19 декабря 2001
148

НАКАНУНЕ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Марио ПЬЮЗО

ЧЕТВЕРТЫЙ К




КНИГА ПЕРВАЯ


1

В Страстную пятницу, накануне Пасхи, в Риме семеро террористов были
заняты последними приготовлениями к покушению на главу католической церкви
Папу Римского. Они именовали себя Христами Насилия и свято верили в то,
что являются освободителями человечества.
Главарь этой группы, молодой итальянец, в совершенстве владевший
приемами проведения террористических актов, для задуманной операции взял
себе кличку `Ромео`, что выражало его ироническое отношение к жизни и
сентиментальную сладость любви к человечеству.
В конце дня в Страстную пятницу Ромео отдыхал в конспиративном доме,
который обеспечила Международная Первая Сотня. Раскинувшись на мятой
простыне, усыпанной сигаретным пеплом и пропитанной ночным потом, он читал
дешевое издание `Братьев Карамазовых`. Мышцы его ног сводила судорога
страха, но для него это не имело значения. Пройдет, как проходило всегда.
Однако, нынешняя операция была совершенно необычной, особенно сложной и
сопряженной с серьезными физическими и духовными опасностями, где он будет
выступать настоящим Христом Насилия. В этом имени было столько
иезуитского, что ему хотелось рассмеяться.
На самом деле его звали Армандо Джаньи, он родился в богатой семье,
родители занимали высокое положение в обществе и обеспечили ему приличное
религиозное воспитание, которое так оскорбляло его аскетическую натуру,
что в шестнадцать лет он отверг и мирские блага, и католическую церковь. И
сейчас, когда ему исполнилось двадцать три, для него ничего не могло быть
более впечатляющим, чем убийство Папы. И все же Ромео испытывал суеверный
страх. Получив в детстве святую конфирмацию из рук кардинала в красной
тиаре, он никогда не забывал, что такая зловещая красная тиара изображена
в самом центре адского огня.
И вот теперь Ромео, прошедший когда-то обряд конфирмации, готовился
совершить преступление столь чудовищное, что его имя будут проклинать
сотни миллионов людей. Арест Ромео - это часть задуманного плана, а все,
что произойдет потом, зависит от Ябрила. Но придет время, когда его,
Ромео, провозгласят героем, изменившим жестокий социальный порядок. Что
значит позор в одном столетии, если в следующем он будет объявлен святым?
И наоборот, думал он, улыбаясь, Первый Папа много столетий назад,
принявший имя Иннокентий Непорочный, издал папскую буллу, разрешавшую
пытки, и прославился как распространитель истинной веры, спасавшей души
еретиков.
Юношескому ироническому складу характера Ромео импонировало и то, что
церковь обязательно канонизирует Папу, которого он собирался убить. Так
что он породит нового святого. Как он их всех ненавидит! Всех этих Римских
Пап: Папу Иннокентия IV, Папу Пия, Папу Бенедикта - всех их, причисленных
к лику святых, любителей богатств, гонителей истинной веры в свободу
человека, этих напыщенных колдунов, прикрывающих мирские страдания своим
невежеством, надругательством над легковерными душами.
Он, Ромео, один из Первой Сотни Христов Насилия, поможет разрушить
эту пошлую магию. Первая Сотня, которую грубо именуют террористами,
действует в Японии, Германии, Италии, Испании и даже в Голландии, стране
тюльпанов. Не имеет значения, что Первая Сотня не распространилась в
Америке. В этой стране демократии, родине свободы есть только
революционеры-интеллектуалы, которые теряют сознание от одного вида крови.
Они взрывают свои бомбы в пустых домах, после того как предупреждают
людей, чтобы те покинули здание; они думают, что, публично совокупляясь на
ступеньках общественных зданий, они совершают акт идейного протеста.
Презренные людишки! Не удивительно, что Америка не дала ни одного человека
в Революционную Сотню.
Ромео прервал дневную дрему. Какого черта! Он ведь даже не знает,
насчитывается ли там сто человек. Их может быть пятьдесят или шестьдесят,
а Сотня - это просто символическая цифра. Но такие символы завораживают
людей, прельщают средства массовой информации. Единственно, что ему
действительно известно, это то, что он, Ромео, является одним из Первой
Сотни, как и его друг и товарищ по заговору Ябрил.
В одной из многочисленных церквей Рима зазвонил колокол - было около
шести вечера Страстной пятницы. Через час появится Ябрил, чтобы проверить
всю подготовку сложной операции. Убийство Папы будет первым ходом в
блестяще задуманной шахматной партии - целой серии дерзких актов, радующих
романтическую душу Ромео.
Ябрил был единственным человеком, перед которым Ромео трепетал и
физически, и душевно. Ябрил знал вероломство правительства, лицемерие
законных властей, опасный оптимизм идеалистов, потрясающую веру в иллюзии
даже у самых преданных террористов. Но самым главным было то, что Ябрил
являлся гением революционной борьбы. Он презирал мелкое сострадание и
детскую жалость, испытываемые большинством людей, и видел только одну цель
- будущее освобождение человечества.
К тому же Ябрил был беспощаднее, чем мог оказаться даже Ромео. Ромео
лишил жизни много безвинных людей, предал своих родителей и друзей, убил
судью, который однажды защитил его. Он понимал, что политические убийства
могут быть проявлением душевной болезни, и готов был заплатить такую цену,
но когда Ябрил сказал ему: `Если ты не можешь бросить бомбу в детский сад,
ты не настоящий революционер`, Ромео ответил: `Этого я никогда не смогу
сделать`.
Но Папу Римского убить он может.
И несмотря на это, темными римскими ночами ужасные маленькие
чудовища, зародыш страшных сновидений, покрывали его тело ледяным потом.
Ромео вздохнул и вылез из постели, чтобы успеть принять душ и
побриться до того, как появится Ябрил. Он хотел, чтобы Ябрил оценил его
опрятность как добрый знак того, что дух его стоек перед лицом
предстоящего испытания. Ябрил, как многие сластолюбцы, любил, чтобы все
вокруг блестело. Ромео, подлинный аскет, мог жить и в дерьме.


На римских улицах, идя к Ромео, Ябрил прибегал к обычным
предосторожностям. На самом деле все зависело от организации системы
внутренней безопасности заговора, от преданности заговорщиков, от верности
Первой Сотни. Но ни они, ни даже Ромео не знали всего размаха операции.
Ябрил был арабом, который, как и многие, легко выдавал себя за
сицилийца. У него было тонкое смуглое лицо, нижняя часть которого
выглядела неожиданно тяжелой, словно там пряталась еще одна кость. В
свободное время он отращивал шелковистую бородку, чтобы скрыть это, но
участвуя в операциях, чисто выбривался. Подобно Ангелу Смерти он показывал
врагу свое подлинное лицо.
У Ябрила были светло-карие глаза, в волосах виднелись седые нити, а
тяжесть подбородка соответствовала мощным плечам и широкой груди. Ноги, по
сравнению с коротким туловищем, выглядели длинными и скрывали ту
физическую силу, которую он мог применить. Ничто не могло скрыть
настороженность его умных глаз.
Ябрил ненавидел саму идею Первой Сотни, считал ее модной уловкой для
общественного мнения, презирал прокламированное отречение от мирских благ.
Эти воспитанные в университетах революционеришки, вроде Ромео, оставались
слишком романтичными в своем идеализме, слишком склонными к компромиссам.
Ябрил понимал, что небольшая гнильца в бродящем тесте революционного
движения необходима.
Ябрил давно уже перестал быть тщеславным. Обладая ясным сознанием
тех, кто верит и знает, что они всем сердцем преданы идее улучшения
человечества, он никогда не осуждал себя за свои корыстные действия. У
него бывали заказы на убийства политических соперников от нефтяных шейхов,
от новых глав африканских государств, которые, получив образование в
Оксфорде, научились поручать кому-то грязные дела. Подвертывались заказы
на террористические акты от различных уважаемых политических деятелей, от
всех тех людей, которые контролируют все в этом мире, за исключением права
на жизнь и смерть.
Такие операции никогда не становились известны Первой Сотне, и уж,
конечно, он никогда не признавался в них Ромео. Ябрил получал деньги от
датских, английских и американских нефтяных компаний, от русских
коммунистов, а однажды - давненько, в начале своей карьеры - получил
изрядную сумму от американского ЦРУ за весьма сложное и засекреченное
убийство. Но все это происходило в давние времена.
Теперь он жил отнюдь не как аскет, хотя и прошел через добровольную
нищету. Он любил хорошее вино и изысканную еду, предпочитал жить в
роскошных отелях, получал удовольствие от азартных игр и частенько
предавался любовным утехам. И за это он готов был платить деньгами или
подарками, и пускать в ход все свое обаяние. Единственно чего он панически
боялся - это испытать искреннюю привязанность.
Несмотря на все это, Ябрил славился в своих кругах силой воли. Он
совершенно не испытывал страха смерти и, что еще удивительнее, не боялся
боли и, возможно, именно поэтому отличался такой жестокостью.
Ябрил закалял себя в течение многих лет и теперь абсолютно не
поддавался никакому физическому или психологическому давлению. Он побывал
в тюрьмах Греции, Франции, России, а однажды его два месяца допрашивала
израильская Служба безопасности, чье умение вызывало у него восхищение. Он
одержал над ними победу, вероятно, потому, что его тело обладало
способностью терять чувствительность при физическом насилии. В конце
концов все поняли, что Ябрил выдерживает любую боль.
Поскольку ему частенько удавалось обворожить свои жертвы, он осознал,
что некоторое безумие, жившее в нем, является неотъемлемой частью его
обаяния и страха, который он внушал. Может быть потому, что в его
жестокости не было ярости. Как бы не шли дела, этот беззаботный террорист
продолжал наслаждаться жизнью. Даже сейчас, хотя он готовился к самой
опасной в его жизни операции, он любовался восхитительными римскими
улицами, сумерками Страстной пятницы, наполненными звоном бесчисленных
колоколов.
Все было готово. Люди Ромео на местах. Люди самого Ябрила прибудут в
Рим завтра. Обе группы расположатся в разных конспиративных домах, связь
между ними осуществляют только два их главаря. Ябрил понимал, что это
великий момент, что предстоящее Пасхальное воскресенье и следующий за ним
день станут днями его триумфа.
Он, Ябрил, отбросит прочь всех таящихся в тени владык, которые станут
пешками в его руках, пожертвует всеми, даже беднягой Ромео. Его планам
может помешать только смерть или, если сдадут нервы, или малейший просчет
во времени. Но вся операция настолько сложна, настолько совершенна, что
это доставляло ему наслаждение. Ябрил остановился полюбоваться шпилями
соборов, счастливыми лицами римлян, насладиться своими сентиментальными
раздумьями о будущем.
Однако, подобно всем людям, полагающим, что они могут изменить ход
истории по собственной воле, силой своего интеллекта, своей властью, Ябрил
не придавал должного значения ни случайностям и совпадениям в истории, ни
тому факту, что могут найтись люди, безжалостнее, чем он. Воспитанные на
строгих нравственных понятиях, носящие маску милосердных законодателей,
они могут оказаться более жестокими.
Глядя на благочестивых и веселых пилигримов на римских улицах,
верящих во всемогущество Бога, он ощущал, как его переполняет чувство
собственной непобедимости. Он гордо перешагнет через господнее
всепрощение, ибо зло обернется добром.
Сейчас Ябрил оказался в одном из беднейших кварталов Рима, где людей
легче всего запугивать и подкупать. До конспиративного дома Ромео он
дошел, когда уже стемнело. К старинному четырехэтажному зданию примыкал
большой двор, наполовину окруженный каменной стеной; все кварталы в доме
контролировались подпольным революционным движением. Ябрила впустила в дом
одна из трех женщин из группы Ромео, худая, в джинсах и голубой
хлопчатобумажной рубашке, расстегнутой почти до талии. Она не носила
лифчика и казалась безгрудой. Когда-то эта женщина участвовала в одной из
операций Ябрила, и, хотя она ему не нравилась, он восхищался ее
жестокостью. Однажды они поссорились, и она не уступила ему.
Женщину звали Анни. Черные, как смоль, волосы, причесанные по моде
принца Вэлианта, не украшали ее сильное, грубоватое лицо, но и не
заслоняли сверкающих глаз, взирающих на всех, даже на Ромео и Ябрила, с
яростью. Появление последнего подсказало ей, не полностью посвященной в
предстоящую операцию, что это дело чрезвычайной важности. Она молча
улыбнулась, впустила Ябрила и заперла за ним дверь.
Ябрил с отвращением отметил, как грязно в доме. В жилой комнате
валялись немытые тарелки и стаканы, повсюду были разбросаны остатки пищи,
пол завален газетами. Группа Ромео состояла из четырех мужчин и трех
женщин, все они были итальянцы. Женщины отказывались прибирать в доме, так
как это противоречило их революционному убеждению, что во время подготовки
к операции мужчины должны делить с ними домашние хлопоты. А мужчины, все
до одного студенты университета, хотя и разделяли эти убеждения, но были
избалованы своими материями и, к тому же, знали, что после того, как они
покинут этот дом, дублирующая группа очистит его от всех следов их
пребывания здесь. По негласному соглашению на грязь не обращали внимания.
Это раздражало одного только Ябрила.
- Ну и свиньи же вы, - сказал он Анни.
Она посмотрела на него с холодным презрением и ответила:
- Я не домашняя хозяйка.
И Ябрил тут же оценил ее по достоинству: не боясь ни его, ни вообще
кого-либо, она обладала истинной верой и готова была взойти на костер.
Колокола тревоги в его мозгу смолкли.
Ромео, такой красивый, такой оживленный, что Анни даже отвернулась,
сбежал по лестнице с неподдельной радостью, обнял Ябрила и повел его во
внутренний двор, где они уселись на низкую каменную скамью. Ночной воздух
был напоен ароматом весенних цветов, до их слуха доносился отдаленный гул,
крики и разговоры множества тысяч пилигримов на улицах Рима в последний
день Великого поста. И весь этот гул покрывал то усиливающийся, то
затихающий звон колоколов сотен церквей, приветствующих наступающее
Пасхальное воскресенье.
Ромео зажег сигарету и произнес:
- Наше время наконец пришло, Ябрил. Неважно, чем все это кончится, но
наши имена навсегда останутся в памяти человечества.
Ябрил мог только посмеяться над этим высокопарным романтизмом,
поскольку сам он испытывал легкое презрение к жажде личной славы.
- Останутся... как символы позора, - съязвил он.
Ябрил думал об их объятии. Как он представлял, это было объятие двух
людей одной профессии, но отравленное ужасной памятью, словно они были
отцеубийцами, стоявшими над телом убитого ими отца.
Поверх каменной стены во внутренний двор проникал тусклый свет, но
лица их оставались в темноте.
- В свое время, - продолжал Ромео, - люди узнают про нас все. Но
поверят ли они в наши мотивы? Или будут считать нас душевнобольными?
Впрочем, какого дьявола, поэты будущих времен поймут нас.
- Сейчас нас это не должно волновать, - заметил Ябрил.
Его всегда смущало, когда Ромео начинал принимать театральные позы,
что заставляло сомневаться в его решительности, хотя тот и доказывал ее не
раз. Несмотря на свою привлекательную внешность, Ромео был по-настоящему
опасным человеком. Ромео слишком бесстрашен, Ябрил, возможно, чересчур
хитер.
Примерно год назад они вместе шли по улицам Бейрута. На дороге
валялся коричневый бумажный пакет, просаленный находившейся в нем когда-то
едой и, по всей видимости, пустой. Ябрил обошел его стороной, а Ромео
поддал ногой и отшвырнул в канаву. Сработали разные инстинкты: Ябрил был
уверен, что все на этой земле таит опасность, Ромео по своей наивности был
склонен к доверию.
Различались они не только в этом: Ябрил с его маленькими, холодными,
желтоватыми глазками выглядел пугалом, Ромео же почти красавчиком. Ябрил
гордился своим уродством, Ромео стыдился своей красоты. Ябрил был уверен,
что когда неискушенный человек целиком посвящает себя политическим
переворотам, это неминуемо приводит его к убийству. Ромео пришел к этому
убеждению позднее и с неохотой.
Благодаря физической красоте, Ромео одерживал сексуальные победы, а
семейные деньги защищали его от финансовых затруднений. Ромео был
достаточно умен, чтобы понимать, что его счастливая судьба с точки зрения
морали порочна, и ему было противно благополучие его жизни. Чтение
литературы и занятия наукой утвердили его в этом убеждении, а радикально
настроенные профессора уверили, что он должен улучшить мир.
Он не хотел походить на своего отца, итальянца, который проводил у
парикмахера больше времени, чем куртизанки, не желал растратить свою жизнь
на охоту за красивыми женщинами. И прежде всего, он никогда не стал бы
жить на деньги, пахнущие потом бедняков. Бедняки должны быть свободными и
счастливыми, только тогда он сможет наслаждаться жизнью. Он получил второе
причастие, познакомившись с книгами Карла Маркса.


Обращение Ябрила в новую веру происходило по более личным мотивам.
Мальчиком он жил в Палестине, как в Райском саду. Он рос счастливым
ребенком, очень умненьким и послушным. Особенно он любил отца, который
каждый день обязательно один час читал сыну Коран.
Семья жила на большой вилле с множеством слуг; широко раскинувшиеся
владения казались волшебным зеленым оазисом среди пустыни. Но однажды,
когда Ябрилу исполнилось пять лет, он был изгнан из этого Рая. Любимые
родители пропали, вилла и сады исчезли к клубах багряного дыма. Неожиданно
он оказался в маленькой грязной деревушке у подножья горы, сиротой,
существующей на подачки родственников. Единственным его сокровищем остался
отцовский Коран, написанный на пергаменте, с золотыми заглавными буквами и
текстом синего цвета. Он навсегда запомнил, как отец читал ему Коран прямо
с листа, согласно мусульманскому обычаю, заветы Бога, врученные им пророку
Мохаммеду, слова, которые никогда нельзя обсуждать или оспаривать. Уже
будучи взрослым человеком, Ябрил заметил однажды своему приятелю еврею:
`Коран - это тебе не Тора`, и они оба расхохотались.
Правда об изгнании из Райского сада открылась ему почти сразу же, но
осмыслить ее он смог только спустя несколько лет. Его отец был одним из
лидеров подполья и тайно поддерживал освобождение Палестины из-под власти
Израиля. Отца предали и застрелили во время налета полиции, а мать
покончила жизнь самоубийством, когда вилла и все поместье были уничтожены
израильтянами.
Для Ябрила было совершенно естественно стать террористом.
Родственники и учителя в местной школе учили его ненавидеть всех евреев,
но не добились в этом полного успеха. Ябрил возненавидел своего Бога за
то, что тот изгнал его из детского Рая. Когда ему исполнилось
восемнадцать, он за большие деньги продал отцовский Коран и поступил в
Бейрутский университет. Истратив большую часть своего наследства на
женщин, после двух лет пребывания в университете он стал участником
палестинского подполья и спустя годы оказался смертельным оружием в руках
этого движения. Однако, деятельность Ябрила была направлена не на
освобождение его народа, а на поиск внутреннего согласия с самим собой.
Во дворе конспиративного дома Ромео и Ябрилу потребовалось немногим
более двух часов, чтобы обсудить еще раз все детали их операции. Ромео
безостановочно курил. Его беспокоило только одно обстоятельство.
- Ты уверен, что они отпустят меня? - спрашивал он.
- А как они могут не отпустить тебя, - вкрадчиво отвечал Ябрил, -
если у меня в руках будет такой заложник? Поверь мне, ты будешь у них в
большей безопасности, чем я в Шерабене.
Прощаясь, они еще раз обнялись в темноте, не зная, что после
Пасхального воскресенья никогда больше не увидятся.


После ухода Ябрила Ромео выкурил в темном дворике последнюю сигарету.
За каменной оградой виднелись остроконечные крыши великих римских соборов.
Он направился в дом, так как пришла пора ввести людей в курс дела.
Анни, выполнявшая обязанности оружейника, отперла большой сундук и
достала из него оружие и боеприпасы. Один из мужчин расстелил на полу
комнаты грязную простыню, и Анни выложила туда ружейное масло и тряпки.
Они будут чистить и смазывать оружие, пока Ромео рассказывает им план
операции.
Несколько часов они слушали его и задавали вопросы. Анни раздала
одежду, в которую каждый должен облачиться, и все пошутили по этому
поводу. Уже будучи в курсе дела, они сели вместе с Ромео за ужин, выпили
за успех операции молодого вина, а потом, прежде чем разойтись по
комнатам, еще час играли в карты. Выставлять охрану не было нужды, так как
они накрепко заперли все двери и, кроме того, у каждого рядом с постелью
лежало оружие. И тем не менее все долго не могли заснуть.
После полуночи женщина-оружейник Анни постучала в дверь комнаты
Ромео. Он читал. Когда он впустил ее, она быстренько сбросила книгу
`Братья Карамазовы` на пол и с презрением сказала:
- Ты опять читаешь это дерьмо?
Ромео передернул плечами, улыбнулся и ответил:
- Это развлекает меня, а герои поразительно похожи на итальянцев,
которые изо всех сил стараются выглядеть серьезными.
Они быстро разделись и легли рядом. Их тела были напряжены, но не от
сексуального возбуждения, а от таинственного чувства ужаса. Ромео
уставился взглядом в потолок, а Анни закрыла глаза. Она лежала слева от
него и начала правой рукой медленно и нежно массировать его член. Они едва
касались друг друга плечами. Когда она почувствовала, что член Ромео
напрягся, то, продолжая поглаживать его правой рукой, левой принялась
мастурбировать себя. Ее руки двигались в медленном ритме и когда Ромео
попытался дотронуться до ее маленькой груди, она, как ребенок, состроила
гримасу, при этом глаза ее были зажмурены. Пальцы Анни сжимали его член
все теснее, движения их становились все безумнее и неритмичнее, и Ромео
испытал оргазм. Когда его сперма вылилась на ее руку, она тоже
содрогнулась в оргазме, глаза ее были открыты, а худенькое тело подбросило
вверх; она повернулась к Ромео, словно для того, чтобы поцеловать его, но
только на мгновение спрятала голову на его груди, пока ее тело не
перестало сотрясаться. Потом, совершенно естественно, она села и вытерла
свою руку грязной простыней, взяла сигарету и зажигалку с мраморного
ночного столика и закурила.
- Я чувствую себя лучше, - заявила она.
Ромео вышел в ванную, намочил полотенце, вернулся, обтер себе руки,
все тело, протянул полотенце ей, и она протерла себе между ног.
Они уже совершали такую процедуру накануне другой операции, и Ромео
понимал, что это естественное проявление привязанности, которое она может
себе позволить. Анни так яростно отстаивала свою независимость, что не
могла допустить, чтобы не любимый ею мужчина вторгался в нее. Однажды он
предложил ей взять его член в рот, но она восприняла это тоже как некую
форму подчинения мужчине. То, что она сейчас делала, было единственным
способом удовлетворить ее потребность, не предавая идеалов независимости.
Ромео изучал ее лицо. Теперь оно было не таким жестким, взгляд не
столь яростным. Он спросил себя, как она, такая молодая, могла за короткое
время стать настолько беспощадной?
- Ты не хочешь поспать со мной сегодня ночью, просто для компании? -
поинтересовался он.
Она отбросила сигарету и ответила:
- О нет. Зачем мне это? Мы оба получили то, что хотели.
Анни начала одеваться.
- В конце концов, - заметил он насмешливо, - ты могла бы перед уходом
сказать мне что-нибудь нежное.
Она обернулась в дверях, и на мгновение Ромео подумал, что она
вернется в постель. Она улыбнулась, и он впервые увидел ее молодой
девушкой, которую мог бы полюбить. Но она привстала на цыпочки и
произнесла:
- Ромео! Ромео! Почему ты Ромео?
Показав ему нос, она исчезла за дверью.


В университете Бригам Янга, находившемся в городке Прово, штат Юта,
два студента, Дэвид Джатни и Крайдер Коль, готовили свое снаряжение для
традиционной охоты на человека, устраиваемой раз в семестр. Эта игра снова
вошла в моду после избрания Фрэнсиса Ксавье Кеннеди президентом
Соединенных Штатов. По правилам игры студенческая команда получает
двадцать четыре часа на совершение убийства, то есть выстрела из
игрушечного пистолета в вырезанную из картона фигуру президента с
расстояния не более пяти шагов. Для предотвращения покушения действует
команда охраны из более чем сотни студентов. Денежный приз расходуется на
Банкет Победы по окончании охоты.
Администрация колледжа под влиянием мормонской церкви не одобряла эти
игры, хотя они стали популярными в студенческих кампусах по всем
Соединенным Штатам, как одно из порочных проявлений свободного общества.
Дурной вкус, тяга к насилию стали частью духовной жизни молодежи. В этом
был выход раздражению против власти, протест тех, кто еще ничего не
добился, против тех, кто уже достиг успеха в жизни. Протест этот носил
символический характер и, конечно, был предпочтительнее политических
демонстраций или сидячих забастовок. Игра в охоту стала клапаном для
бунтующих гормонов.
Два охотника, Дэвид Джатни и Крайдер Коль, прогуливались рука об руку
по университетскому городку. Джатни был мозговым центром, а Коль актером,
и пока они шли к команде, охранявшей изображение президента, говорил,
главным образом, Коль. Вырезанную из картона фигуру президента легко было
узнать, она была причудливо раскрашена: синий костюм, зеленый галстук,
красные носки без ботинок. На ногах была нарисована римская цифра IV.
Охрана стала угрожать Джатни и Колю своими игрушечными пистолетами, и
оба охотника ретировались. Коль при этом выкрикивал веселые ругательства,
а Джатни шел молча, с мрачным лицом. Он относился к своему заданию весьма
серьезно. Джатни заново просматривал план и уже начинал испытывать дикое
удовлетворение от его абсурдности, которая и обеспечивала успех. Эта
прогулка на глазах у противника должна была зафиксировать, что охотники
одеты в лыжные костюмы, закрепить этот зрительный образ, чтобы обеспечить
последующий сюрприз, а также создать впечатление, что охотники уходят из
кампуса на уик-энд.
Правила игры предусматривали, что маршрут поездки `президента`
публикуется. На этот вечер у него запланирован банкет. Джатни и Коль
решили нанести удар как раз перед полуночью, когда по условиям игры охота
кончается.
Все шло как задумано. Джатни и Коль встретились в шесть часов вечера
в назначенном ресторане, владелец которого ничего не знал об их планах.
Для него они оставались просто двумя юными студентами, подрабатывающими в
ресторане последние две недели. Они оказались прекрасными официантами,
особенно Коль, и хозяин заведения был весьма ими доволен.
В девять вечера охрана `президента`, состоявшая из сотни крепких
студентов, появилась в ресторане с макетом, все входы были взяты под
контроль. Макет установили в центре круга, образованного столиками. Хозяин
ресторана потирал руки, глядя на этот наплыв гостей, и только когда
заглянул на кухню и увидел, как два его молодых официанта прячут
игрушечные пистолеты в супницы, он все понял.
- О, Боже! - только и мог вымолвить он. - Значит, парни, сегодня вы
увольняетесь.
Коль в ответ ухмыльнулся, но Дэвид Джатни глянул на него с угрозой, и
они вышли в зал ресторана, высоко держа супницу, чтобы не были видны их
лица.
Команда охраны уже поднимала победный тост, когда Джатни и Коль
поставили свои супницы на центральный столик, сняли с них крышки и
вытащили игрушечные пистолеты. Они направили их на безвкусно раскрашенный
макет, и прозвучали щелчки, изображавшие выстрелы. Коль выстрелил один раз
и разразился хохотом, а Джатни трижды неторопливо нажимал на курок, после
чего бросил пистолет на пол. Он не двигался и не улыбался, когда команда
охраны окружила его с поздравительными проклятьями, и все уселись за ужин.
Джатни пихнул макет ногой так, что тот свалился на пол, где его уже не
было видно.


Это был один из самых простых вариантов игры в охоту. В других
колледжах страны игра выглядела более серьезно. Создавались тщательно
разработанные структуры охраны, макеты снабжались сосудами с жидкостью,
изображавшую кровь. В наиболее либеральных колледжах макет президента
делали черным.
Однако в Вашингтоне, округ Колумбия, генеральный прокурор Соединенных
Штатов Кристиан Кли собирал досье на всех шутников-убийц. И фотография
Джатни, и справка о нем вызвали у него интерес. Он пометил себе, что надо
поручить последить за тем, как будет в дальнейшем протекать жизнь Дэвида
Джатни.


В ту же Страстную пятницу накануне Пасхи двое гораздо более серьезных
молодых людей с гораздо более идеалистическими убеждениями, чем у Джатни и
Коля, и более озабоченные будущим мира, выехали из Массачусетского
технологического института в Нью-Йорк и оставили небольшой чемоданчик в
камере хранения в Порт Офорити Вилдинг. Они шли туда среди пьяных
бездомных бродяг, остроглазеньких сутенеров, начинающих проституток,
толпившихся в холлах этого здания. Эти молодые люди были два вундеркинда,
в двадцать лет уже ставшие профессорами в физике, участники разветвленной
университетской программы. В чемоданчике лежала маленькая атомная бомба,
которую они сконструировали из украденных ими в лаборатории материалов и
необходимой окиси плутония. Два года у них ушло на то, чтобы по крупицам
выкрадывать материалы для своей затеи, фальсифицируя отчеты и опыты, чтобы
никто ничего не заметил.
Звали их Адам Грессе и Генри Тиббот, их считали гениями, когда им
было еще по двенадцать лет. Родители воспитывали ребят так, чтобы они
осознавали свою ответственность перед человечеством. Они не обладали
никакими пороками, кроме знаний. Блестящий интеллект вынудил их презирать
соблазны, таящиеся внутри человека, такие как алкоголь, женщины,
обжорство, наркотики.
Но они не устояли перед могучим наркотиком абстрактного мышления.
Обладая социальным сознанием, они видели все зло мира и знали, что
создание атомной бомбы было порочным актом, что судьба человечества висит
на волоске, и решили сделать все, что в их силах, чтобы предотвратить
всеобщую катастрофу. После целого года мальчишеских разговоров они решили
напугать правительство, продемонстрировав ему насколько просто
какому-нибудь сумасшедшему обрушить кару на человечество. Они создадут
маленькую атомную бомбу, мощностью всего в полкилотонны, установят ее и
потом предупредят власти о ее существовании. Молодые люди ощущали себя
равными Господу Богу и не знали, что подобная ситуация предсказана
психологическими исследованиями в престижном мозговом центре,
финансируемом правительством, как одна из возможностей в атомный век.
Будучи в Нью-Йорке, Адам Грессе и Генри Тиббот отправили почтой
письмо-предупреждение в `Нью-Йорк Таймс`, в котором объясняли свои мотивы
и просили опубликовать их письмо, прежде чем его перешлют властям.
Изготовление письма потребовало довольно много времени, и не только
потому, что нужно было очень тщательно подбирать слова, чтобы не было
впечатления, что оно продиктовано озлоблением, но и потому, что они
вырезали слова и отдельные буквы из старых газет и клеили на чистый лист
бумаги.
Бомба не взорвется до следующего четверга. К тому времени письмо
попадет в руки властей, и бомбу, конечно, обнаружат. Это будет
предупреждением правителям всего мира.


Оливеру Оллифанту исполнилось сто лет, а ум его оставался совершенно
ясным. Это был такой ясный ум и, в то же самое время, такой утонченный,
что, нарушая множество моральных норм, оставлял его совесть чистой. Ум
Оливера Оллифанта был настолько изощренным, что его владелец никогда не
попадал в почти неизбежные в повседневной жизни ловушки - он ни разу не
женился, не пытался занять какой-либо политический пост и у него никогда
не было друга, которому бы он абсолютно доверял.
В огромном, тщательно охраняемом поместье, всего в десяти милях от
Белого дома, Оливер Оллифант, самый богатый человек Америки и, вероятно,
самое могущественное частное лицо, ожидал приезда своего крестника,
генерального прокурора Соединенных Штатов Кристиана Кли.
Обаяние Оливера Оллифанта не уступало блеску его ума, его сила
зиждилась и на том, и на другом. Даже теперь, когда ему исполнилось сто
лет, крупные деятели искали его совета, до такой степени полагаясь на его
аналитические способности, что он заслужил прозвище `Оракул`.
Будучи советником нескольких президентов, Оракул предсказывал
экономические кризисы, крахи на Уолл-стрит, падение доллара, утечку
иностранных капиталов, фантастические прыжки цен на нефть. Он предсказал
политические перемены в Советском Союзе, неожиданные объятия соперников,
принадлежащих к демократической и республиканской партиям. Но самое
главное заключалось в том, что он обладал состоянием в десять миллиардов
долларов. Естественно, что совет такого богатого человека высоко ценился,
даже если оказывался ошибочным. Оракул почти всегда бывал прав.
В эту Страстную пятницу Оракула беспокоило только одно - прием по
случаю его столетия, который должен был состояться в Розовом саду Белого
дома, и хозяином будет не кто иной, как президент Соединенных Штатов
Фрэнсис Ксавье Кеннеди.
Для Оракула на миг получить удовольствие от такого спектакля было
вполне позволительным тщеславием. Это будет, грустно думал он, его
последнее появление на сцене.


В Риме в эту Страстную пятницу Тереза Катерина Кеннеди, дочь
президента Соединенных Штатов, готовилась завершить свою европейскую
ссылку и вернуться, чтобы жить вместе с отцом в Белом доме.
Ее телохранители из Службы безопасности уже продумали все детали
предстоящего отъезда. Следуя ее инструкциям, они купили билеты на самолет
Рим - Нью-Йорк, вылетающий в Пасхальное воскресенье.
Терезе Кеннеди исполнилось двадцать три года, она училась в Европе,
сначала в Париже, в Сорбонне, а потом в Риме, где у нее только что, к
взаимному облегчению, завершился серьезный роман с одним радикально
настроенным итальянским студентом.
Она любила отца, но ненавидела его пост президента, потому что была
слишком лояльна по отношению к отцу, чтобы публично излагать свои
политические взгляды. Она верила в социализм, в братство всех людей, в то,
что все женщины должны быть сестрами; была феминисткой в американском
духе, считая, что экономическая независимость является фундаментом
свободы, так что она не ощущала вины за отцовские деньги, гарантировавшие
ее свободу.
В соответствии с несколько странной, но, впрочем, весьма естественной
моралью она отрицала саму идею привилегий и редко посещала отца в Белом
доме. Возможно, она подсознательно осуждала отца за смерть матери, за то,
что он боролся за политическую власть в то время, когда мать умирала.
Потом она захотела затеряться в Европе, но согласно закону, ее, как самого
близкого члена семьи президента, должна была охранять Служба безопасности.
Она пыталась отказаться от такой защиты, но отец попросил ее этого не
делать. Фрэнсис Кеннеди сказал, что не перенесет, если с ней что-нибудь
случится.
Терезу Кеннеди охраняла команда из двадцати человек, дежуривших в три
смены. Когда она отправлялась в ресторан или шла в кино с приятелем, они
сопровождали ее. Телохранители снимали квартиры в том же доме, что и она,
на улицах пользовались автофургонами. Тереза никогда не могла остаться
одна и должна была ежедневно сообщать главе охраны свой распорядок дня.
Охрана представлялась ей чудовищем с двумя головами: наполовину
слуги, наполовину хозяева. С помощью современного электронного
оборудования они могли прослушивать ее занятия любовью, когда она
приводила любовника в свою квартиру. В телохранителях было что-то
угрожающее: они двигались как волки, крадучись и молча; быстро и
настороженно оборачивались, чтобы уловить запах, приносимый ветром, а на
самом деле они прислушивались к микрофонам в ушах.
Отказавшись от `всеобъемлющего` наблюдения, которое подразумевало
неотступное следование за ней, Тереза Кеннеди ездила в собственной машине,
не разрешила команде безопасности поселиться в соседней квартире,
запретила телохранителям ходить с ней рядом. Она настояла на расположении
`по периметру`, что означало, что они могут возвести вокруг нее стену, как
вокруг большого сада. Таким образом, она могла жить своей личной жизнью,
что приводило иногда к неожиданностям. Однажды она отправилась за
покупками, и ей понадобилась мелочь для звонка по телефону. Увидев одного
из своих охранников, притворяющегося, что он тоже занят покупками, девушка
подошла к нему и спросила:
- Вы можете дать мне двадцатипенсовик?
Мужчина удивленно посмотрел на нее, и она, поняв, что ошиблась, что
это не был человек из ее охраны, принялась хохотать и извиняться. Мужчина
остался доволен и, вручая ей монету, шутливо сказал:
- Для Кеннеди ничего не жалко.
Как и многие молодые люди, Тереза Кеннеди без всяких на то оснований
верила, что все люди хорошие, поскольку и себя считала хорошим человеком.
Она участвовала в маршах за свободу, выступала за правду, а в повседневной
жизни старалась никогда не совершать нечестных поступков. В детстве она
отдала деньги, собранные в копилке, в пользу американских индейцев.
Будучи дочерью президента Соединенных Штатов, она испытывала
неудобство, выступая за разрешение абортов, включая себя в списки
радикальных и левых организаций. Она терпела обиды со стороны средств
массовой информации и оскорбления политических противников. Тереза была
безупречно честной в своих любовных делах, верила в абсолютную
откровенность, ненавидела обман.
Ей пришлось получить несколько ценных уроков. В Париже группа бродяг,
обитающих под одним из мостов, пыталась ее изнасиловать, когда она бродила
по городу в поисках местного колорита. В Риме двое нищих пытались вырвать
у нее сумочку в тот момент, когда она искала там для них мелочь. В обоих
случаях ее выручали терпеливые, бдительные телохранители. Но эти
происшествия не поколебали ее убежденности в том, что нет плохих людей.
Каждый человек обладал в душе бессмертными семенами добра, никто не лишен
надежды на спасение от греха. Будучи феминисткой, она, конечно, знала о
том, как мужчины тиранят женщин, но, сталкиваясь с мужчинами, не
осознавала, что они могут прибегнуть к грубой силе. Она не могла себе
представить, что одна личность может предать другую самым гнусным и
беспардонным образом.
Начальник ее охраны, человек слишком пожилой для того, чтобы охранять
более важных лиц в правительстве, ужасался ее невинности и пытался хоть
как-то просветить ее. Он рассказывал ей страшные истории о человечестве

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован