды. В присутствии Прокопия все
чувствовали себя как-то увереннее, тверже.
`Этот не сдаст! Этот выручит!..` -- думали мы, глядя на него.
Сегодня первый день нашего путешествия. Настроение у всех приподнятое,
как это всегда бывает у людей, отправляющихся в далекий, давно желанный
путь. Остались позади сборы, хлопоты, друзья, театры, городская суета, а
впереди лежали лесные дебри, дикие хребты Восточного Саяна, вершины которого
уже вырисовывались на далеком горизонте. Там, в первобытной тайге, среди гор
и малоизведанных рек, мы проведем за работой все лето.
Экспедиция состояла из тринадцати человек, различных по возрасту,
характеру, силе, но все мы одинаково любили скитальческую жизнь и были
связаны одной общей целью. Мы должны были проникнуть в центральную часть
Восточного Саяна, считавшуюся тогда малоисследованной горной страной.
Природа нагромоздила тысячи препятствий на пути человека, пытающегося
проникнуть в этот сказочный, полный романтизма, край. Путь тогда преградили
бурные порожистые реки, белогорья, заваленные руинами скал, чаща
первобытного леса. Вот почему в центральную часть Восточного Саяна мало кто
заглядывал из путешественников. Много смельчаков вернулось, не завершив
маршрута, другие обошли стороной эту часть гор. Людям не суждено заглянуть и
на минуту времени вперед. Мы не знали, какие удачи, какие разочарования ждут
нас там, кто вернется и чьи могилы станут памятником человеческих дерзаний.
Имевшиеся до этого времени сведения, собранные геодезистами,
географами, геологами и натуралистами, побывавшими в различных частях
Восточного Саяна, не отличались ни полнотой, ни точностью, а в
топографическом отношении эти горы представляли собою `белое пятно`. Правда,
на всю территорию имелась карта 1 : 1.000.000 масштаба, но она была
составлена больше по рассказам бывалых людей да охотников-соболятников,
проникавших в самые отдаленные уголки гор. И только совсем незначительная
часть, главным образом, районы золотодобычи, были нанесены на ней более или
менее точно.
Конечная задача экспедиции -- создать высокоточную карту. Мы должны
проложить геодезические ряды через Восточный Саян и нанести на `белые пятна`
карт направления горных хребтов и отрогов, определить их высоты, распутать
речную сеть, проследить границы и дать общее представление об этом большом
горном районе. Для достижения цели нам придется проникнуть в места, куда,
может быть, еще не ступала нога человека.
Всю техническую работу вели Трофим Васильевич Пугачев и я. Остальные
одиннадцать человек были проводники, рабочие, охотники.
Обоз шел медленно. Со скрипом ползли по еле заметной дороге груженые
сани. Далеко за холодным, синеющим горизонтом занималась багряная зорька.
Перед нами распахивался темный лес, из глубины его доносилась утренняя
перекличка дятлов. Становилось светлее и шире. Лучами восхода посеребрились
вершины далеких гор. Появилось солнце и, не задерживаясь, тронулось
навстречу нам по глубокому небу.
Несмотря на ясное, солнечное утро, окружающая нас картина была
чрезвычайно мрачной. Мы пробирались сквозь погибший лес. Вековые пихты, еще
недавно украшавшие густозеленой хвоей равнину, стояли ободранные, засохшие.
Тяжелое впечатление производили эти мертвые великаны. У одних слетела кора,
и они, обнаженные, напоминали скелеты, у других обломались вершины, а многие
упали на землю и образовали завалы, преграждавшие путь нашему обозу.
Не было в этом лесу зверей и боровой птицы, и только изредка, нарушая
тишину, доносился крик желны, да иногда слух улавливал стон падающей лесины.
С тревожным чувством мы погружались в это обширное лесное кладбище. Путь
становился все труднее и труднее.
Правда, то, что мы видели, не являлось для нас неожиданным. Местные
промышленники рассказывали нам о мертвой тайге и причинах гибели леса.
Еще совсем недавно всхолмленную равнину, в клину слияния рек Кизира и
Казыра, покрывал хвойный лес. Он был и на хребтах, оконтуривающих долины рек
Амыла и Нички, и на отрогах, изрезанных многочисленными притоками этих рек.
Вековая тайга хранила неисчислимые богатства. Не перечесть, сколько было в
ней белки, птицы, какая масса кедровых орехов и ягод! А сколько городов,
именно городов, можно было выстроить из столетних деревьев!
Но в 1931 году в лесу вдруг появились вредители: пихтовая пяденица,
`монашенка` и непарный шелкопряд. Вредители нашли благоприятную почву для
существования и размножения.
Очевидцы-промышленники, побывавшие в то время в тайге, говорили: `И
откуда только взялась ее такая масса, негде ногою ступить, на ветках, на
коре, на земле -- всюду гусеницы. Они ползают, едят, точат`. Словно густым
туманом окутала паутина тайгу, поредела и пожелтела на деревьях хвоя. Лес
заглох. К осени тайга покрылась пятнами погибшего леса.
На следующий год вредителя появилось во много раз больше. Шел он
стеною, оставляя позади себя обреченные на смерть пихтовые деревья. За три
года погибло более миллиона гектаров первобытной тайги.
Очевидцы были поражены тогда прилетом огромного количества птиц:
кедровки, ронжи, кукши, а также появлением множества бурундуков. Эти
благородные обитатели лесов противодействовали распространению вредителя.
Птицы питались личинками бабочки пяденицы, бурундуки поедали усачей. Но
спасти лес им не удалось.
Осыпавшаяся хвоя засохших деревьев заглушила жизнь на `полу`. Растения,
которые любили тень густого леса, погибли от солнца, влажная почва высохла,
исчез моховой покров. И, как следствие исчезновения растений, вымерли
муравьи, покинули родные места рябчики, глухари, ушли в глубь гор звери, и
тайга стала мертвой.
Вредители дошли до границы пихтового леса и погибли от голода.
С тех пор прошло четыре года. С мертвых деревьев слетела кора,
обломались сучья и уже успели подгнить корни. От легкого ветра падали
великаны, заваливали обломками стволов землю, превращали равнину в
непроходимую пустыню.
Неохотно пропускала нас мертвая тайга. Путь оказался заваленным
обломками упавших деревьев. Обоз все медленнее продвигался вперед. Люди
расчищали проход, работали топорами. От губительных лучей мартовского солнца
дорога мякла, лошади чаще стали заваливаться. К четырем часам снег
окончательно расплавился, и мы вынуждены были остановиться.
Предстояла первая, долгожданная, ночевка. Забыв про усталость и голод,
мы с наслаждением принялись за устройство ночлега: расчищали поляну от
снега, валежника, таскали дрова, готовили подстилку для постелей. Людской
говор, стук топоров, грохот посуды сливались с ржанием коней. Но вот
вспыхнул большой костер, на таганах повисли котлы, все в ожидании ужина
притихли.
День заканчивался. За корявыми вершинами мертвых пихтачей багровел
закат. Темнело небо. В просветах деревьев, освещенных костром, танцевали
силуэты. После ужина лагерь угомонился. Съежившись от холода, у огня спали
люди. У возов кормились лошади. Я подсел к костру и сделал первую запись.
`25 марта. 1-й лагерь. Как и надо было ожидать, начало оказалось
ужасным. Проходы завалены погибшим лесом, толщина снега более метра. Только
благодаря усилиям всего коллектива нам удалось продвинуться на 16
километров, но добраться сегодня до Можарских озер, как намечалось, не
смогли. А ведь и люди, и лошади -- при полной силе. Что же ждет нас дальше?
Мы не должны щадить свой труд, но, чтобы не попасть впросак, не должны и
пренебрегать осторожностью. Сегодняшний день для нас серьезное
предупреждение. Но человек должен победить! Если мы не достигнем цели, на
смену нам придут другие, третьи -- они заставят Саяны покориться, открыть
свои недра и отдать неисчерпаемые богатства и силы на службу советскому
человеку.
Восточный край неба покрылся грязными тучами. Костер, развалившись на
угли, напрасно пытался отпугнуть наседавшую темноту. Дремали уставшие
лошади. Против меня сидя спал мой помощник Трофим Васильевич Пугачев. Обняв
сцепленными руками согнутые в коленках ноги и уронив голову на грудь, он
казался совсем маленьким. Его смуглое лицо еще не утратило юношеской
свежести. Если бы не борода, которую он тогда отпустил ради солидности, ему
ни за что не дать 27 лет. Я смотрел на него и не верил, что в этом
свернувшемся в маленький комочек человеке билась неугомонная, полная отваги
и дерзаний жизнь.
А кажется, совсем недавно (в 1930 году) юношей пришел он к нам за
Полярный круг, в Хибинскую тундру. Тогда мы делали первую карту апатитового
месторождения. Жили в палатках на берегу шумной речки Кукисвумчорр. Теперь
там раскинулись просторнее улицы города Кировска, а тогда был выстроен
только первый домик для экспедиции Академии наук; путейцы нащупывали трассу
будущей дороги, а геологи горячо спорили, подсчитывая запасы апатитовой
руды.
Помнится, как-то вечером, когда все спали, я сидел за работой. Это было
в конце мая, в период распутицы в тундре. Порывы холодного ветра качали
деревья. Шел дождь. Неожиданно раздвинулся вход и в образовавшееся отверстие
просунулась голова юноши.
-- Погреться можно зайти? -- произнес он тихим, почти детским голосом
и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь.
С одежды стекала вода, он весь дрожал от холода. Я молча рассматривал
его. Голову прикрывала старенькая, непомерно большая, ушанка, с узких плеч
свисал зипун, разукрашенный латками. На ногах, завернутых в онучи,
истоптанные лапти. Маленькое, круглое лицо, еще не обожженное северным
ветром, хранило застенчивость.
Незнакомец устало осмотрел внутренность палатки, снял котомку, мокрый
зипун и, подойдя к раскаленной печи, стал отогревать закоченевшее тело.
-- Ты откуда? -- не выдержал я.
-- Пензенский.
-- А как попал сюда?
-- Мать не пускала, да я уехал, охота лопарей (*Лопари -- прежнее
название народности саами) и северное сияние посмотреть.
-- Один приехал?
Он, не отвечая, вскинул на меня светлые глаза, переполненные
усталостью.
Пока я ходил в соседнюю палатку, чтобы принести ему поесть, он
свернулся у печи да так, в мокрой одежде, и уснул.
Это был Трофим Пугачев. Начитавшись книг, он с детства стремился на
Север, в глушь, в леса, которые не видя полюбил. И вот, убежав от матери, из
далекой пензенской деревни, он добрался до Хибинской тундры.
Мы зачислили его рабочим в партию. Просторы тундры, жизнь в палатках и
даже скучные горы Кукисвумчорр и Юкспарьек, окружавшие лагерь, стали дороги
парню.
Так началась жизнь Пугачева, полная борьбы, тревог и трудовых успехов.
По окончании работы в Хибинах наша геодезическая партия переехала в
Закавказье. Пугачев вернулся домой. В памяти он сохранил яркие впечатления о
северном сиянии, о тундре, о своей работе.
В тундре Пугачев видел, как только что родившийся теленок оленя
следовал за матерью по глубокому снегу и даже спал в снегу. Это удивило
юношу. Он поделился своими впечатлениями со старым саами.
-- Ты спрашиваешь, почему теленок оленя не замерзает? -- сказал житель
тундры. -- Говорят, есть на юге такая страна, где на солнце яйца птиц
пекутся, вот там как могут жить люди?
В самом деле, как живут люди в жарких странах? Это заинтересовало
любознательного юношу.
В апреле следующего года он приехал на юг, разыскал наши палатки в
далекой Муганской степи Азербайджана. Трофим хотел познакомиться со страной
жаркого солнца.
Затем у него зародилась дерзкая мысль побывать в далекой Сибири, там,
`где золото роют в горах`; на побережье Охотского моря. Желаниям не было
конца.
С тех пор прошло много лет. Жизнь Трофима Васильевича слилась
неразрывно с жизнью нашей экспедиции. Быть первым на вершине пика, бродить
бурные горные потоки, терпеливо переносить лишения, жить трудом и борьбой --
вот какими качествами отличался этот человек. В нем будто уживались два
Трофима: в лагере он скромный, застенчивый, большой шутник, всегда готовый к
услугам; в походе же беспощадный, верткий, волевой, способный удивить любого
смельчака.
Сбылась мечта полуграмотного парнишки из пензенской деревни -- он стал
путешественником! Теперь Трофим Васильевич выполняет работу инженера. Он
видел не только тундру и страну горячего солнца. За его плечами угрюмая
приохотская тайга, суровые Баргузинские гольцы, узорчатые гребни Тункинских
Альп, а впереди, как и всех нас, его ждут малоисследованные горы Восточного
Саяна.
...Шальной ветер, прорвавшийся из темных дебрей мертвого леса, вернул
меня к действительности. Окружив костер, крепко спали мои спутники. На краю
подстилки лежал Шайсран Самбуев, отбросив голые ноги на снег. Добрый и
покладистый характер бурята был хорошо известен нашим собакам Левке и Черне.
Это они вытеснили его с постели и, растянувшись на ней, мирно спали.
Я подложил в огонь недогоревшие концы дров. Треск костра разбудил
дремавшего дежурного. Он встал, громко зевнул и ушел к лошадям. Я залез в
спальный мешок и, согревшись, уснул. Но спал не долго. Внезапно в лагере
поднялась суета. Люди в панике хватали вещи и исчезали в темноте. Конюхи
отвязывали лошадей и с криком угоняли их на середину поляны.
С востока надвигались черные тучи. Они ползли, касаясь вершин деревьев.
Воздух переполнился невероятным шумом, в котором ясно слышались все
усиливающиеся удары. Я бросился к людям, но не успел сказать и слова, как
налетел ветер и деревья вдруг закачались, заскрипели, а некоторые стали с
треском падать на землю. Лошади сбились в кучу и насторожились. Все молчали,
а ветер крепчал и скоро перешел в ураган. От грохота и шума, царивших вокруг
нас, создавалось впечатление, будто между бурей и мертвым лесом происходила
последняя схватка. И, отступая, лес стонал, ломался, падал. Прошло всего
несколько минут, как мощные порывы ветра пронеслись вперед, оставляя после
себя качающуюся тайгу. И долго слышался удаляющийся треск падающих деревьев.
Мы не успели прийти в себя и достать из-под обломков леса оставшиеся у
костра вещи, как в воздухе закружились пушинки снега. Они падали медленно,
но все гуще и гуще.
К утру на небе не осталось ни одного облачка. Медленно появилось
солнце, освещая безрадостную картину мертвой тайги. Выпавший снег прикрыл
следы ночного урагана.
Мы тронулись в путь. Под ногами похрустывал скованный ночным морозом
снег. Лошади, вытянувшись гуськом, шли навстречу наступающему дню, и снова
мы услышали ободряющий голос Днепровского:
-- Ну ты, Бурка, шевелись!
К полдню дорога снова размякла. Бедные лошади! Сколько мучений принес
им этот день. Они беспрерывно проваливались в глубокий снег, то и дело
приходилось вытаскивать их и переносить на себе вещи и сани. Можно
представить себе нашу радость, когда еще задолго до захода солнца мы увидели
ледяную гладь Можарского озера! На противоположной стороне, там, где протока
соединяет два смежных водоема, показалась струйка дыма. Это была Можарская
рыбацкая заимка. Лошади, выйдя на лед, прибавили шагу, и скоро послышался
лай собак.
Нас встретил рослый старик с густой седой бородой. Он подошел к
переднему коню, отстегнул повод и стал распрягать.
-- Вот и к нам люди заглянули, -- заговорил он, когда распряженные
лошади стояли у забора. -- Добро пожаловать, человеку всегда рады! --
Здороваясь, он поочередно подавал нам свою большую руку.
Дед Родион был рыбаком в Черемшанском колхозе.
Люди расположились в поставленных на берегу палатках, а вещи сложили
под навес, где хранились рыбацкие снасти.
Хозяин предложил мне и Трофиму Васильевичу поселиться в избе. Это было
старое зимовье, стоявшее на пригорке у самого обрыва. Когда мы вошли -- уже
вечерело. Тусклый свет, падающий из маленького окна, слабо освещал
внутренность помещения. Зимовье разделено дощатой стеной на кухню и горницу.
В первой стоял верстак, висели сети, починкой которых занимались жена и дочь
рыбака. Горница содержалась в такой чистоте, будто в ней никто и не жил.
Пол, столы, подоконники зимовья добела выскоблены, как это принято в Сибири.
Все остальное носило отпечаток заботливой хозяйской руки.
Через полчаса горница была завалена чемоданами, свертками постелей и
различными дорожными вещами. Нам предстояло прожить на зимовье несколько
дней, перепаковать груз, приспособив его к дальнейшему пути, и обследовать
район, прилегающий к Можарскому озеру.
Хозяйка подала ужин: на большой сковородке сочные, изжаренные на масле
с луком, свежие сиги. Не обошлось без стопки водки -- с дороги положено!
Сиг, как известно, рыба вкусная, а тут еще и приготовлен он был
замечательно, по-таежному. Старик повеселел, стал разговорчивее, а хозяйка,
видя, что ужин может затянуться, налаживала вторую сковородку рыбы.

ШТУРМ ПЕРВОЙ ВЕРШИНЫ

С нартами по тайге. Попытка выйти на вершину Козя. Обвал, Сон под
кедром. Черня -- верный друг Зудов делает надью. Белка предвещает погоду.
Открылся Восточный Саян, Встреча с Павлом Назаровичем. Утро на глухарином
току.
Под тенью вековых пихтачей дремало Можарское озеро. Природе угодно было
образовать его у подножья Саянских гор на самой границе с равниной. Оно
состояло из трех водоемов, как близнецы, похожих друг на друга, и
соединенных между собой неширокими протоками. Величавый голец Козя, круто
спадая к озеру, питал его бесчисленными ручьями. Они зарождались по узким
щелям гольца у снежных лавин и надувов и, переливаясь по камням, с шумом
бежали все лето. А сам голец, неподвижный, как страж, веками стоит у
Можарского озера, охраняя его от восточных ветров и снежных буранов. На
крутом берегу, там, где протока соединяет два южных водоема озера, с давних
лет приютилась заимка из нескольких избушек, старых, сгорбленных и
почерневших от времени. Жители заимки, колхозники-рыбаки, лето и зиму ловили
на озере сигов, щук и окуней, осенью добывали кедровые орехи, весною
занимались птичьим промыслом. Много в это время сбивается на озерах
перелетных птиц.
Малоезженная дорога, по которой мы добрались до Можарской заимки, у
озер кончается. Дальше, на сотни километров мы должны были сами прокладывать
себе проход, вначале через мертвую тайгу, а дальше сквозь дебри первобытного
леса, по диким ущельям и белогорьям. Первая задача -- перебросить весь груз
на реку Кизир, которая должна была служить нам главной магистралью для
захода в центр Восточного Саяна. Но путь до реки завален глубоким снегом и
переплетен буреломом, через который лошадям ни за что не пройти, даже без
вьюков. Они пойдут на Кизир позже, когда растает снег и можно будет
прорубить тропу. Груз же до реки мы должны были перебросить на нартах не
иначе, как запрягшись в них сами. Другого выхода не было.
С утра Пугачев с товарищами приступил к поделке нарт. Они должны были
перепаковать весь груз, приспособив его для переброски на узких нартах.
Заимка оживилась людским говором да стуком топоров. Нужно было торопиться и
до распутицы перебраться на реку.
Я с Днепровским и Лебедевым приступили к обследованию района озер и
прилегающей к ним низины. На лыжах, с котомками за плечами, мы несколько
дней бродили по мертвой тайге, сплошь покрывающей низину. Какая неизгладимая
печаль лежала на погибших деревьях. Но жизнь уже делала робкую попытку
изменить своим пробуждением мертвый пейзаж: кое-где сквозь завал пробивалась
тонкая поросль лиственничного леса, пришедшего на смену хвойной тайге.
Помимо трех Можарских водоемов здесь расположена большая группа озер.
Самое крупное из них озеро Тиберкуль, значительно меньше Спасское,
Семеновское, Варлаама озеро, Малый Тиберкуль и множество безымянных озерцов.
Нижняя часть озер окружена плоскими горами, покрытыми мертвым пихтовым
лесом, и только вдоль берегов водоемов узкой полоской зеленели кедры да ели.
Северная же группа озер расположена по заболоченной, малопроходимой
всхолмленной низине.
По мнению геологов, вся эта группа крупных и мелких озер -- ледникового
происхождения. Большая часть из них образовалась в результате выпахивания
ледником довольно глубоких впадин и подпруживания их моренами. Следы
действия ледников, некогда сползавших с западных склонов гольца Козя, хорошо
сохранились на озере Тиберкуль в виде обточенных валунов и торчащих на
поверхности водоема `бараньих лбов` отшлифованных скал.
Вернувшись через несколько дней с обследования, мы застали своих
товарищей готовыми идти дальше. Но прежде чем покинуть заимку, нужно было
построить геодезический пункт на вершине гольца Козя. Днепровский с
Кудрявцевым отправятся на поиски прохода к Кизиру, а остальные пойдут со
мною на голец.
Итак, мы покидали избушку гостеприимного рыбака.
Нарты загружены цементом, песком, железом, продуктами, снаряжением.
Светало Яснее вырисовывались контуры гор границы леса и очертание водоемов.
Словно выточенный из белого мрамора, за озером виднелся голец Козя. Его
тупая вершина поднялась в небе, заслоняя собою свет наступающего дня.
Караван тронулся в путь. Груженые нарты легко сползали по
отполированной поверхности озера. Теперь наше шествие представляло довольно
странное зрелище. Часть людей была впряжена в длинные узкие сани, а другие
помогали, подталкивали их сзади. Вытянувшись гуськом, мы перешли озера и
углубились в лес. Впереди, радуясь теплому дню, бежали собаки -- Левка и
Черня.
В тайге от солнца размяк снег. Хрустнула под лыжами настывшая за ночь
корка -- наст. Глубоко врезались в плечи лямки. Нарты стали проваливаться,
мы шли все медленнее.
К десяти часам подошли к Тагасуку. Река уже очистилась ото льда, и ее
русло было заполнено мутной водою. Нечего было и думать перейти ее вброд. Мы
дружно взялись за топоры. С грохотом стали валиться на воду высокие кедры.
Немало их унесло течением, пока нам удалось, наконец, наладить переправу.
Миновал полдень, когда мы снова впряглись в нарты, но не прошли и
полкилометра, как попали в бурелом. Пришлось делать обходы, лавируя между
деревьями, валявшимися всюду с вывернутыми корнями. Иногда мы попадали в
такую чащу, где каждый метр пути приходилось расчищать топором. А тут, как
на грех, нарты стали еще больше грузнуть в размякшем снегу, цепляться за
сучья упавших деревьев и ломаться. Вытаскивая нарты, мы рвали лямки, падали
сами и скоро выбились из сил. А конца бурелому не видно! Самым разумным было
-- остановиться на ночевку и произвести разведку, но поблизости не было
подходящего места. Вокруг нас лежал сплошным завалом мертвый лес, поросший
пихтовой чащей. Мы продолжали медленно идти, надеясь, что вот-вот бурелом
кончится, но только вечером вырвались из его плена.
Как только люди увидели группу зеленых деревьев, сиротливо стоящих
среди сухостойного леса, сразу свернули к ним.
Все принялись таскать дрова, готовить хвою для постелей, и скоро на
расчищенной от снега поляне затрещал костер. Пока варили суп, успели
высушиться. Ужинали недолго и через час, прижавшись друг к другу, уснули. Но
отдохнуть не удалось.
Те, кому приходилось, путешествуя по тайге, коротать ночи у костра,
знают, что не у всякого костра можно Уснуть. Из всех пород леса пихтовые
дрова пользуются самой плохой славой. В ту памятную ночь мы вынуждены были
жечь именно пихту, за неимением других дров. Люди, боясь спалить одежду,
ложились поодаль от костра. Но холод заставлял их придвигаться ближе к огню.
Искры дождем осыпали спящих. Они то и дело вскакивали, чтобы затушить
загоревшуюся от искры фуфайку, брюки или постель. Пришлось назначить
дежурного, но времени для сна оставалось немного. Вот уже повар Алексей
Лазарев загремел посудой. Это была верная примета наступающего утра.
Медленно багровел восток. Меркли звезды. На деревьях, окружавших бивак,
на нартах, на постелях лежал густой серебристый иней. В величественном покое
и тишине всходило солнце. Алмазным блеском вспыхивал снег. Где-то
далеко-далеко одиноко токовал глухарь.
Бросив на месте ночевки нарты и нагрузившись котомками, мы сразу после
завтрака покинули табор.
Путь наш начался с подъема на первый отрог гольца. Склоны отрога также
были завалены упавшим лесом. Впереди неторопливым шагом шел на подъем Михаил
Бурмакин. Этот невысокий, коренастый человек обладал огромной силой. Его
голова почти вросла в широкие плечи. Длинные руки с сильными кистями и
крепкие ноги не знали усталости.
Он пришел к нам из приангарской тайги.
Бурмакин отличался большой любознательностью, честностью и удивительной
простотой.
Сейчас он не проявлял ни малейших признаков утомления. Под его
собственной тяжестью и тридцатикилограммовым грузом, который он нес на
спине, лыжи выгибались лучком, глубоко вязли в снег. Следом, уже по готовой,
хорошо спрессованной лыжне, шел весь отряд.
А подъем становился чем дальше, тем круче. Правда, выбравшись на
вершину отрога, мы сторицею были вознаграждены: перед нами расстилалась
зеленая, живая тайга. Погибший лес остался позади.
Как же обрадовались мы этой перемене! Пространство, лежащее между нами
и вершиной гольца, покрывало кедровое редколесье, мелкое и корявое. Но в нем
была жизнь! В воздухе улавливался запах хвои.
У первых деревьев мы сели отдохнуть. Одни сейчас же принялись чинить
лыжи, другие переобувались, а курящие достали кисеты и медленно крутили
цыгарки. Вдруг мы услышали крик кедровки и насторожились. Каким приятным
показался нам ее голос после длительного безмолвия. Признаться, тогда
кедровка сошла у нас за певчую птицу, так соскучились мы о звуках в мертвой
тайге. Даже повар Алексей, предпочитавший любой песне сопение своей трубки,
и тот снял шапку и прислушался.
-- Да-а-ак, да-а-ак, да-а-ак! -- не умолкала кедровка.
-- Эх ты, птаха-куропаха! -- не выдержал Алексей. -- Ишь что
выделывает!
А кедровка вовсе не собиралась ничего `выделывать` и твердила свое
однообразное:
-- Да-а-ак, да-а-ак, да-а-ак...
Такова уж ее песня.
После короткого перерыва двинулись дальше и в два часа дня были под
вершиной гольца. На границе леса лагерем расположились у трех кедров,
выделявшихся своей высотой. Люди, освободившись от тяжелых поняжек,
расселись на снегу.
Нас окружал обычный зимний пейзаж. Внизу виднелись чаши стылых озер.
Мертвую тайгу пронизывали стрелы заледеневших ключей, убегавших в синь
далекого горизонта. Снежный покров равнины грязнили пятна проталин и
отогретых болот. Если там, внизу весна уже порвала зимний покров, то по
отрогам гор лежал нетронутый снег. Апрельское солнце еще бессильно было
пробудить природу от долгого сна. Но теплый южный ветер уже трубил по щелям
и дуплам старых кедрачей о приближающемся переломе.
Пугачев, Лебедев, Самбуев и я остались под гольцом организовывать
лагерь, а остальные спустились к нартам, чтобы утром вернуться к нам с
грузом. До заката солнца времени оставалось много. Мы поручили Самбуеву
наготовить дров и сварить ужин, а сами решили сделать пробное восхождение на
голец Козя.
Покидая стоянку, я заметил далеко на севере над гольцом Чебулак тонкую
полоску мутного тумана. Но разве могла она вызвать подозрение, когда вокруг
нас царила тишина и небо было чистое, почти бирюзового цвета. Не подумав,
что погода может измениться, мы покинули лагерь. Черня увязался с нами.
От лагеря метров через двести начинался крутой подъем. Двухметровой
толщей снег покрывал склоны гольца. Верхний слой был так спрессован ветрами,
что мы легко передвигались без лыж. Но чем ближе к шапке гольца, тем круче
становился подъем. Приходилось выбивать ступеньки и по ним взбираться
наверх. Оставалось уже совсем немного до цели, когда на нашем пути выросли
гигантские ступени надувного снега.
Мы разошлись в разные стороны искать проход. Лебедев и Пугачев свернули
влево, намереваясь достигнуть вершины гольца по кромке, за которой виднелся
глубокий цирк, а я снежными карнизами ушел вправо.
Около часа я лазил у вершины, и все безрезультатно, прохода не было.
Размышляя, что делать дальше, я заглянул вниз -- и поразился. Ни тайги, ни
отрогов не видно. Туман, как огромное море, хлынувшее вдруг из ущелий гор,
затопил все земные контуры. Темными островками торчали лишь вершины гор. Это
было необычайное зрелище! Мне казалось, что мы остались одни, отрезанные от
мира, что не существует больше ни нашего лагеря с Самбуевым, ни Можарского
озера, ни Саяна. Все сметено белесоватым морем тумана.
Я испытывал неприятное состояние одиночества, оторванности.
Неожиданно на северном горизонте появились черные тучи. Они теснились
над макушками гольцов, как бы ожидая сигнала, чтобы рвануться вперед.
Потускневшее солнце, окаймленное оранжевым кругом, краем своим уже касалось
горизонта.
Погода вдруг изменилась. Налетел ветер и яростно набросился на лежащий
внизу туман. Всколыхнулось серое море. Оторванные клочья тумана вздымались
высоко и там исчезали, растерзанные ветром. Зашевелились северные тучи и,
хмурясь, заволокли небо.
Приближался буран. Нужно было немедленно возвращаться. Я начал
спускаться вниз, но не своим следом, как следовало бы, а напрямик. Скоро
снежный скат оборвался, и я оказался у края крутого откоса. Идти дальше по
откосу казалось опасным, тем более, что не было видно, что же пряталось там,
внизу, за туманом. А ветер крепчал. Холод все настойчивее проникал под
одежду, стыло вспотевшее тело. Нужно было торопиться. Я шагнул вперед, но,
поскользнувшись, сорвался с твердой поверхности надува и покатился вниз. С
трудом задержался на небольшом выступе, стряхнул с себя снег и. осмотрелся.
За выступом отвесной стеной уходил в туман снежный обрыв. Справа и
слева чуть виднелись рубцы обнаженных скал, круто спадавших в черную бездну.
Куда идти? И тут только я понял, что попал впросак. А время бежало. Уже
окончательно стемнело. Пошел снег. Разыгрался буран. Все вокруг меня
взбудоражилось, завертелось, взревело. Но самым страшным был холод. Он
сковывал руки и ноги. Нужно было двигаться, чтобы хоть немного согреться.
Оставался один выход -- вернуться на верх гольца и спуститься в лагерь своим
следом. Я стал взбираться обратно по откосу. Ногам не на что было опереться,
руки, впиваясь пальцами в крепкий снег, не в силах были удерживать тело. Я
падал, карабкался, снова скатывался вниз, пока не выбился из сил.
А погода свирепела. Тревожные мысли не покидали меня.
И все-таки что же делать? Холод добрался до вспотевшего тела. Начинался
озноб. Я пошел к краю площадки. В темноте не видно было даже кисти вытянутой
руки. Мне ничего не оставалось, как прыгать с обрыва. Натягиваю на голову
поплотнее шапку-ушанку, застегиваю телогрейку. Я хотел сделать последнее
движение, чтобы оторваться от бровки этой маленькой площадки, как снег подо
мною сдвинулся, пополз и, набирая скорость, потянул меня в пропасть.
`Обвал!` -- мелькнуло в голове. Меня то бросало вперед, то с головой
зарывало в снег. Я потерял сознание и не знаю, сколько времени был в
забытьи.
Когда же пришел в себя, то оказалось, что я лежу в глубоком снегу.
Стоило больших усилий выбраться наверх. Вокруг громоздились глыбы снега,
скатившегося вместе со мною с гольца. Я, не задумываясь, шагнул вперед. Ноги
с трудом передвигались. Тело коченело; казалось, что кровь стынет в жилах от
холода. Я уже не чувствовал носа и щек -- они омертвели. Странно стучали
пальцы рук, будто на них не было мяса. Мысли обрывались. Наступило состояние
безразличия. Не хотелось ни думать, ни двигаться. Каждый бугорок манил
прилечь, и стоило больших усилий не поддаться соблазну.
`Неужели конец?!` -- мелькнуло в голове. Напрягаю силы, с трудом
передвигаю онемевшие ноги по глубокому снегу.
Ветер, злой и холодный, бросает в лицо заледеневшие крупинки снега.
Одежда застыла коробом. Пытался засунуть руки в карманы, но не смог. Где-то
на грани еще билась жизнь, поддерживая во мне волю к сопротивлению.
С большим усилием я сделал еще несколько шагов вперед и... увидел
раскидистый кедр. Он неожиданно вырос передо мною, чтобы укрыть от непогоды.
Я раздвинул густую хвою и присел на мягкий мех. Сразу стало теплее: оттого
ли, что тело действительно согрелось, или оттого, что оно окончательно
онемело. Я плотнее прижимаюсь к корявому стволу кедра. Запускаю под кору
руки -- а там оказалась пустота. Пролажу туда сам. Внутри светло, просторно,
ни ветра, ни холода. Приятная истома овладевает мною...
Прошло, видимо, несколько минут, как послышался шорох. Потом что-то
теплое коснулось моего лица. Я открыл глаза и поразился: возле меня стоял
Черня, никакого кедра поблизости не было. Я лежал под сугробом,
полузасыпанный снегом. Темная ночь, снежное поле, да не в меру разгулявшийся
буран -- вот и все, что окружало меня. С трудом поднялся. Память вернула
меня к действительности. Вспомнил все, что произошло, и стало страшно.
Появилось желание бороться, жить. Я попытался схватить Черню, но руки не
повиновались, пальцы не шевелились.
-- Черня, милый Черня!.. -- твердил я.
Собака разыскала меня по следу.
Умное животное, будто понимая мое бессилие, не стало дожидаться и
направилось вниз. Я шел следом, снова теряя силы, спотыкаясь и падая.
У кромки леса послышались выстрелы, а затем и крик. Это товарищи,
обеспокоенные моим отсутствием, подавали сигналы.
В лагере не было костра, что крайне меня удивило. Пугачев и Лебедев без
приключений вернулись на стоянку своим следом. Увидев меня, они вдруг
забеспокоились и, не расспрашивая, стащили всю одежду, уложили на бурку и
растерли снегом руки, ноги, лицо. Терли крепко, не жалея сил, пока не
зашевелились пальцы на ногах и руках.
Через двадцать минут я уже лежал` в спальном мешке. Выпитые сто граммов
спирта живительной влагой разлились по организму, сильнее забилось сердце,
стало тепло, и я погрузился в сладостный сон.
Проснувшись утром, я прежде всего ощупал лицо -- оно зашершавело и
сильно горело. Спальный мешок занесло снегом. В лагере попрежнему не было
костра. Буран, не переставая, играл над гольцом. Три большие ямы, выжженные
в снегу, свидетельствовали о том, что люди вели долгую борьбу за огонь, но
им так и не удалось удержать его на поверхности двухметрового снега.
Разгораясь, костер неизменно уходил вниз и гас, оставляя людей во власти
холода. Чего только не делали мои спутники! Они забивали яму сырым лесом,
сооружали поверх снега настил из толстых бревен и на них разводили костер,
но все тщетно. Им ничего не оставалось, как взяться за топоры и заняться
рубкой леса, чтобы согреться.
Я же не мог ничего делать -- болели руки и ноги. Тогда мои товарищи
решили везти меня на лыжах и ниже, под скалой или в более защищенном уголке
леса, остановиться. Три широкие камусные лыжи уже были связаны, оставалось
только переложить меня на них и тронуться в путь. Вдруг Черня и Левка
поднялись со своих лежбищ и, насторожив уши, стали подозрительно
посматривать вниз.
Потом они бросились вперед и исчезли в тумане.
-- Однако кто-то есть, -- сказал Самбуев, обращаясь ко всем. -- Даром
его ходи по холоду не будет.
И действительно, не прошло и нескольких минут, как из тумана показалась
заиндевевшая фигура старика. Будто привидение, появился перед нами настоящий
дед Мороз с длинной обледенелой бородой.
-- Да ведь это Зудов! -- крикнул Пугачев, и все мы обрадовались.
Действительно, это был наш проводник Павел Назарович Зудов, известный
саянский промышленник из поселка Можарка. Он был назначен к нам Ольховским
райисполкомом, но задержался дома со сборами и сдачей колхозных жеребцов, за
которыми ухаживал и о которых потом тосковал в течение всего нашего
путешествия. За стариком показались рабочий Курсинов и повар Алексей
Лазарев, тащившие тяжелые поняжки. Остальные товарищи шли где-то сзади.
Зудов приблизился к моей постели и очень удивился, увидев черное, уже
покрывшееся струпьями мое лицо. Затем он долго рассматривал ямы, выжженные в
снегу, сваленный лес и качал головою.
-- Чудно, ведь в такую стужу и пропасть недолго! -- процедил старик
сквозь смерзшиеся усы. -- Кто же, -- продолжал он, -- кладет костер на таком
снегу?
Он сбросил с плеч ношу и стал торопить всех.
Через несколько минут люди с топорами ушли и скоро принесли два толстых
сухих бревна. Одно из них положили рядом со мной на снег и по концам его, с
верхней стороны вбили по шпонке. На шпонки положили второе бревно так, что
между ними образовалась щель в два пальца. Пока закрепляли сложенные бревна,
Зудов заполнил щель сухими щепками и поджег их.
Огонь разгорался быстро, и по мере того как сильнее обугливались
бревна, тепла излучалось все больше. Надья (так называют промысловики это
примитивное сооружение) горела не пламенем, а ровным жаром. Как мы были
благодарны старику, когда почувствовали, наконец, настоящее тепло! Через
полчаса Пугачев, Самбуев и Лебедев уже спали под защитой огня.
Итак, попытка выйти на вершину гольца Козя закончилась неудачей.
Два дня еще гуляла непогода по Саяну, и только на третий, 15 апреля,
ветер начал сдавать и туман заметно поредел. Мы безотлучно находились в
лагере. Две большие надьи спасали от холода. Я все еще лежал в спальном
мешке. Заметно наступило улучшение, опала опухоль на руках и ногах, стихла
боль, только лицо покрывала грубая чешуя да тело болело, как от тяжелых
побоев.
Лебедев решил, не ожидая полного перелома погоды, подняться на вершину
Козя. Когда он, теряясь в тумане, шел на подъем, я долго смотрел ему вслед и
думал: `Вот неугомонный человек! Что значит любить свое дело! Ведь он

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован