21 декабря 2001
125

НАДА



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Райдер Хаггард.
Нада

---------------------------------------------------------------
Перевод с английского М. Бологовской
Издательство АЛНА Литера, 1991, Вильнюс
ОСR: Сергей Васильченко
---------------------------------------------------------------

�РОМАН�
Перевод с английского М. Бологовской


�ВВЕДЕНИЕ�

Несколько лет тому назад, как раз за год до зулусской войны, один
европеец путешествовал по Наталю. Имя его не имеет значения, так как не
играет никакой роли в этой истории.
Путник вез с собой два фургона с товаром и направлялся в Преторию.
Погода была холодная, травы очень мало, а иногда и вовсе не было, что
представляло немалое затруднение для прокорма волов и усложняло путешествие.
Европейца соблазняла, однако, высокая ценность его транспорта в это время
года, которая должна вознаградить его за возможную потерю скота. Он храбро
продвигался вперед. Все шло хорошо до маленького города Тангера, на берегах
р. Дугузы, где находился крааль Чеки, первого царя зулусов, приходившегося
дядей Сетивайо.
В первую же ночь, после отбытия из Тангера, погода значительно
посвежела, густые серые облака заволокли небо и скрыли звезды.
`Однако, если бы я не знал, что нахожусь в Натале, я сказал бы, что
надвигается снежная буря, -- подумал про себя европеец. -- Я часто видел
такое небо в Шотландии -- оно всегда предвещало снег!`
Затем он вспомнил, что в Натале уже много лет не бывало снега, это
мысль отчасти успокоила его. Европеец выкурил трубку и лег спать под навесом
одной из повозок. Среди ночи его разбудило ощущение сильного холода и слабое
мычание волов, привязанных к повозкам. Он высунул голову из-под навеса и
осмотрелся. Земля была покрыта густым слоем снега, в воздухе носились
бесчисленные снежинки, разгоняемые холодным резким ветром. Путешественник
вскочил, поспешно натягивая на себя теплую одежду, и стал будить кафров,
спавших под прикрытием повозок. Не без труда удалось вывести их из
оцепенения, которое уже начинало овладевать ими.
Кафры вылезли из-под повозок, дрожа от холода, закутанные в меховые
одеяла.
-- Живо, ребята! -- обратился он к ним на зулусском наречии. -- Живо!
Что ж вы хотите, чтобы скот замерз от снега и ледяного ветра? Отвяжите волов
и загоните их между повозками, они хоть немного защитят их!
С этими словами он засветил фонарь и соскочил с повозки в снег.
С большим трудом удалось наконец кафрам отвязать волов, закоченевшие
пальцы плохо повиновались им, когда пришлось развязывать замерзшие веревки.
Повозки были выдвинуты в ряд, и в пространство между ними загнали всех
тридцать шесть волов, которых и привязали посредством веревок, накрест
протянутых между колесами. Покончив с этим делом, европеец снова взобрался
на свою холодную постель, а дрожавшие от холода туземцы, подкрепившись
ужином, расположились во второй повозке, натянув на себя парусину от
походной палатки. На некоторое время водворилась тишина. Изредка раздавалось
лишь беспокойное мычание столпившихся быков.
`Если снег не перестанет, я потеряю свой скот: он не вынесет этого
холода`, -- думал про себя европеец.
Не успел он мысленно выговорить эти слова, как послышался треск
порванных веревок и громкий топот копыт. Европеец снова выглянул из повозки.
Волы, сбившись в кучу, бросились бежать и скоро исчезли в темноте ночи, ища
защиты от холода и снега.
Через минуту они совершенно исчезли из виду. Делать было нечего,
оставалось лишь терпеливо ждать рассвета. Наступившее утро осветило
местность, густо засыпанную снегом. Предпринятые поиски не привели ни к
чему.
Волы быстро убежали, и следы их занесло свежевыпавшим снегом. Европеец
призвал на совет кафров и спросил, что теперь делать. Один советовал одно,
другой -- другое, но все были согласны с тем, что надо дождаться, чтобы снег
растаял, прежде чем что-либо предпринять.
-- Или пока мы сами не замерзнем, дураки вы такие! -- возразил угрюмо
европеец. Он был сильно не в духе, что, впрочем, было вполне естественно.
Европеец терял по меньшей мере четыреста фунтов стерлингов на одних
пропавших волах (около 3600 руб.)
Наконец один из слуг выступил вперед -- до этой минуты он упорно молчал
-- погонщик первой повозки.
`Отец мой, -- обратился он к европейцу, -- вот что я имею сказать. Волы
пропали, а след их заметен снегом. Никто не знает, куда она побежали, живы
ли они или представляют из себя груду костей; но там, внизу, в краале, -- он
указал рукою на несколько шалашей, расположенных склону холма, --
приблизительно в двух милях расстояния живет колдун по имени Цвите. Он стар,
очень стар, но обладает знанием, и если кто может сказать вам, отец мой, где
находятся пропавшие волы, то это он!
-- Что за глупости! -- ответил ему европеец. -- Но так как в краале
будет не холоднее, чем в этой повозке, пойдем туда и спросим, пожалуй,
Цвите. Принеси-ка бутылку джина и немного нюхательного табаку для подарков!
Час спустя европеец уже находился в шалаше старого Цвите.
Путешественник увидел перед собою очень старого человека, от него остались
почти одни кости. Старик ослеп на оба глаза, и одна рука, а именно левая,
была мертвенно-бледная и сморщенная.
-- Что ты хочешь от старого Цвите, белый человек? -- спросил старик
тоненьким голосом. -- Ведь ты не веришь мне? Не веришь в мое знание? Зачем
же мне помогать тебе? А все же я исполню твое желание, хотя оно и противно
вашим законам, а ты нехорошо поступаешь, обращаясь ко мне. Но я хочу
доказать тебе, что не все ложь в нас, зулусских колдунах, и помогу тебе. Ты
хочешь знать, отец мой, куда девались твои волы, прячась от холода? Не так
ли?
-- Совершенно верно! -- ответил европеец. -- У вас длинные уши!
-- Да, отец мой. У меня длинные уши, хотя и говорят, что я стал
глохнуть. У меня и глаза зоркие, хотя я и не вижу вашего лица. Дайте мне
послушать! Дайте посмотреть!
Старик замолчал на несколько минут, мерно раскачиваясь взад и вперед, и
наконец заговорил:
-- У тебя ферма там, внизу, около Пин-Тауна, не так ли? Ага! Я так и
думал, а на расстоянии часа езды от твоей фермы живет бур. У него только
четыре пальца на правой руке. На ферме этого бура есть роща, и в ней растут
деревья мимозы. В этой самой роще ты найдешь своих волов -- да, да на
расстоянии пяти дней пути отсюда ты найдешь всех своих волов. Я говорю всех,
отец мой, но на самом деле, всех, кроме трех: большого черного африканского
вола, маленького рыжего зулусского однорогого и пестрого волов. Этих трех ты
не найдешь, они погибли в снегу. Пошли людей, и тогда найдешь и остальных.
Нет, нет! Я не прошу награды! Я не делаю чудес за плату: к чему же мне? Я и
так богат!
Европеец стал смеяться, но, в конце концов, такова уже в нас сила веры
в сверхъестественное, он послал людей в указанное место. И что же? На
одиннадцатый день пребывания европейца в краале Цвите посланные вернулись и
пригнали всех волов, за исключением трех. После этого европеец больше не
смеялся. Эти одиннадцать дней он провел в одном из шалашей крааля старого
Цвите. Каждый день он приходил к нему и беседовал с ним. Часто такие беседы
продолжались далеко за полночь. На третий день он спросил Цвите, почему его
левая рука такая белая и сморщенная и кто был Умслопогас и Нада, о которых
он мельком упомянул несколько раз. Тогда старик рассказал ему историю,
изложенную в этой книге. День за днем старик рассказывал, пока не довел ее
до конца. История эта не вся записана в этой книге, некоторые части ее могли
быть забыты, другие пропущены. Автор не мог также передать всей
выразительности зулусского наречия, не мог также создать точного образа
рассказчика. На самом деле, он не только рассказывал свою историю, но
воспроизводил ее действиями.
Если приходилось говорить о смерти воина, он ударяя палкой, показывая
при этом, куда попал удар и как упал сраженный.
Если история затрагивала грустные факты, он стонал и даже иногда
плакал. Старик говорил разными голосами, причем каждое из действующих лиц
имело особый голос.
Этот старый, сморщенный человек, казалось, вновь переживал прошлое.
Прошлое само говорило со слушателем, повествуя о делах давно забытых, о
делах никому более не известных.
Европеец записал сущность рассказа старика Цвите, как сумел, по
возможности в духе изложения старика. Сама же история Нады и тех, чья жизнь
была тесно связана с нею, произвела на него настолько сильное впечатление,
что он пошел дальше и напечатал свои записки, для того чтобы и другие могли
судить о ней. Теперь роль его кончена.
Пусть тот, кого называют Цвите, но который на самом деле носит другое
имя, начинает свой рассказ.


�ПРОРОЧЕСТВА МАЛЬЧИКА ЧЕКИ�

Вы просите меня, отец мой, рассказать про юношу Умслопогаса, владельца
Железной Повелительницы, секиры, `Виновницы Стонов`, прозванного
впоследствии Булалио-Убийца, и про его любовь к Наде -- самой прелестной
женщине племени зулусов?
История эта длинная, но вы пробудете здесь не одну ночь, и если я буду
жив, то расскажу ее вам до конца.
Приготовьтесь, отец мой, услышать много грустного, даже теперь, когда я
вспоминаю о Наде, слезы подступают к омертвелой роговой оболочке, которая
скрывает солнечный свет от моих старых глаз!
Знаете ли вы, кто я, отец мой? Нет, наверное, не знаете. Вы думаете,
что я старый колдун Цвите. Так и люди думают уже много лет, но и это не мое
настоящее имя. Мало кто знал его. Я хранил его затаенным в сердце; потому
что, хотя я и живу теперь под защитой законов белого царя, а великая
королева считается верховным вождем моего племени, но если бы кто узнал мое
настоящее имя, то и теперь ассегай мог бы найти дорогу к этому сердцу!
Взгляните на эту руку, отец мой, нет, не на ту, которая иссушена огнем,
посмотрите на мою правую руку. Вы видите ее, а я не вижу, потому что слеп,
но я помню ее такою, какою она была когда-то. Ага!
Я вижу ее красной и сильной, красной, потому что она обагрена кровью
двух царей.
Слушайте, отец мой, наклоните ухо ко мне ближе и слушайте. Меня зовут
Мопо! Ага! Я чувствую, что вы вздрогнули, вздрогнули так, как дрогнул отряд
Пчел, когда Мопо выступил перед ними, и с ассегая в его руках кровь царя
Чеки медленно капала на землю.
Да! Я тот самый Мопо, что убил царя Чеку. Я убил его вместе с принцами
Динганом и Умланганом, но рана, лишившая его жизни, была нанесена моей
рукой. Не будь меня, никогда бы его не убили. Я убил его сообща с принцами,
но только Динган, я и еще один человек убивали его!
-- Что вы говорите? Динган погиб при Тангале!
Да, да, он погиб, но не там, он погиб на горе Привидений и лежит на
груди каменной колдуньи, которая сидит там, на вершине, в ожидании конца
мира. И я был на горе Привидений. В то время ноги мои двигались быстро, а
жажда мести не давала мне покоя.
Я шел весь день и к ночи нашел его. Я, да еще другой, и мы убили его.
Ха! Ха! Ха! Зачем я вам, в сущности, все это говорю? Что это имеет общего с
любовью Умслопогаса и Нады, по прозванию Лилия? А вот сейчас скажу вам. Я
заколол Чеку из мести за мою сестру Балеку -- мать Умслопогаса, и за то, что
он умертвил моих жен и детей. Я и Умслопогас убили Дингана за Наду -- мою
дочь!
В этой истории встречаются великие имена, отец мой, эти имена известны
многим. Когда импи дико выкрикивали их, идя на приступ, я чувствовал, как
горы содрогались, я видел, как вода трепетала в своем русле. Где они теперь?
Их нет, но белые люди записывают имена их в книги. Я -- Мопо -- открыл врата
вечности носителям этих имен. Они вошли в них и больше не вернулись. Я
обрезал нити, привязывавшие их к земле, и, они сорвались. Ха! Ха! Они
сорвались! Может быть, и теперь падают, а может быть, ползают по своим
опустевшим жилищам в образе змей. Я хотел бы узнать этих змей, чтобы
раздавить их под своим каблуком.
Вон там, внизу, на кладбище царей есть яма. В этой яме лежат кости царя
Чеки -- того царя, что убит мною за Балеку. А там далеко, в стране зулусов,
есть расщелина в горе Привидений. У подножия этой трещины лежат кости
Дингана, царя, убитого за Наду. Падать было высоко, а он был тяжелый, кости
его рассыпались на мелкие куски.
Я ходил смотреть на них после того, как шакалы и коршуны покончили свое
кровавое дело. О, как я хохотал! Потом и пришел сюда умирать. Все это было
давно, а я еще не умер, несмотря на то, что желаю умереть и пройти скорее по
тому пути, где прошла моя Нада. Может быть, я для того и жив еще, чтобы
рассказать вам эту историю, отец мой, а вы передадите ее белым людям, если
пожелаете.
Вы спрашиваете, сколько мне лет? Да я и сам не знаю. Я очень, очень
стар. Если бы царь Чека был жив, он был бы одних лет со мной. Никого не
осталось в живых из тех, кого я знал мальчиками. Я так стар, что мне следует
торопиться. Трава вянет, настает зима. Да, пока я говорю, зима окутывает
холодом мое сердце. Что же! Я готов уснуть в этом холоде, и кто знает, быть
может, снова проснусь среди благоухающей весны.
Раньше еще, чем зулусы составили отдельное племя, я родился в племени
Лангени. Племя наше было небольшое, впоследствии все те, кто способен был
сражаться, составили лишь один отряд в войске царя Чеки -- их набралось
всего-то, может быть, от двух до трех тысяч -- но зато все наперечет были
храбрецы. Теперь все они умерли, и жены их, и дети, да и все племя больше не
существует. Оно исчезло, подобно тому, как исчезает луна каждого месяца.
Племя наше жило в красивой открытой местности. Говорят, там живут
теперь буры, которых мы звали Анабооны. Отец мой, Македама, был вождем этого
племени, и его крааль расположен был на склоне холма. Я не был, однако,
сыном его старшей жены.
Однажды вечером, когда я был еще совсем маленький и ростом едва
достигал локтя взрослого человека, я сошел с матерью в долину, где находился
загон для скота: нам хотелось посмотреть наше стадо. Мать моя очень любила
своих коров; между ними была одна, с белой мордой, она, как собака, ходила
следом за нею. Мать моя несла на спине маленькую сестру мою Балеку. Балека
была в то время еще маленькой. Мы шли по долине, пока не встретили пастухов,
загонявших скот. Мать подозвала корову с белой мордой и кормила ее из рук
листьями мучного дерева, которые захватила с собой. Пастухи погнали скот
дальше, а корова с белой мордой осталась около моей матери. Мать сказала
пастухам, что приведет ее сама, когда вернется домой. Она села на траву,
держа на руках Балеку, я играл около нее, корова паслась около нас. Вдруг мы
увидели женщину, идущую по долине по направлению к нам.
По ее походке было заметно, как она сильно утомлена. К спине ее был
привязан узел, завернутый в циновку. Она вела за руку мальчика
приблизительно моих лет, но выше ростом и на вид сильнее меня. Мы ждали
довольно долго, пока женщина дошла до нас и в изнеможении опустилась на
землю.
По ее прическе мы сразу узнали, что она не принадлежала к нашему
племени.
-- Здравствуйте! -- сказала женщина.
-- Здравствуйте! -- ответила моя мать. -- Что вам надо?
-- Мне надо поесть и шалаш, где бы я могла отдохнуть, -- ответила
женщина. -- Я иду издалека!
-- Как ваше имя и какого вы племени? -- спросила мать.
-- Зовут меня Унанда, я жена Сенцангаконы, из племени зулусов! --
ответила незнакомка.
Надо сказать вам, отец мой, что между нашим племенем и зулусами только
что была война. Сенцангакона убил нескольких наших воинов и захватил много
скота, а потому, когда моя мать услышала слова Унанды, она гневно вскочила
на ноги.
-- И ты смела прийти сюда и просить пищи и крова -- ты, жена зулусского
пса! -- воскликнула она. -- Убирайся прочь, не то я позову работниц и
прикажу выгнать тебя отсюда кнутами!
Женщина -- она была очень красива -- молча ждала, пока моя мать кончит
свою гневную речь, тотчас подняла голову и тихо сказала:
-- Около вас стоит корова, у которой молоко сочится из вымени, неужели
же вы откажете дать мне и моему мальчику кружку молока? -- она вынула из
своего узла кружку и протянула ее нам.
-- Конечно, не дам! -- сказала моя мать.
-- Нам так хочется пить после долгого пути, -- продолжала женщина, --
может быть, вы дадите нам кружку воды? Мы уже давно не встречали источника!
-- Не дам, песья жена, иди и сама ищи себе воды!
Глаза женщины наполнились слезами, мальчик скрестил руки на груди и
нахмурился. Это был очень красивый мальчик, с большими черными глазами, но
когда он хмурил брови, глаза его темнели, как темнеет небо перед грозою.
-- Матушка, -- оказал он, -- видно, мы так же непрошенные гости здесь,
как и там, внизу! -- И он кивнул головой по направлению той стороны, где
жило племя зулусов. -- Пойдем в Дингисвайо, там племя Умтетва защитит вас!
-- Пойдем, сын мой, -- ответила Унанда, -- но путь наш дальний, а мы с
тобой так устали, что, пожалуй, и не дойдем!
Я молча слушал и почувствовал, как сердце мое содрогнулось от жалости.
Мне было жалко и женщину, и мальчика. Оба казались такими утомленными. Ни
говоря ни слова моей матери, я схватил ковш и побежал к источнику. Через
несколько минут я вернулся с водой. Мать моя очень рассердилась и хотела
поймать меня, но я быстро промчался мимо нее и подал ковш мальчику. Тогда
мать решила больше не мешать мне, но все время словами старалась уязвить
женщину. Она говорила, что муж ее причинил зло нашему племени и что сердце
подсказывает ей, что он причинит еще большее зло. Так говорит ей ее Элозий*.
Ах, отец мой, Элозий ее был прав! Если бы женщина Унанда и ее сын умерли тут
же, на лугу, в этот день, поля и сады моего племени не обратились бы в голые
степи и кости моих единомышленников не валялись бы в большом овраге, там,
около крааля Сетивайо.

* Элозий -- добрый гений.

Пока моя мать говорила, я стоял молча рядом с беломордой коровой и
наблюдал за происходившим. Сестренка Балека громко плакала.
Мальчик, сын Унанды, взяв из моих рук ковш, не подал воды матери. Он
сам выпил две трети, и я думаю, он выпил бы и все, если бы жажда его не была
утолена. Затем он подал остаток воды матери, и она выпила ее. Тогда, взяв
ковш из ее рук, мальчик выступил на несколько шагов вперед, держа ковш в
одной руке, а в другой короткую палку.
-- Как тебя зовут, мальчик? -- спросил он меня тоном взрослого.
-- Меня зовут Мопо! -- ответил я.
-- А как зовут ваше племя?
Я назвал ему наше племя -- племя Лангени.
-- Хорошо, Мопо, теперь я скажу тебе мое имя. Меня зовут Чека, я сын
Сенцангаконы, и мое племя зовут Амузулусы. Я тебе скажу еще что-то. Теперь я
маленький мальчик, и мое племя -- маленькое племя, но придет время, когда я
вырасту такой большой, что голова моя будет теряться в облаках, ты будешь
смотреть вверх и не увидишь ее. Лицо мое ослепит тебя, оно будет сиять
подобно солнцу, а племя мое возрастет одновременно со мной и, наконец,
поглотит весь мир. Слушай меня! Когда я стану велик и мое племя со мной
возвеличится, тогда я припомню, как однажды Лангени отказали дать мне с
матерью ковш молока, чтобы утолить жажду. Ты видишь этот ковш. За каждую
каплю, которую он может содержать, будет пролита кровь человека -- кровь
одного из ваших единоплеменников. Но за то, что ты, Мопо, дал мне воды, я
пощажу тебя, одного тебя, Мопо, и возвеличу тебя. Ты разжиреешь в тени моей
славы. Тебя одного я никогда не трону, как бы ты ни провинился передо мной
-- клянусь тебе в этом. Но зато эта женщина, -- и он указал, палкой на мою
мать, -- пусть торопится умереть, чтобы мне не пришлось заставить ее желать,
смерти. Я сказал!
Мальчик заскрежетал зубами и погрозил нам палкой. Мать моя молча стояла
в стороне, наконец, она не выдержала:
-- Негодный лгунишка! Говорит, точно большой, неправда ли? Еще теленок,
а ревет, как бык!
-- Я научу его говорить иначе, мальчишка, злой прорицатель! -- И,
спустив Балеку на землю, она побежала к мальчику.
Чека стоял неподвижно, пока она не подошла совсем близко к нему, тогда
он вдруг поднял палку и так сильно ударил ее по голове, что она тут же
упала. Он захохотал, повернулся и ушел в сопровождении своей матери.
Это были первые слова Чеки, слышанные мною, отец мой. Они оказались
пророческими и оправдались. Последние слова, слышанные мною, тоже были
пророческими и, я думаю, тоже оправдаются. Они, впрочем, и теперь уже
исполнились. Во-первых, он сказал, что племя зулусов возвысится. И что же,
разве это не так? Во-вторых, он предсказал, как оно падет, -- и оно падет.
Разве белые люди не собираются уже теперь вокруг него близ Сетивайо, подобно
тому, как коршуны собираются вокруг околевающего быка. Зулусы уже не те, что
были прежде.
Да, да, слова его оправдаются, и голос мой -- это голос племени уже
осужденного.
Но об этих других словах Чеки я скажу в свое время.
Я подошел к своей матери. Она приподнялась с земли и села, закрыв лицо
руками. Кровь из раны, нанесенной палкой Чеки, текла по ее рукам и падала на
грудь.
Так она сидела долго, ребенок плакал, корова мычала, как бы прося
подоить ее, а я все вытирал кровь, сочившуюся из раны, пучками сорванной
травы. Наконец она отняла руки от лица и заговорила со мной.
-- Мопо, сын мой, мне снился сон. Я видела мальчика Чеку, ударившего
меня, он вырос и стал великаном. Он гордо выступал по долинам и горам, глаза
его сверкали, как молния; и в руках он держал ассегай, обагренный кровью.
Вот он захватывает одно племя за другим, он топчет ногами их краали. Перед
ним все зелено, как летом, позади все черно, как будто огонь сжег траву. Я
видела и наше племя, Мопо. Оно было многочисленно и здорово, мужчины храбры,
девушки красивы, детей я считала сотнями. Я видела его еще раз, Мопо, -- от
него остались лишь кости, белые кости, тысячи костей, наваленных в кучу в
каменистом овраге, а он, Чека, стоит над этими костями и хохочет так, что
земля трясется. После этого, Мопо, в этом видении я увидела тебя взрослым
человеком. Ты один остался в живых из всего нашего племени. Ты ползал за
великаном Чекой, а за тобой шли другие, великие мужи царственной осанки. Ты
ударил его небольшим копьем, он упал и снова сделался маленьким. Он упал и
проклял тебя! Но ты крикнул ему в ухо одно имя -- имя Балеки, твоей сестры,
и он испустил дух. Пойдем домой, Мопо, пойдем домой, темнеет!
Мы встали и медленно направились к дому. Но я молчал, потому что мне
было страшно, очень страшно, отец мой.


�ПРИКЛЮЧЕНИЯ МОПО�

Теперь я должен рассказать вам, как скоро исполнилось предсказание Чеки
о смерти моей матери и как она умерла.
На том месте лба, по которому мальчик Чека ударил ее палкой,
образовалось глубокая язва. Ее невозможно было залечить. В этой язве
образовался нарыв, он проникал все глубже, пока не дошел до мозга, тогда моя
мать слегла и вскоре умерла. Я очень любил ее и горько плакал. Вид ее тела,
холодного и окоченелого, приводил меня в ужас. Как громко я ее ни звал, она
не отвечала мне.
Мать мою похоронили и скоро забыли о ней. Я один помнил ее, остальные
все забыли, даже Балека забыла, она была еще слишком мала. Мой отец взял
себе другую жену и вскоре успокоился.
С этих пор я почувствовал себя несчастным. Братья не любили меня за то,
что я был умнее их, да и проворнее бегал. Они восстановили против меня отца
и он стал дурно обращаться со мной.
Но Балека и я любили друг друга, мы оба чувствовали себя одинокими, она
льнула ко мне, подобно тому, как вьющееся растение обвивается вокруг
единственного дерева в пустыне, и, несмотря на свою молодость, я уже вывел
следующее заключение: быть мудрым -- значит быть сильным, потому что хотя
убивает тот, у кого в руках ассегай, но сильнее тот, чей разум руководит
битвой, а не тот, кто убивает.
Я заметил тоже, что колдуны и знахари внушали страх народу -- их
боялись до такой степени, что, будь они вооружены одной лишь палкой, десять
человек, вооруженных копьями, обращались перед ними в бегство.
Ввиду этого я решил сделаться колдуном, так как только колдун может
убить одним словом тех, кого он ненавидит. Я стал изучать медицину, приносил
жертвы, постился в пустынном месте, одним словом, делал все то, о чем вы уже
слыхали, и многому научился. В нашем волшебстве все же есть и знание -- не
все ложь. Вы сами могли в этом убедиться, отец мой, иначе не пришли бы ко
мне и не спросили о ваших пропавших быках.
Время все шло вперед, мне минуло уже двадцать лет, и я стал взрослым
человеком. Я превозмог все, чему мог научиться один, и присоединился к
главному знахарю и колдуну нашего племени. Его звали Нама. Он был стар,
видел только на один глаз и считался очень умным человеком. От него я
научился некоторым тайнам нашей науки и приобрел не мало знаний, но он стал
мне завидовать и подставил мне ловушку.
Случилось, что у богатого человека из соседнего племени пропала часть
его скота. Он приехал к Наме, привез подарки и просил его выследить
пропавший скот. Нама попробовал и не мог найти: зрение начинало изменять
ему.
Тогда человек этот рассердился и потребовал возвращения подарков. Нама
не хотел отдавать то, что ему уже было дано, и они обменялись крупными
словами.
Тот объявил, что убьет Наму. Нама, в свою очередь, пригрозил околдовать
его.
-- Успокойтесь! -- сказал я, боясь, что кровь будет пролита между ними.
-- Подождите и дайте посмотреть, не скажет ли мне мой змей, где находится
пропавший скот?
-- Ты мальчишка, и больше ничего! -- возразил хозяин скота. -- Разве
мальчику доступна такая мудрость?
-- Это мы скоро увидим! -- ответил я, забирая кости в руку*.

* Колдуны-кафры употребляют для колдовства суставы звериных костей и
бросают их, как мы бросаем кости в игре.

-- Оставь кости! -- закричал Нама. -- Мы не станем больше беспокоить
наших змеев для этого собачьего сына!
-- А я говорю, что он бросит кости! -- возразил владелец скота. -- Если
ты станешь мешать, я этим ассегаем пропущу свет сквозь твое тело!
С этими словами он занес свое копье над головой Намы.
Тогда я поспешно приступил к делу и бросил кости. Владелец скота сидел
передо мной на земле, и отвечал на мои вопросы. Вы сами знаете, отец мой,
что иногда колдуны узнают, где находится потерянное. Их уши длинны, и подчас
Элозий подсказывает им, как, например, на днях подсказал мне про ваш скот. И
в этом случае мой змей выручил меня. Я ничего ровно не знал о скоте этого
человека, но мой дух был со мной, и вскоре я увидел их всех и описал каждого
из них; цвет, возраст, одним словом, все приметы.
Я мог сказать ему также, где они находятся и что один из волов упал в
поток и лежит на спине, причем его передние ноги защемлены в раздвоенном
корне дерева. Как мне подсказал дух, так я и передал этому человеку. Он
остался очень доволен и сказал, что если мое зрение не обмануло меня и он
найдет свой скот в указанном мною месте, подарки будут отобраны у Намы и
переданы мне. Присутствующие вполне согласились с ним.
Нама сидел молча и злобно поглядывал на меня. Он знал, что я угадал
верно, и очень сердился на меня. Дело казалось выгодное, стадо было большое,
и если будет найдено там, где я указал, то все признают меня великим
колдуном. Владелец скота объявил, что проведет ночь в нашем краале, а на
рассвете пойдет со мною к указанному мною месту. Среди ночи я проснулся от
ощущения тяжести на груди. Я попробовал вскочить, но почувствовал, как
что-то холодное колет мне шею. Я снова откинулся, стараясь разглядеть, в чем
дело. Дверь моего шалаша была открыта. Луна на небе спустилась уже низко и
походила на огненный шар. Я мог разглядеть и через дверь. Лунный свет
проникал в мой шалаш и упал на лицо Намыколдуна, который сидел передо мной,
злобно посматривая на меня своим единственным глазом. В руках он держал нож.
Вероятно, этот нож и уколол меня в шею.
-- Ах ты, щенок! Я вижу, что вырастил тебя на свою погибель! -- зашипел
он мне на ухо. -- Ты осмелился угадать то, чего я не угадал. Так-то?
Прекрасно. Теперь я покажу тебе, как я расправляюсь с такими щенками, как
ты. Начну с того, что проколю язык твой до самого корня, чтобы ты не мог
болтать, потом разрежу тебя на куски, а утром скажу народу, что это сделали
духи в наказанье за твою ложь. Затем отрежу тебе руки и ноги. Да, да, я
сделаю тебя похожим на палку! Потом я... -- И он начал вонзать нож в мое
горло.
-- Пощади меня! -- закричал я. Нож делал мне больно, и я не на шутку
перепугался. -- Пощади! Я сделаю все, что хотите!
-- Все сделаешь? -- допрашивал старик, продолжая колоть меня ножом. --
Ты встанешь сейчас же, пойдешь искать стадо этого негодяя, загонишь его в
указанное мною место и спрячешь там! -- При этом Нама назвал овраг, мало
кому известный. -- Если ты это сделаешь, я пощажу тебя и выделю трех быков.
Если же ты откажешься исполнить мое требование или обманешь меня, клянусь
духом моего отца, я найду способ покончить с тобою!
-- Конечно, я все сделаю, -- поспешно ответил я, -- отчего ты не
доверился раньше? Если бы я знал, что ты не хочешь отдавать скот, я не стал
бы его выслеживать. Я поступил так, боясь, что ты лишишься обещанных
подарков!
-- Ну, ладно, ты еще не такой злодей, как я думал, -- проворчал Нама,
-- вставай и исполняй мое приказание. Еще успеешь вернуться за два часа до
рассвета!
Я встал, размышляя, не могу ли я сейчас же броситься на него. У меня в
руках не было никакого оружия, а у него был нож, если бы мне и удалось убить
его, меня обвинят в его смерти и мне самому не миновать ассегая. Но я
придумал другой выход. Я решил отыскать скот в той долине, где выследил его,
но не прогонять стадо в указанное колдуном место. Нет, нет, я прямо пригоню
его в крааль и изобличу Наму перед моим отцом и всем народом. Увы! Я в то
время был молод и не знал коварного сердца Намы. Недаром он был колдуном всю
свою жизнь. О! Это был злой человек -- хитрый, как шакал, свирепый, как лев.
Он посадил меня как дерево, но намеревался подрезать корни. Теперь я вырос,
и тень моя падала на него, поэтому он хотел меня вырвать с корнем. Я
направился в угол моего шалаша. Нама все время зорко следил за мною. Я взял
свое керри и маленький щит и вышел; луна ярко светила на небе. Пока я шел по
нашему краалю, я старался скользить, как тень, но выйдя за ворота, пустился
бегом, громко распевая песню, чтобы отогнать духов, отец мой.
В продолжении часа я быстро шел по долине, пока не дошел до склона
холма, где начиналась заросль кустарников. Здесь было темно, и я стал петь
еще громче.
Вскоре я убедился, что мой змей не обманул меня -- вот и следы скота. Я
бодро пошел дальше, пока не добрался до долинки, по которой с легким
журчанием протекал ручеек. Следы скота выступали уже совершенно ясно. Теперь
я дошел до пруда. У самого берега плавал утонувший бык с ногами,
защемленными в раздвоенном корне. Все оказалось именно так, как я видел
моими духовными очами.
Я сделал еще несколько шагов вперед и огляделся. Взор мой упал на
что-то светлое -- то был серый свет утренней зари, слабо блеснувший на рогах
скота. Пока я всматривался, одно из животных захрапело, поднялось и
стряхнуло с себя ночную росу. В тумане рассвета вол показался мне ростом с
большого слона.
Я собрал в кучу и пересчитал всех животных -- их было семнадцать, -- и
погнал их перед собою по узкой тропинке, ведущей к краалю. С каждой минутой
становилось светлее, с минуты восхода солнца прошло уже более часа, когда я
достиг того места, где мне следовало свернуть, если бы хотел спрятать окот,
как приказал мне Нама! Но я вовсе не желал исполнить его приказания, `О нет!
Я пригоню скот, -- решил я про себя, -- прямо в крааль и скажу всему народу,
что Нама -- вор!`
В эту минуту послышался шум. Я оглянулся и увидел на откосе холма
приближающуюся толпу народа. Во главе их шел Нама. Рядом с ним я разглядел
владельца скота. В полном недоумении я замер на месте. Дикари бросились ко
мне с криками, размахивая палками и копьями.
-- Вот он! -- кричал Нама. -- Вот он! Каков ловкий мальчик? Я вырастил
его, а он покрывает срамом мою седую голову! Не прав ли я? Не говорил ли я,
что он вор? Да! Да! Я знаю твои проделки, Мопо! Посмотрите, он хотел украсть
скот! Он все время знал, где найти его, а теперь угоняет стадо и хочет
спрятать его. Оно, конечно, пригодилось бы ему на покупку жены, не так ли,
мой умный мальчик?
Старик стремительно бросился ко мне с поднятой палкой, за ним
последовал владелец скота с громким злобным рычанием.
Я понял сразу, в чем дело, отец мой. В душе поднялась целая буря злобы,
у меня закружилась голова, перед глазами заколыхалась как бы красная
скатерть, казалось, она то опускалась, то опять поднималась. С этих пор я
всегда видел ее перед глазами каждый раз, когда мне приходилось вступать в
бой.
Я крикнул только одно слово -- `Лжец!` и кинулся ему навстречу. Нама
тоже приближался ко мне. Он ударил меня палкой, но мне удалось подставить
под его удар мой маленький щит и вовремя отскочить. Я в свою очередь ударил
его. О! Как я ударил его! Череп Намы встретился с моим керри, и Нама упал
мертвый к моим ногам. Я снова зарычал, как зверь, и бросился на второго
врага. Он метнул в меня копьем, но оно не попало в меня, и в следующую
секунду я ударил его вторично. Он поднял свой щит, но я выбил его из рук
моего противника, и щит полетел через его голову, а сам он упал без чувств.
Остался ли он в живых или нет, не знаю, но, вероятно, что он остался жив.
Весь народ замер, я воспользовался этой минутой и обратился в бегство.
Дикари кинулись за мной, бросая в меня камнями и стараясь поймать меня, но
никто не мог сравняться со мной в быстроте бега. Я летел, как ветер, летел,
как олень, которого собаки застигли во сне. Понемногу звук погони становился
слабее, пока наконец мои преследователи окончательно не потеряли меня из
виду, и я остался один.


�МОПО ЕЩЕ РАЗ ПОСЕЩАЕТ СВОЙ КРААЛЬ�

Задыхаясь, бросился я на траву и лежал некоторое время. Отдохнув
немного, я встал и спрятался в высоком тростнике, окружавшем болото. Весь
день я пролежал, раздумывая о случившемся. Что мне было делать? Теперь я
напоминал шакала, не имеющего даже норы. Если я вернусь к своему племени,
меня, без сомнения, убьют как вора и убийцу. Кровь моя будет пролита за
кровь Намы-колдуна. А этого я вовсе не желал. В этуто тяжелую минуту я
вспомнил Чеку -- того мальчика, которому я много лет тому назад дал кружку
воды. Я уже не раз слышал о нем. Его имя было известно в стране, его всюду
повторяли, и деревья, и трава, казалось, шептали его.
Видение моей матери начинало осуществляться.
С помощью племени Умтетва он занял место своего отца Сенцангаконы,
прогнал племя Амаквабе, теперь вел войну с Цвите, вождем племени Эндванде, и
поклялся стереть его с лица земли. Я вспомнил обещание Чеки возвеличить меня
и дать мне благосостояние в тени своей славы и решил бежать к нему.
Мне было жаль только мою сестру Балеку, и я решил взять ее с собой,
если только удастся добраться до нее и сообщить ей о моем намерении. Я решил
попробовать. Дождавшись темноты, я встал и пополз, как шакал, по направлению
к краалю. Когда я дошел до плантации мучного дерева, я остановился. Голод
мучил меня, пришлось, прежде всего, утолить его полузрелыми плодами, а затем
продолжать свой путь. Несколько человек сидело у входа одного из шалашей,
разговаривая у костра. Я подполз ближе, как змея, и спрятался за куст.
Люди не могли видеть меня вне полосы света костра, я же хотел услышать,
о чем они говорят.
Как я и предполагал, сидевшие говорили обо мне и, конечно, бранили
меня. Они говорили, что убийством такого великого колдуна, как Нама, я,
несомненно, принесу несчастье всему племени, что племя убитого владельца
скота потребует огромного выкупа за нападение на него. Я услышал дальше, что
мой отец отдал приказ всему народу начать с завтрашнего утра погоню за мною
и умертвить меня, где бы меня ни нашли.
-- Ага, -- подумал я, -- можете охотиться за мной, но охота ваша будет
безуспешна!
В эту минуту собака, спокойно лежавшая до того времени у огня, встала и
начала нюхать воздух, потом рычать. Я не на шутку перепугался.
-- Что это собака рычит? -- сказал один из смевших у огня. -- Пойди,
посмотри!
Но человек, к которому были обращены эти слова, только что нюхал табак
и вовсе не расположен был двигаться.
-- Пускай собака сама посмотрит, -- ответил он, чихая, -- к чему же
держать собак, если надо самому ловить вора?
-- Ну, пошла вперед, -- обратился к собаке первый из говоривших. Собака
с лаем бросилась вперед.
В эту минуту я увидел ее. Это была моя собственная собака Коос --
хороший, верный пес. Я не знал, что делать. Собака, почуяв меня, перестала
лаять и, прыгая в кустах, нашла меня и стала лизать мое лицо.
-- Смирно, Коос! -- шепнул я ему. Он покорно улегся у моих ног.
-- Куда же это собака девалась? -- заговорил первый голос. -- Точно ее
околдовали. Отчего она вдруг перестала лаять и не идет назад?
-- Надо пойти посмотреть! -- сказал другой, вставая с копьем в руках.
Я опять страшно испугался, думая, что они поймают меня, или же я должен
буду снова обратиться в бегство. Но в ту минуту, когда я поднялся, чтобы
бежать, большая черная змея проскользнула между людьми и направилась к
шалашу. Все отскочили в ужасе, но сейчас же кинулись в погоню за змеей,
решив единогласно, что собака лаяла, без сомнения, на нее.
Это был мой добрый Элозий, отец мой, принявший образ змеи, чтобы спасти
мне жизнь. Как только люди удалились от меня, я пополз по другой дороге.
Коос следовал за мной по пятам.
Я задумал пробраться в мой собственный шалаш, достать мои стрелы,
меховое одеяло и попытаться поговорить с Балекой. Мой шалаш, очевидно, пуст:
в нем никто не спал, кроме меня, а шалаш Намы находился на некотором
расстоянии вправо.
Тем временем я дополз до тростниковой изгороди, окружавшей шалаш. У
открытых ворот никого не было: обязанность закрывать их лежала на мне, а
меня не было. Я приказал Коосу лежать смирно, смело дошел до двери моего
шалаша и прислушался. Очевидно, шалаш был пуст, дыхания не было слышно,
тогда я прополз в дверь и стал шарить рукой в поисках моих стрел, фляжки для
воды и деревянной подушечки; она была так удачно вырезана, что мне стало
жаль оставить ее. Все эти вещи я нашел. Затем я стал искать мое одеяло из
шкур, и вдруг рука моя пришла в соприкосновение с чем-то холодным. Я
вздрогнул и снова пощупал рукой. Оказалось, то было лицо человека, лицо
мертвеца, лицо Намы, убитого мною. Вероятно, его положили в мой шалаш в
ожидании погребения.
О! Тогда я не на шутку струсил. Нама мертвый и в потемках -- это было
гораздо хуже, чем Нама живой. Я готов был бежать, когда вдруг услыхал
разговор почти рядом с собою, за дверью. Говорили женские голоса. Я тотчас
же узнал их, они принадлежали двум женам Намы.
Одна из них говорила, что пришла сторожить тело мужа. Таким образом я
оказался в западне.
Раньше, чем я мог сообразить что-либо, я увидел свет в дверях и по
тяжелому дыханию нагибающейся пожилой женщины понял, что вошла главная жена

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован