21 декабря 2001
110

НА ВОСТОК ОТ ЭДЕМА



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Джон Стейнбек.
На Восток От Эдема


Перевод: А. Михалев - главы 1-18;
О. Сорока - главы 19-33;
Г. Злобин - главы 34-55.
ОСR: Максим Бычков




* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Долина Салинас-Валли находится в северной Калифорнии. Лежит она между
двумя цепями гор, и река Салинас, прежде чем влить свои воды в залив
Монтерей, долго вьется и петляет по этой длинной и узкой полосе земли.
Я помню, какие названия носили здесь в пору моего детства травы и
прятавшиеся среди них цветы. Помню, где водились лягушки; когда просыпались
летом птицы; как пахли деревья и времена года, помню здешних людей, их лица,
походку и даже запах. Память хранит множество запахов.
Я помню, как легко и радостно устремлялись ввысь горы Габилан к востоку
от долины: солнечные, ласковые, они словно звали скорее забраться на их
теплые склоны, тебя тянуло туда, как на колени к маме. Горы Габилан манили,
их бурая трава сулила заботу и нежность. А западные горы Санта-Лусия,
отгораживающие долину от океана, стояли на фоне неба темной угрюмой грядой -
эти горы были неприветливые, грозные. То, что лежало на запад, вселяло в
меня страх, зато я горячо любил все, что простиралось на восток. Объяснить
такую странную предвзятость могу, пожалуй, лишь тем, что утро спускалось в
долину с пиков Габилан, а ночь наползала с уступов Санта-Лусии. Я видел, где
день рождается и где умирает - может быть, отсюда и разное отношение к двум
горным хребтам.
С обеих сторон долины в реку стекали из каньонов ручьи, В дождливые
годы они превращались зимой в быстрые полноводные потоки, и река до того
раздувалась, что порой, не умещаясь в берегах, гневно вскипала и принималась
бушевать - ярость ее тогда бывала сокрушительной. Река обгрызала края усадеб
и заливала поля; она опрокидывала дома, сараи, и они уплывали прочь, кренясь
и подрагивая на волнах. Она ловила в свою западню коров, свиней, овец,
топила их в мутной коричневой воде и уносила в океан. А потом, на исходе
весны, река съеживалась, и проступали песчаные берега. Летом же река
исчезала вовсе. Лишь кое-где под высокими откосами на месте глубоких
водоворотов оставались лужи. Вновь вырастали трава и камыши, распрямлялись
ивы, присыпанные мусором отступившего паводка. Настоящей рекой Салинас бывал
всего несколько месяцев в году. Летнее солнце загоняло его под землю. Да,
река у нас была не из лучших, но другой-то не было, и потому мы все равно ею
хвастались - вон как бесится в дождливые зимы, а уж как пересыхает в сухое
лето! Ведь что у тебя есть, тем и хвастаешься. И, может быть, чем меньше у
тебя чего-нибудь, тем больше желание похвастаться.
В той своей части, что ниже предгорий, долина совсем ровная и плоская,
потому что прежде здесь было дно морского залива. Устье Салинаса возле
Мосс-Лендинга много веков назад было входом в лагуну, далеко вдававшуюся в
сушу. Мой отец как-то раз взялся бурить колодец почти в самом центре долины.
Бур прошел сквозь чернозем, сквозь гравий, а потом начался белый морской
песок, в котором было множество ракушек и попадались даже кусочки китового
уса. Слой песка уходил в глубину на двадцать футов, за ним снова пошел
чернозем, и вдруг бур уткнулся в красную древесину, в обломок неподвластной
времени и гниению калифорнийской секвойи. Должно быть, прежде чем стать
заливом, долина была лесом. И все эти превращения произошли прямо у нас под
ногами. По ночам мне иногда чудилось, будто я слышу гул моря, а сквозь него-
шум леса, того леса, что был здесь еще раньше, чем залив.
Долину покрывал толстый плодородный слой почвы. Достаточно было одной
богатой дождями зимы, и земля взрывалась травами и цветами. Весенние цветы в
такие годы были неправдоподобно красивы. Всю долину и холмы предгорий
устилали ковры из люпинов и маков. Когда-то одна женщина объяснила мне, что,
если добавить в букет несколько белых цветов, соседние цветы покажутся ярче,
их краски станут определеннее. У синего люпина каждый лепесток оторочен
белым, и оттого поля люпинов - это такая синь, что невозможно себе
представить. Среди этого синего моря брызгами рассыпались островки
калифорнийских маков. Маки тоже обжигали глаз яростью: и не оранжевые, и не
красные... такой цвет, наверно, был бы у сливок, снятых с чистого золота,
будь оно жидкостью, наделенной свойствами молока. Отцветая, маки и люпины
сменялись дикой горчицей, и ее стебли высоко вытягивались вверх. Когда мой
дед только обосновался в долине, горчица здесь вырастала такой высокой, что
по плечи скрывала всадника на лошади. Предгорья пестрели лютиками,
мать-и-мачехой, анютиными глазками. А еще позже на холмах выступали красные
и оранжевые пятна пушистой ястребинки. Все эти цветы не боялись солнца и
росли на открытых местах.
А под виргинскими дубами, прячась от света, курчавился в тени приятно
пахнувший венерин волос, над водой с мшистых берегов свешивались перья
пышных папоротников и золотарник. Еще в долине росли светлые колокольчики:
кремовые, похожие на крохотные фонарики, хрупкие и стыдливые, они
встречались очень редко, и в них было столько волшебства, что, найдя такое
чудо, ребенок радовался и гордился целый день.
В июне, вызрев, травы темнели, и холмы становились коричневыми, вернее
даже не коричневыми, а то ли золотыми, то ли шафрановыми, то ли красными -
этот цвет не опишешь. И до следующего сезона дождей земля сохла, а бег
ручьев замирал. На ровном ложе долины появлялись трещины. Салинас мелел и
хоронился под песком. По долине, подхватывая с земли пыль и травинки, гулял
ветер: чем дальше он продвигался на юг, тем дул крепче и злее. Вечером он
стихал. Ветер этот был колючий и резкий, а пыль, которую он нес, въедалась в
кожу, от нее саднило глаза. Выходя в поля, люди надевали защитные очки и
обвязывали лицо носовыми платками.
Верхний, пахотный слой земли был в долине глубокий и жирный, а холмы
предгорий покрывала лишь тонкая корочка почвы, еле вмещавшая в себя короткие
корни трав, и чем выше ты поднимался в горы, тем эта корочка становилась
тоньше, тем чаще торчали из нее камни, а потом полоса растительности
обрывалась и оставался только сухой кремнистый гравий, ослепительно
сверкавший на солнце.
Я рассказал, какими бывали благодатные годы, когда дожди приносили воду
в избытке. Но случались и годы засушливые, повергавшие жителей долины в
ужас. У череды дождливых и засушливых годов был свой тридцатилетний цикл.
Пять-шесть лет подряд дождей шло вдоволь, то были изобильные годы - осадков
выпадало от девятнадцати до двадцати пяти дюймов, и земля шумела травой. По-
том шесть-семь лет уровень осадков колебался от двенадцати до шестнадцати
дюймов, и людям жилось тоже неплохо. А потом приходили сухие годы, когда
осадков набиралось всего семь-восемь дюймов. Почва пересыхала, травы,
вызревая, оставались чахлой порослью, долину обезображивали широкие
уродливые проплешины. Кора на дубах походила на струпья, полынь вырастала
серой. Земля трескалась, ручьи высыхали, скотина вяло тыкалась носом в сухие
кусты. И вот тогда-то земледельцы и скотоводы преисполнялись ненависти к
долине. Коровы тощали, а то и просто дохли с голоду. Самую обычную питьевую
воду надо было возить на фермы издалека, в бочках. Некоторые семьи за гроши
продавали свои участки и перебирались в другие края. В засуху люди неизменно
забывали об изобильных годах, а когда дождей хватало, напрочь выкидывали из
памяти годы засушливые. Так уж повелось.

2

Вот какая была она, эта вытянувшаяся меж гор долина Салинас-Валли. Что
до ее прошлого, то оно ничем не отличалось от истории всей Калифорнии.
Сначала были индейцы - примитивный народец, ни тебе предприимчивости, ни
изобретательности, ни культуры,- кормились разными там червяками,
кузнечиками, улитками и были до того ленивы, что не занимались ни охотой, ни
рыболовством. Что с эемли подбирали, то и ели, ничего не сеяли и не сажали.
Муку толкли из горьких желудей. Даже войны у них были не войны, а какое-то
занудство с плясками.
Потом сюда стали засылать свои экспедиции жесткие, сухие испанцы:
трезвомыслящие и алчные, они алкали золота и милости Божьей. Охотились они
как за сокровищами, так и за людскими душами. Они прибирали к рукам горы и
долины, реки и целые края, чем весьма походили на наших современников,
выбивающих себе право застраивать обширные территории. Эти волевые, черствые
люди без устали сновали по калифорнийскому побережью. Некоторые из них
оседали на землях, пожалованных им испанскими королями - короли понятия не
имели, что представляют собой эти подарки,- и каждый такой надел был
величиной с небольшое княжество. Эти первые землевладельцы жили в бедных
феодальных поселениях, скот их привольно пасся и плодился. Время от времени
хозяева забивали скот, брали для своих нужд кожу и жир, а мясо оставляли
стервятникам и койотам.
Испанцам приходилось давать названия всему, что они здесь видели.
Такова уж непременная обязанность каждого первопроходца - обязанность и
привилегия. Ведь надо же как-нибудь назвать то, что потом нанесешь на свою
нарисованную от руки карту. Испанцы были, конечно же, люди религиозные, и
вместе с солдатами в поход шли суровые неутомимые священники - это они умели
читать и писать, вели путевые дневники и рисовали карты. А потому
неудивительно, что названия различным местам давались в первую очередь по
святцам или в честь церковных праздников, приходившихся на дни привалов.
Святых много, но их список не бесконечен, и среди наиболее ранних названий
встречаются повторы. Так, в этих краях есть Сан-Мигель, Сант-Микаэль,
Сан-Ардо, Сан-Бернардо, Сан-Бенито, Сан-Лоренсо, Сан-Карлос,
Сан-Францискито. А в честь праздников: Нативидад (Рождество Христово),
Насимьенто (Рождение Девы Марии), Соледад (Уединение). Названия местам
давались и в зависимости от того, какие чувства владели членами экспедиции:
Буана-Эсперанса - добрая надежда; Бувна-Виста - кому-то понравился
открывшийся вид; Чуалар - потому что уж больно красивое оказалось место.
Затем следуют названия описательные: Пасо-де-лос-Роблес - там росли дубы;
Лос-Лаурелес - вокруг были кусты лавра; Туларситос - привал, вероятно,
сделали возле болота, поросшего камышами; Салинас - защелоченная почва в том
месте была белая, как соль.
Есть также названия, поясняющие, каких птиц и животных довелось
встретить путешественникам: Габилан - потому что над горами парили орлы;
Топо - то есть крот; Лос-Гатос - дикие кошки. Иногда очертания и характер
местности сами подсказывали названия: Тассахара-чашка на блюдце; Лагуна-Сека
- высохшее озеро; Корральде-Тиерра - земляной вал; Параисо - райский уголок.
А потом сюда пришли американцы, еще более алчные, потому что их было больше.
Они присваивали земли и переделывали законы, чтобы прочнее закрепить за
собой право владения. И по всей Калифорнии рассыпались фермы-хутора, сперва
в долинах, а потом и на склонах гор: бревенчатые домишки, крытые дранкой из
красной секвойи и обнесенные частоколом. Рядом с любым ручейком тотчас
возводили дом, и поселившаяся там семья начинала плодиться и размножаться.
Во дворах высаживали герань и розы. На месте прежних тропинок пролегли колеи
телег, а среди зарослей горчицы раскинулись квадраты полей, засеянных
пшеницей, кукурузой, ячменем. На проторенных дорогах через каждые десять
миль стояла кузница или лавка - они-то и положили начало мелким городкам
вроде Брадли, Кинг-Сити, Гринфилда.
Американцы в отличие от испанцев предпочитали брать названия из
обыденной жизни. Названия, появившиеся после заселения долин, часто связаны
с разного рода событиями или происшествиями, и для меня такие названия
намного интереснее прочих, потому что за каждым из них стоит какая-то
забытая история. Например, Болса-Нуэвановый кошелек; Морокохо - хромой мавр
(кто он был, этот мавр, и как он здесь оказался?); каньон Уайлд Хорс - дикая
лошадь; Мустанг-Грейд - пригорок мустанга; каньон Шерт-Тейл - кончик
рубашки... Уважительные и непочтительные, описательные, иногда поэтические,
иногда насмешливые, названия эти несут в себе частицу души придумавших их
людей. Именем Сан-Лоренсо можно назвать что угодно, а вот Кончик рубашки или
Хромой мавр - это совсем другое дело.
По вечерам над поселками свистел ветер, и, чтобы с пашен не сдувало
почву, фермеры начали сажать длинные ветрозащитные полосы, эвкалиптов. Вот,
пожалуй, и все о том, какой была Долина, когда мой дед перевез сюда свою
жену и обосновался в предгорьях к востоку от Кинг-Сити.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Рассказывая о семье Гамильтонов, я вынужден во многом полагаться на
слухи и толки, на старые фотографии, на слышанное с чужих слов и на
расплывчатые воспоминания, которые трудно отделить от домыслов. Гамильтоны
ничем не прославились, и документированные сведения об их истории можно
почерпнуть разве что из обычного набора свидетельств о рождении, браке,
землевладении и смерти.
Молодой Самюэл Гамильтон родился на севере Ирландии, там же родилась и
его жена. Происходил он от мелких фермеров, не богатых, но и не бедных,
веками живших на одном и том же клочке земли, в одном и том же каменном
доме. Все Гамильтоны были на удивление образованны и начитанны; среди их
родни попадались люди как весьма знатные, так и совсем простые, что,
впрочем, не редкость в том зеленом краю: там один из твоих двоюродных
братьев может быть баронетом, а другой - нищим. Ну и, конечно, как все
ирландцы, Гамильтоны вели свой род от древних ирландских королей.
Почему Самюэл Гамильтон покинул каменный дом и зеленые поля своих
предков, мне неизвестно. Политикой он не занимался, так что вряд ли оставил
родину из-за причастности к мятежам; к тому же он был человек безупречной
честности, а следовательно, версия бегства от полиции тоже исключается. У
нас дома иногда шепотом намекали - это была лишь робкая, интуитивная догадка
и утверждать такое открыто мы не решались,- что на чужбину его погнала
любовь, но любовь совсем не к той женщине, на которой он женился. Возможно,
эта любовь расцвела слишком пышным цветом, а может быть, он сбежал от мук
неразделенной любви - не знаю. Нам больше нравился первый вариант. Самюэл
был красивый, обаятельный, веселый. Трудно допустить, что в ирландской
деревушке нашлась бы гордячка, способная его отвергнуть.
В Салинас-Валли он переселился в самом расцвете лет, полный сил,
энергии и фантазии. Глаза у него были голубые-голубые, а когда он уставал,
один глаз чуть косил вверх. Самюэл был рослый, большой, но в нем ощущалась
некая хрупкость. Кто возится с землей, обязательно перепачкается, а на
Самюэле, казалось, никогда ни пылинки. У него были золотые руки. И кузнец
отличный, и плотник, и столяр, он из кусочков дерева и металла мог
смастерить что угодно. И еще он вечно придумывал, как по-новому, быстрее и
лучше делать что-то давно известное, а вот талантом зашибать деньгу Бог,
увы, его не наградил. Другие, у кого имелся такой талант, воровали идеи
Самюэла, продавали их и богатели, Самюэл же всю жизнь едва сводил концы с
концами.
Не знаю, что направило его стопы в нашу Долину. Выходец из зеленого
края, он мог бы присмотреть место и поприличнее. Как бы там ни было, за
тридцать лет до начала двадцатого века он приехал в Салинас-Валли и привез с
собой из Ирландии жену, крошечную женщину с жестким твердым характером,
напрочь, как курица, лишенную чувства юмора. Она была непреклонна в своих
суровых пресвитерианских воззрениях, и если бы все разделяли ее строгие
понятия о морали, от большинства радостей жизни не осталось бы мокрого
места.
Я не знаю, ни где Самюэл с ней познакомился, ни как за ней ухаживал, ни
какой была их свадьба. Мне думается, в глубинах его сердца навечно
сохранился образ другой девушки, ибо Самюэл был натура страстная, а жена
его, не в пример иным, воли чувствам не давала. Но, несмотря на это, нет и
тени сомнения, что за годы, прожитые Самюэлом в Салинас-Валли, то бишь с
юности и до самой смерти, он ни раэу не наведался ни к одной другой женщине.
Когда Самюэл и Лиза приехали в Долину, там уже были разобраны все
равнинные земли, все богатые плодородной почвой низины, ложбинки в
предгорьях, все поросшие лесом балки, но дальние окраины оставались еще не
заселенными, и вот там-то, в голых холмах к востоку от будущего Кинг-Сити,
обосновался Самюэл Гамильтон.
По заведенному обычаю он взял четвертину <Четвертина (160 акров) -
земельная мера, применявшаяся в США при заселении неосвоенных земель.- Здесь
и далее примечания переводчиков.> на себя, четвертину на Лизу и, поскольку
она тогда была беременна, еще четвертину на ребенка. Со временем у
Гамильтонов родилось девять детей - четыре мальчика и пять девочек,- и при
рождении очередного сына или дочери к ранчо добавляли еще по четвертине, так
что в конце концов набралось одиннадцать четвертин, то есть тысяча семьсот
шестьдесят акров.
Будь эта земля получше, Гамильтоны стали бы богачами. Но земля была
твердая и сухая. Ни ручьев, ни родников, а слой почвы до того тонкий, что
камни выпирали сквозь него, как ребра сквозь кожу. Даже полынь, чтобы здесь
выжить, боролась из последних сил, а дубы из-за нехватки влаги вырастали
недомерками. Даже в годы, когда дождей выпадало достаточно, травы здесь было
так мало, что скотина в поисках корма носилась по участку наперегонки и
оставалась тощей. С высоты своих голых холмов Гамильтоны любовались зеленью
по берегам Салинаса и изобильными землями, лежавшими к западу, в низине,
Дом Самюэл построил своими руками, а еще построил амбар и кузницу.
Очень скоро он понял, что, будь у него здесь хоть десять тысяч акров,
безводные, каменистые холмы не прокормят его семью. Его золотые руки
смастерили буровой станок, и Самюэл начал бурить колодцы на участках более
удачливых поселенцев. Он построил молотилку собственного изобретения и во
время сбора урожая разъезжал с ней по нижним фермам, обмолачивая чужое
зерно, потому что его земля зерна не родила. А в кузнице он точил лемехи
плугов, чинил бороны, сломанные оси телег и подковывал лошадей. Со всей
округи к нему возили чинить и подправлять разный инструмент. К тому же людям
нравилось слушать рассуждения Самюэла о судьбах мира, о поэзии, философии и
обо всем прочем, что существовало где-то за пределами Долины. У него был
сочный низкий голос, приятно звучавший и в песне, и в беседе, и хотя Самюэл
говорил без типичного ирландского акцента, его речи были свойственны
напевность, особая мелодичность и мерный ритм, ласкавшие слух молчаливых
фермеров с нижних земель. Вместе с инструментом частенько привозилась
бутылка, и, отойдя подальше от окна кухни и осуждающих очей миссис
Гамильтон, мужчины прикладывались к горлышку и зажевывали запах виски
зелеными стебельками дикого аниса. Редко случался такой, верно совсем
незадавшийся день, когда в кузнице собралось бы меньше трех-четырех человек:
обступив горн, они слушали, как Самюэл стучит молотком и рассказывает свои
байки. Вот уж кто шутить мастер, говорили про него фермеры; они старательно
запоминали услышанное, а потом недоумевали, почему по дороге домой вся соль
из этих историй куда-то пропадает - когда они пересказывали их у себя на
кухне, получалось совсем не то.
Буровой станок, молотилка и кузница, казалось бы, должны были принести
целое состояние, но у Самюэла не было жилки настоящего дельца. Его
заказчики, вечно стесненные в средствах, сначала обещали расплатиться после
сбора урожая, потом - после Рождества, потом просили подождать еще, и в
конце концов забывали вернуть долг. Напоминать же у Самюэла язык не
поворачивался. И потому Гамильтоны жили в бедности.
Дети у них рождались один за другим: что ни год, то сын или дочь.
Врачей в округе не хватало, работы у них было по горло, и принимать роды на
далеких фермах они выбирались лишь в тех редких случаях, когда радость
превращалась в кошмар и роды затягивались на несколько суток. Самюэл
Гамильтон сам принимал роды у своей жены все девять раз: аккуратно
перевязывал пуповину, шлепал младенца по попке и наводил в комнате роженицы
порядок. При рождении его первенца возникло осложнение, и ребенок начал
синеть на глазах. Самюэл прижал губы ко рту малыша и вдувал ему в легкие
воздух до тех пор, пока тот не задышал самостоятельно. У Самюэла были такие
толковые и добрые руки, что соседи с ферм за двадцать миль от его
собственной не раз звали его помочь при родах. И он одинаково умело облегчал
появление на свет и детям, и телятам, и жеребятам.
На полке у него, с краю, чтобы далеко не тянуться, стояла толстая
черная книга, на обложке которой было вытиснено золотом `Доктор Ганн.
Семейный справочник по медицине`. Одни страницы были загнуты и от частого
пользования обтрепались, другие же, судя по их виду, не открывались ни разу.
Пролистать эту книгу - все равно что познакомиться с историей болезни,
заведенной на семью Гамильтонов. Вот разделы, куда заглядывали наиболее
часто: переломы, порезы, ушибы, свинка, корь, ломота в пояснице, скарлатина,
дифтерит, ревматизм, женские болезни, грыжа, ну и конечно, все, что связано
с беременностью и родами. Может быть, Гамильтонам просто везло, а может
быть, они были людьми высокой нравственности, но страницы, посвященные
сифилису и гонорее, остались неразрезанными.
Никто не умел так, как Самюэл, успокоить бьющуюся в истерике женщину
или до слез напуганного ребенка. Потому что речь его была ласкова, а душа
нежна. От него веяло чистотой - в чистоте он держал и свое тело, и мысли.
Заходя в кузницу потолковать с ним и послушать его рассказы, мужчины на
время переставали материться, но не потому что кто-то мог их одернуть, а
совершенно невольно, словно чувствовали, что здесь дурным словам не место.
Самюэл навсегда сохранил в себе что-то неамериканское. Жители долины
чувствовали в нем иностранца - возможно, из-за необычной мелодики его
говора,- но именно это обстоятельство побуждало мужчин да и женщин тоже
делиться с ним тем сокровенным, о чем они не рассказали бы даже своим
родственникам и близким друзьям. Было в нем нечто нездешнее, отличавшее его
от всех остальных, и потому люди доверялись Самюэлу без опаски.
А вот Лиза Гамильтон была ирландкой совсем другого разлива. Голова у
нее была круглая и маленькая, но для содержавшихся там убеждений не
требовалось много места. Носик у Лизы был приплюснут, как пуговка, зато
челюсть, не внемля призывам ангелов к смирению, воинственно выпирала вперед
упрямым, чуть вдавленным подбородком.
Лиза хорошо готовила простую пищу, и в ее доме (а дом действительно был
в ее полновластном ведении) все было всегда вычищено, отдраено и вымыто.
Частые беременности не слишком умеряли ее усердие по хозяйству - лишь когда
до родов оставалось не более двух недель, она давала себе передышку.
Строение ее бедер и таза, вероятно, наилучшим образом отвечало женскому
предназначению, потому что детей она рожала одного за другим, и все они
рождались крупными.
У Лизы были весьма четкие понятия о греховности. Проводить время в
праздности - грех, и играть в карты - грех (по ее понятиям, игра в карты
тоже была занятием праздным). Настороженно относилась она и к любому
веселью, будь то танцы, песни или просто смех. Чутье подсказывало ей, что,
веселясь, люди приоткрывают душу проискам дьявола. А это уж совсем никуда не
годилось, тем более что ее собственный муж очень любил посмеяться - душа
Самюэла, полагаю, была открыта проискам дьявола нараспашку. И Лиза, как
могла, оберегала мужа.
Волосы она гладко зачесывала назад и стягивала на затылке в строгий
узел. Поскольку я совершенно не помню, как она одевалась, думаю, что ее
одежда в точности соответствовала ее сути. Юмором она была обделена начисто,
хотя иногда, крайне редко, могла вдруг полоснуть кого нибудь острой, как
бритва, насмешкой. Внуки боялись ее, потому что за ней не водилось никаких
слабостей. Мужественно и безропотно несла она сквозь жизнь бремя страданий,
убежденная, что только так велит Господь жить нам всем. Награда за муки
придет позже, верила она.

2

Когда переселенцы, особенно из числа мелких европейских фермеров,
воевавших друг с другом за каждый овраг и пригорок, впервые попадали на
американский Запад и видели, сколько земли готовы здесь отвалить любому,
стоит только расписаться на бумажке и заложить фундамент хибары, от жадности
на них словно нападала лихорадка. Они стремились захапать как можно больше -
желательно, конечно, хорошей земли, но вообще-то сойдет любая. Возможно, их
подзуживала атавистическая память о феодальной Европе, где достигнуть
величия и сохранить его были способны лишь семьи, владевшие собственностью.
Первые колонисты расхватывали земли, которые были им не нужны и которым они
не находили потом применения: они хватали ни на что не годные участки только
ради того, чтобы владеть ими. И все нормальные взаимосвязи нарушились. Если
в Европе для безбедной жизни тебе, вероятно, хватило бы и десяти акров
земли, то в Калифорнии даже на двух тысячах акров ты мог остаться нищим, как
церковная мышь.
Довольно скоро вся голая бугристая земля близ Кинг-Сити и Сан-Ардо тоже
была разобрана, и семьи бедняков, расселившись по холмам, сражались с тощей
кремнистой почвой, чтобы наскрести на хлеб насущный. Эти люди, как койоты,
обретались по пустынным обочинам изобильного оазиса и, как койоты, с
отчаяния придумывали хитроумные уловки. Они прибыли сюда без денег, без
необходимого снаряжения, не располагали ни орудиями труда, ни кредитом, и -
что хуже всего - не располагали ни малейшими сведениями об этом новом крае,
о том, как использовать его себе во благо. Я не знаю, что толкнуло их на
этот шаг - божественная глупость или великая вера? Зато точно знаю другое: в
наши дни подобный дух авантюризма почти исчез. Несмотря ни на что, эти люди
выживали, их семьи росли. Ибо судьба дала им орудие, или, если угодно,
оружие, которое в наши дни тоже исчезло из обихода, хотя, может быть, о нем
лишь на время забыли и оно пылится где-то, дожидаясь своего часа. Существует
спорное утверждение, что, поскольку эти люди искренне считали Бога честным и
справедливым, они вкладывали в акции его фирмы свой основной капитал - веру,
после чего могли уже не тревожиться о результатах своих прочих, куда менее
важных вложений. Но мне кажется, дело было в другом: эти люди верили в свои
силы и уважали себя, они не сомневались, что представляют собой ценность и
способны стать моральным ядром нового будущего - именно поэтому они могли
отдать Богу в залог свою отвагу и достоинство, а потом получить их обратно.
В наши дни такое тоже исчезло - возможно, потому что люди разучились верить
в собственные силы, и когда вдруг надо рискнуть, предпочитают найти
сильного, уверенного в себе человека и увязаться за ним по пятам, хотя,
может быть, он идет совсем не в ту сторону.
Многие приезжали в Долину без гроша в кармане, но попадались и люди
денежные, из тех, кто перебирался сюда строить новую жизнь, предварительно
распродав свое имущество в других краях. Землю они обычно покупали, но
обязательно хорошую, дома строили из теса, на полу у них лежали ковры, в
деревянных переплетах окон красовались ромбики цветного стекла. И людей этой
породы здесь было немало, они осваивали лучшие земли долины, расчищали
желтые горчичные заросли и сеяли пшеницу. Одним из таких был Адам Траск.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Адам Траск родился на ферме в окрестностях маленького городка,
расположенного поблизости от другого, тоже не слишком большого города в
штате Коннектикут. Адам был в семье единственным ребенком и родился в 1862
году, спустя полгода после того, как его отец записался в Коннектикутский
пехотный полк. В отсутствие мужа миссис Траск одна вела на ферме все
хозяйство, вынашивала Адама и, несмотря на занятость, выкраивала время для
приобщения к началам теософии. Она была уверена, что свирепые
дикари-мятежники непременно убьют ее супруга, и потому готовилась к встрече
с ним на том свете - `за пределами`, как она говорила. Но супруг вернулся
через полтора месяца после рождения Адама. Правая нога у него была отрезана
по колено. Он приковылял на кривой деревяшке, которую собственноручно
вырезал из бука. Деревяшка уже успела растрескаться. Войдя в гостиную, он
вынул из кармана и положил на стол свинцовую пулю, которую ему дали в
госпитале, чтобы он кусал ее зубами, пока хирурги отпиливали ошметки его
ноги.
Сайрус, отец Адама, был, что называется, лихой мужик - бесшабашность
отличала его с юности,- он гонял на своей двуколке как черт и держал себя
так, что деревянная нога, казалось, лишь придавала ему особый шик и
молодцеватость. Своей солдатской службой, правда, очень недолгой, он остался
доволен. От природы загульному, ему пришлась по душе краткосрочная
подготовка новобранцев, куда наряду со строевыми занятиями входили пьянки,
игра в кости и визиты в бордель. Потом с частями пополнения он двинулся на
юг - этот поход ему тоже понравился: солдаты любовались новыми краями,
воровали кур и гонялись по сеновалам за дочерьми мятежников. Он не успел
устать от серой тягомотины отступлений, наступлений и боев. Противника он
впервые увидел весенним утром в 8.00, а уже в 8.30 был ранен тяжелым
снарядом, непоправимо разворотившим ему правую ногу. Но Сайрусу и тут
повезло, потому что мятежники отступили, и полевые врачи прибыли на место
сражения немедленно. Да, конечно, Сайрус пережил пять минут кошмара, когда
ему обстригали клочья мяса, отпиливали кость и прижигали открытую рану.
Подтверждение тому - следы зубов на свинцовой пуле. И пока рана заживала в
свойственных тогдашним госпиталям крайне антисанитарных условиях, он тоже
изрядно настрадался. Но Сайрус был живуч и самонадеян. Он все еще скакал на
костылях и только начал вырезать себе ногу из бука, когда подцепил солидную
порцию необыкновенно лютых гонококков от юной негритянки, которая свистнула
ему из-за штабеля досок и взяла потом десять центов. Завершив изготовление
ноги и по болезненным симптомам поставив себе верный диагноз, Сайрус
несколько дней вприпрыжку отыскивал свою возлюбленную. Он знает, что он с
ней сделает, говорил он соседям по палате. Он отрежет ей перочинным ножом
уши и нос, а потом заберет свои деньги обратно. Обстругивая деревянную ногу,
он показывал приятелям, как он искромсает эту подлюгу. `Когда я с ней
разделаюсь, мордашка у нес будет - обхохочешься,- говорил он.- Такое из нее
сотворю, что к ней даже пьяный индеец не полезет`. Но владычица его сердца,
видимо, чутьем догадывалась об этих намерениях, потому что Сайрус так ее и
не нашел. К тому времени, когда Сайруса выписали из госпиталя и освободили
от военной службы, его гонорея уже слегка подыстощилась. И когда он вернулся
домой в Коннектикут, оставшихся гонококков ему хватило лишь на то, чтобы
заразить свою жену.
Миссис Траск была женщина бледная и замкнутая. Самым жарким лучам
солнца не дано было окрасить ее щеки румянцем, и, как бы весело ни смеялись
вокруг, уголки ее рта никогда не ползли вверх. Религию она использовала в
лечебных целях, врачуя с ее помощью недуги мира и собственную душу; когда же
характер ее страданий менялся, она вносила поправки и в религию. Теософская
концепция, которую она разработала для воссоединения с покойным супругом,
оказалась ненужной, и миссис Траск стала деловито подыскивать себе новое
несчастье. Ее усердие было незамедлительно отмечено наградой в виде
инфекции, которую Сайрус принес домой с поля брани. Обнаружив нарушения в
своем организме, миссис Траск сейчас же сконструировала новую теологическую
модель. Бога-воссоединителя она заменила богом-мстителем - по мнению миссис
Траск, это божество наиболее удачно отвечало ее потребностям,- и, как вскоре
выяснилось, он стал ее последним творением. Ей не стоило труда усмотреть
прямую связь между своим недомоганием и теми определенного свойства снами,
что изредка посещали ее, пока Сайрус был на войне. Но болезнь была явно
недостаточной карой за развратные ночные грезы. А ее новый бог знал толк в
наказаниях. И он требовал от нее жертвы. Она долго прикидывала, чем бы ей
пожертвовать, чтобы в полной мере испытать сладкую муку унижения, и почти
обрадовалась, найдя ответ - в жертву она принесет себя. Сочинение последнего
письма, включая окончательную редакцию и исправление орфографических ошибок,
заняло у нее две недели. В этом письме она созналась в злодеяниях, которые
никак не могла совершить, и повинилась в грехах, намного превосходивших ее
возможности. Затем, одетая в сшитый тайком саван, вышла лунной ночью из дома
и утопилась в пруду, таком мелком, что ей пришлось стать на четвереньки и
долго держать голову под водой. Эта процедура потребовала величайшей силы
воли. Наконец, ее сознание начало медленно растворяться в обволакивающей
теплоте, и в этот миг миссис Траск с досадой подумала, что наутро, когда ее
вытащат из пруда, весь перед белого батистового савана будет вымазан в
грязи. Так и случилось.
Свою утрату Сайрус Траск оплакивал в обществе бочонка виски и трех
друзей-однополчан, которые заглянули к нему по дороге домой в штат Мэн.
Крошка Адам в начале скорбного ритуала громко кричал, потому что поминавшие
не умели обращаться с детьми и забыли его покормить. Но Сайрус вскоре нашел
выход. Макнув в бочонок тряпицу, он дал малышу пососать ее, и после
троекратного освежения соски юный Адам заснул. По ходу оплакивания он
несколько раз просыпался, но, едва подавал голос, ему тут же совали
смоченную в виски тряпочку, и дитя снова погружалось в сон. Младенец
пропьянствовал два с половиной дня. Даже если этот запой как-то отразился на
умственном развитии ребенка, он тем не менее благотворно повлиял на его
обмен веществ: с той поры Адам всегда отличался железным здоровьем. По
истечении трех дней, когда его отец наконец вышел из дома и купил козу, Адам
с жадностью набросился на молоко: он досыта напился, потом его вырвало,
потом он снова принялся пить, и его снова затошнило. Отец нисколько не
встревожился, потому что с ним в это время происходило то же самое.
Через месяц Сайрус Траск остановил свой выбор на семнадцатилетней
девушке с соседней фермы. Ухаживание было коротким и деловым. Намерения
Сайруса не вызывали сомнений. Они были благородны и разумны. Отец девушки
поощрял этот роман. У него было еще две дочери помоложе, а Алисе уже
стукнуло семнадцать. Предложение выйти замуж она получила впервые.
Сайрусу было нужно, чтобы кто-то нянчил Адама. Ему было нужно, чтобы
кто-то поддерживал в доме порядок и стряпал, а прислуга стоила денег. Он был
здоровый, сильный мужчина, и ему было нужно рядом женское тело, а оно тоже
стоило денег - если, конечно, ты на этом теле не женат. Вздыханья, свиданья,
помолвка, венчанье - со всем этим Сайрус управился за две недели, и наутро
после свадьбы Алиса была уже беременна. Соседи не сочли женитьбу вдовца
поспешной. В те времена мужчины обычно успевали за свою жизнь угробить три,
а то и четыре жены, и ничего необычного никто в этом не усматривал.
Алиса Траск обладала рядом замечательных качеств. Полы она отскребала
добела, углы выметав дочиста. Красотой не блистала, так что караулить ее не
требовалось. Глаза у нее были бесцветные, лицо желтое, зубы кривые, зато
здоровья ей было не занимать, и во время беременности она ни на что не
жаловалась. Любила ли она детей, неизвестно и поныне. Никто ее об этом не
спрашивал, а сама она открывала рот, только когда к ней обращались с
вопросом. С точки зрения Сайруса, это качество было, вероятно, ее величайшей
добродетелью. Собственных суждений и мнений она не высказывала, а когда в ее
присутствии говорил мужчина, придавала лицу внимательное выражение-мол, я
слушаю,- но от домашних дел не отрывалась.
Юность, неопытность и бессловесность Алисы - все это, как выяснилось,
сыграло Сайрусу на руку. Продолжая трудиться на своей ферме столько же,
сколько трудились на таких же фермах его соседи, он открыл для себя новое
поприще - поприще ветерана. И тот избыток энергии, который прежде находил
выход в загулах, ныне привел в движение мыслительный аппарат Сайруса.
Сведения о характере и продолжительности его службы под стягом сохранились
разве что в Военном министерстве. Деревянная нога наглядно подтверждала
боевое прошлое Сайруса и в то же время служила гарантией, что воевать его
больше не пошлют. О своем участии в войне он рассказывал Алисе сперва
довольно робко, но по мере того, как росло его мастерство рассказчика, росло
и величие описываемых им баталий. И если в самом начале он твердо сознавал,
что врет, то уже очень скоро с не меньшей твердостью верил, что все его
выдумки - правда. До армии он не слишком интересовался военным делом; теперь
же он покупал все посвященные войне книги, изучал все сводки, подписался на
нью-йоркские газеты и сидел над картами. Прежде он довольно смутно
разбирался в географии, а его познания в тактике и стратегии вообще
равнялись нулю; теперь он стал авторитетом в военной науке. Он мог не только
перечислить все битвы, марши, походы, но и назвать действовавшие в них
соединения и части, вплоть до полков, о которых знал все, включая историю и
место их формирования, а также имена командиров. И повествуя о боях, он
проникался убеждением, что участвовал в них лично.
Процесс этот развивался постепенно, тем временем Адам и его младший
сводный брат Карл успели подрасти. Мальчики хранили почтительное молчание,
когда отец раскладывал по полочкам мысли каждого генерала, поясняя, как эти
генералы составляли планы сражений, в чем были их ошибки и как следовало бы
поступить правильно. Он рассказывал, что, углядев тактический просчет - а
подобные оплошности он всегда замечал вовремя,- он каждый раз пытался
растолковать Гранту и Макклеллану их заблуждения и умолял согласиться с его
анализом боевой обстановки. Они же неизменно отклоняли его советы, и лишь
потом исход событий подтверждал его правоту.
Но кое в чем Сайрус Траск все же ограничивал свою фантазию и, думается,
поступал мудро. Ни в одном из рассказов он ни разу не повысил себя даже в
капралы. От начала до конца своей военной карьеры рядовой Траск оставался
рядовым. Если бы мы свели его рассказы воедино, то неизбежно пришли бы к
выводу, что за всю историю войн на свете не было другого такого мобильного и
вездесущего солдата. Исходя из его рассказов, он должен был находиться
минимум в четырех местах одновременно. Но, вероятно, повинуясь инстинкту, он
никогда не описывал разные битвы в одном и том же рассказе. У Алисы и у
сыновей Сайруса сложилось о нем ясное и полное представление: простой
солдат, рядовой, гордящийся своим званием; человек, который не только
оказывался в гуще боя во всех наиболее ярких и значительных сражениях, но и
запросто наведывался на совещания штабов, где порой соглашался, а порой

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован