19 декабря 2001
144

НАШЕСТВИЕ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Сергей КАЗМЕНКО

НАШЕСТВИЕ




Зигмунд застал меня дома. Я сидел и мрачно раздумывал, на что убить
вечер. У каждого бывают периоды неудач, когда все валится из рук, жизнь
кажется лишенной смысла, и никакого просвета не видится впереди. Но у меня
этот период что-то слишком затягивался. И дело тут вовсе не в неудачах - с
годами приходит способность трезво оценивать их уроки, они уже не бьют
столь болезненно, как в молодости, и очередную неудачу воспринимаешь со
спокойствием истинного фаталиста. Дело, скорее, в том, что я перестал
ощущать себя на высоте положения, я стал терять уверенность в том, что по
праву занимаюсь своим делом.
Зигмунд вызывал из своего кабинета. Как всегда, он сидел за своим
огромным письменным столом неизвестной эпохи, чудовищным сооружением с
неисчислимым количеством острых углов, к которому я всякий раз приближался
с опаской. Стол этот, сработанный из настоящего дерева, был предметом
гордости нашего шефа, и в период хорошего настроения - что бывало нечасто
- он не упускал случая подчеркнуть это, показывая посетителям настоящие
отверстия, проделанные настоящими жуками-древоточцами, которые, как он
утверждал, до сих пор обитали в недрах этого мебельного динозавра. Когда
имидж Зигмунда вместе с его письменным столом возникал в моей небольшой
комнате, я всегда ловил себя на нелепой мысли, что правая тумба,
обрезанная стеной, торчит с противоположной ее стороны и может напугать, а
то и покалечить соседей.
Как всегда, Зигмунд был мрачен, как всегда на голове его поверх
коротко остриженных волос угадывался обруч допотопного устройства
мнемосвязи - он так и не согласился почему-то на вживление мнемоблоков и
носил их всегда в кармане своей неизменной черной куртки - как всегда он
смотрел мне прямо в лицо из-под своих полуопущенных тяжелых век. И голос
его звучал как всегда - низко, хрипло, немного сварливо. Так будто он
только что кончил с кем-то ругаться. Вернее, никто и никогда не ругался с
ним, потому что достаточно было поглядеть в его лицо - морщинистое,
землистого нездорового цвета - достаточно было почувствовать на себе его
тяжелый взгляд, чтобы отпала всякая охота ругаться. Общаясь с ним - даже в
те минуты, когда, казалось, между нами устанавливалось полное
взаимопонимание - я всегда чувствовал, что передо мной не человек, а
скала. И потому с ним часто бывало трудно. Но в самые тяжелые, самые
страшные минуты я всегда чувствовал эту скалу у себя за спиной - и тогда
становилось легче, и тогда невозможное отступало. Так, будто натыкалось на
его тяжелый взгляд.
- Хорошо, что застал тебя дома, - сказал он, и я понял, что дело
срочное. - Надеюсь, ты никуда не собирался.
- Уже нет, - ответил я.
- Тогда ознакомься с этим документом.
Я подключился к каналу связи и полминуты просматривал текст. За этим
явно что-то было - Зигмунд не стал бы терять времени на ерунду. И не стал
бы вызывать меня вечером без крайней необходимости. Явно требовались
какие-то срочные действия, но я не мог понять, чем вызвана такая спешка. К
нам в отдел ежедневно поступают десятки документов подобного рода, и если
бы каждый из них требовал такого внимания к себе, работа попросту бы
остановилась.
- Когда поступил этот документ? - спросил я.
- Полчаса назад.
Полчаса назад - значит, старик решил подключить меня сразу же. Но
почему? С первого взгляда документ этот особой тревоги не вызывал. Обычный
доклад одного из сотрудников базы на Кабенге. Довольно, правда, неприятный
доклад, из числа тех, что указывают на всяческие нарушения и требуют
вмешательства Инспекции Академии - но не нашего же отдела. Хотя... Я
пролистал текст назад, нашел нужное место и перечитал двенадцатую
страницу. И не понял, что же привлекло там мое внимание.
- По каким каналам? - спросил я.
- По общим.
Вот так история! Неужели я настолько потерял чутье, что не способен
уловить того, что оказалось под силу автоматике общих каналов? Тогда не
зря, значит, Зигмунд не допустит меня к серьезным делам. Хотя, сказать по
правде, мы с ним сейчас в неравных условиях - ведь секретные файлы отдела
мне недоступны.
- Мне надо прибыть в отдел, шеф. Сказать пока что-то определенное я
не могу - мало информации.
- Не спеши. Этим уже занимаются.
- Кто?
- Группа Дьереши.
Я чуть язык не прикусил. Дело тянуло на десятку, если через полчаса
после получения документа над ним работали лучшие инфоры Академии, чье
время было расписано на месяцы, если не на годы вперед. Правда, наш отдел
имел право вклиниваться в расписание в любой момент, но этого не случалось
со времени событий на Джильберте. И тут я вдруг понял, что же привлекло
мое внимание на двенадцатой странице.
- Шеф, эти накладки со снабжением... На Джильберте была та же
история, вы помните? Похожее нарушение комплектации - там, судя по
реконструкции, это послужило одной из причин катастрофы.
Зигмунд на пару секунд задумался. Опустил глаза, прочитал нужное
место. Потом сказал:
- Что ж, возможно. Все?
- Пожалуй, пока все. Хотя... Кабенг - это ведь в секторе Дзета-А?
- Да. Я тебя понял. Но это - работа инфоров. Мне важна была твоя
реакция - ведь ты работал на Джильберте. Я в тебе не ошибся. Это
похвально.
Похвала от Зигмунда - большая редкость. Я давно ее не удостаивался.
- А почему вы, шеф, связали этот документ с Джильбертой?
- Потому что его автор, некто Панкерт, значится в списках погибших
там.
- Призрак?
Я сразу понял, что сморозил глупость. Призраки не пишут документов.
Призраки только появляются в документах. Я ждал, что Зигмунд окатит меня
презрением, но он неожиданно сказал:
- Похоже, что да. Во всяком случае, его прибытие не Землю не
зарегистрировано. Он вообще нигде не зарегистрирован - по крайней мере, в
доступных нам файлах. И тем не менее, мы получили этот документ. Короче,
займись этим делом. Жду тебя в отделе, - и он отключился.
Так я впервые узнал о Панкерте. И впервые столкнулся с проблемой
Кабенга. В тот вечер я не знал еще, что Кабенг изменит всю мою жизнь. И
жизнь всего человечества.
Но я чувствовал, что, это, возможно, самое серьезное задание в моей
жизни.
Через месяц я знал это наверняка. Я вылетел на Кабенг с приказом:
побывать на планете и вернуться. Любой ценой. Потому что ставка в игре, в
которую мы оказались втянутыми помимо нашей воли, была слишком велика.


Лучше бы я отдохнул.
Лучше бы я хорошенько отоспался за восемнадцать суток полета на
`Лонготоре`. Или привел бы в порядок свою переписку. Или прочитал бы,
наконец, `Энаду` Гроссона. Или, в конце концов, просто провалял бы дурака.
По крайней мере, я не чувствовал бы себя тогда полным идиотом, не умеющим
как следует работать с информацией. Да и голова тогда работала бы гораздо
лучше.
Но нет, весь полет, все восемнадцать суток я занимался исключительно
информационным поиском. Я спал урывками, от случая к случаю, я ел, не
отключая аппаратуру, я даже забывал сделать зарядку и все без толку.
Смешно - я надеялся нащупать что-то, укрывшееся от пяти лучших инфоров
Академии, изучавших проблему Кабенга в течении месяца перед моим отлетом.
На пятнадцатые сутки полета я изучил их итоговый отчет. Мне стало бы
смешно, если бы положение не было столь серьезным. Они тоже не нашли
ответа, но то, что я с трудом проделал за две недели, заняло у них не
больше двух дней.
Но мне этого было мало. Я все еще на что-то надеялся, и не прекратил
поиска даже после того, как покинул борт `Лонготора`. Капитан оказался
мастером своего дела, он сбросил мою капсулу неподалеку от маяка системы,
всего в сутках полета от Кабенга. И даже эти последние сутки я умудрился
без остатка потратить на информационный поиск надеялся, что новая
информация, поступившая с планеты, облегчит дело. Надежда, конечно,
оказалась напрасной, ничего принципиально нового мне обнаружить не
удалось. Никаких следов вмешательства извне. Ничего общего с тем, что
происходило когда-то на Джильберте или Скорпионе. Ничего общего кроме
одного, кроме того, что там тоже до самого последнего момента все
отклонения от нормы казались незначительными и не принципиальным и, кроме
того, что там точно так же, как сейчас на Кабенге, люди оказались в
ситуации без выбора, когда все их дальнейшие действия полностью
предопределялись ситуацией. И в итоге катастрофы, предсказать которые мы
оказались не способны. И то, что в десятках других случаев та же
предопределенность наших действий к катастрофе не приводила, почему-то не
успокаивало.
Наверное потому, что я не мог простить себе Джильберту.
Я покинул ее за шесть суток до катастрофы, и мой рапорт о результатах
проверки поступил к руководству одновременно с сообщением о прекращении
связи. Я ничего не сумел тогда обнаружить, но я же чувствовал, чувствовал,
что дело нечисто, и я не должен был улетать. Никто, конечно, не сказал мне
тогда этого, инструкции я не нарушил, но простить себе то, что я был рядом
- и не сумел разглядеть опасность, не смог увидеть того, что потом, при
расследовании буквально бросалось в глаза этого простить себе я не мог.
Что поделаешь человек силен задним умом. Но на то он и дан нам, этот ум,
чтобы пытаться увидеть дальше привычных ему образов, чтобы выделять в
окружающем нас мире новые связи и закономерности. Зигмунд, инструктируя
новичков, поступающих к нам в отдел, обычно показывает им записи Акренда,
сделанные на К-118 в 413-м. Я был одним из немногих, кто сумел, как в свое
время сумел это сделать сам Акренд, разглядеть, почувствовать присутствие
полиморфов, и я всегда гордился этим. Гордился до самого провала на
Джильберте.
После этого провала я пять с лишним лет не получал серьезных заданий.
Поделом, думал я, раз за разом переживая совершенные тогда ошибки. Но
оказалось, что Зигмунд просто держал меня в резерве. Он, конечно, не
сказал этого, но я все понял, когда ознакомился с материалами по Кабенгу.
Он держал меня в запасе, как организм держит клетки памяти иммунной
системы. Когда-то я сталкивался с опасностью, подобной той, что угрожала
сегодня Кабенгу, и, хотя и не сумел ее тогда разглядеть, у меня все же
было больше шансов, чем у кого-либо другого.
Но успеха это не гарантировало.
В получасе полета от базы, когда капсула вошла в посадочный канал, я
еще раз просмотрел вводную информацию по Кабенгу. Ту, которую усвоил бы
рядовой наблюдатель Академии, отправленный на планету с рядовой миссией,
хотя и в спешном порядке исключительно из-за внезапной болезни своего
коллеги, который готовился к работе наблюдателя на Кабенге в течение
одной-двух недель. Итак, Кабенг (Т842/16). Планета в системе Т842.
Диаметр, масса, расстояние от звезды, период обращения Масса цифр, место
которым - в мнемоблоках. Важен основной вывод: планета земного типа с
вполне приемлемыми для человека условиями жизни на поверхности. Та-а-ак.
Теперь история исследования, это уже поважнее, на этом можно
сосредоточиться. Первое обследование - в рамках проекта `Спектр`, помню,
был в свое время такой проект, звездолетом третьего класса `Коралл-Д` в
513-м (период доступности 509-529 годы). Обнаружение жизни на пятой
планете системы, обследование по программе `Био` в 516-м и 520-м. Итоговые
доклады руководителей это я помню, это я читал, и не без интереса читал,
надо сказать, потому что к тому моменту я уже знал, каков Кабенг сегодня,
и поражался контрасту между современными условиями на планете и тем, что
было прежде. А вот и доклад Координатора второй партии об обнаружении
следов разумной деятельности на Каланде. Интересный доклад всего восемь
страниц текста, но и по ним чувствуется нетривиальный подход. Попади этот
доклад в Академию сегодня, и Зигмунд наверняка пригласил бы этого
Координатора, Сайе Рихтера, работать в нашем отделе.
Рихтеру повезло, он жил в прошлом веке, когда нашего отдела не
существовало.
Та-ак, что там дальше? А, рапорт о спешном свертывании работ, масса
смет и ведомостей к нему в виде приложения. Ну, конечно, ведь столько
оборудования пришлось досрочно дезактивировать, не позавидуешь руководству
экспедиции. Эти документы, конечно, ни один наблюдатель в своем уме
изучать не будет. Поэтому - забыть о них. Хотя я их изучал, будь они
неладны.
А вот, наконец, и меморандум об организации специальной программы
`Кабенг`. Развернутый план работ по изучению разумной жизни на Кабенге,
пересмотренный план работ, вторая редакция пересмотренного плана. Очень
похоже на то, что план пересматривался по достигнутым на отчетный период
результатам, но попробуй теперь докажи это. И вопрос надо ли? Отчеты об
экспедициях 526-го и 529-го годов. Доклад об установлении первичного
контакта с онгерритами. Снова вопрос - можно ли считать контактом? Правда,
надо отдать им должное, они сами этот вопрос поднимают, вот здесь, на
последней странице доклада. Отчеты о продолжении работ во время второго
периода доступности с 589-го по 586-й год. Все это я, конечно, помню.
Гораздо лучше, чем помнил бы простой наблюдатель, выполняющий рутинное
задание, но это не беда - вряд ли кто-то обратит на это внимание. А вот,
наконец и наше время. Период доступности с 647-го по 682-й год. Одних
ежегодных докладов больше двух тысяч страниц, не говоря уже о приложениях.
Решение 658-го года о комплексном воздействии. Отчеты, сметы, справки.
Черт ногу сломит. Именно так должно все это представляться рядовому
инспектору Академии, изучавшему отчет группы лучших инфоров, которые в
течении месяца исследовали проблему Кабенга...
Когда капсула замерла, наконец в объятиях фиксаторов и стала медленно
погружаться в шахту, ведущую к приемной камере, я сделал то, что
предписывалось инструкцией. Три команды - и все мои записи в мнемоблоках,
сделанные при углубленном анализе информации о Кабенге, были стерты.
Лишать себя памяти самое трудное, пожалуй, в нашей работе. Ведь вся наша
жизнь - это то, что мы о ней помним. Но я не имел права ступить на Кабенг,
владея этими воспоминаниями. Ставка была слишком велика, чтобы рисковать.
Конечно я помнил - не мог не помнить своей обычной, человеческой памятью
этот сумасшедший месяц в Академии и восемнадцать суток полета на
`Лонготоре`, но бесчисленные данные о Кабенге и связи между этими данными,
прошедшие за это время сквозь мое сознание и зафиксированные в
мнемоблоках, были стерты. Я помнил теперь лишь то, что было доступно
рядовому наблюдателю. Такая у меня работа.
К счастью, никто не встречал меня. Им тут было не до таких
формальностей, и у меня было время немного прийти в себя и освоится со
своим новым положением. Первое время пробелы в памяти всегда раздражают,
но потом понемногу к ним привыкаешь. Когда открылся люк, я встал с кресла,
потянулся, причесался перед зеркальной мембраной. Потом надел форменную
куртку с погонами инспектора третьего ранга этот маскарад раздражал меня в
течение всего полета, но деваться было некуда, потому что инспекторов
высшего ранга никогда не назначают наблюдателями - взял свой Кейс и
впервые ступил на землю Кабенга. Хотелось спать сказывалась усталость от
проделанной работы - и я даже зевнул, прикрыв рот ладонью. Потом отыскал
глазами указатель выхода и двинулся к нему через пустой зал приемной
камеры.
Я должен был побывать на Кабенге и вернуться. Только и всего.


Когда я вошел Граф встал мне навстречу.
- Прости, что не смог тебя встретить. Только час назад узнал, что ты
прибываешь, - сказал он, протягивая руку. Он улыбнулся, и я сразу понял,
что дело неладно. Потому что это была не его улыбка. Проклятье моей работы
- инспектировать своих друзей.
Если бы только инспектировать...
- Я и не ждал встречи, - ответил я, пожимая его руку, - при такой
загруженности как у вас, только и не хватало, что встречать какого-то
наблюдателя.
- Какого-то наблюдателя я бы действительно встречать не стал, -
сказал он, усмехнувшись. - Наблюдателей здесь, к сожалению, хватает. И не
только официальных. Но ты-то для меня не только наблюдатель. Надеюсь, что
и я для тебя человек не посторонний. Садись, рассказывай, с чем пожаловал,
- указал он на кресло у стола. За те несколько лет, что мы с ним не
виделись, он почти не изменился. Энгие Гейраф, которого все - и друзья, и
подчиненные, и даже начальство всегда называли и всегда, наверное, будут
называть в глаза и за глаза попросту Графом, против чего он никогда не
возражал, выглядел, как всегда, эффектно. Он был из тех природных
красавцев, кто выделяется в любом окружении не столько из-за самой
красоты, сколько из-за непохожести на всех остальных. И с возрастом это
свойство выделяться только усиливалось. Вот только глаза его мне не
нравились. Какими-то чужими стали его глаза за эти годы. Может, просто
потому, что сам я сильно изменился и смотрел теперь на него по-другому.
Все-таки, мы не виделись лет восемь.
- Все было изложено в том сообщении, которое ты получил, - сказал я,
усаживаясь в кресло, - мне поручено изучить на месте состояние дел,
составить отчет. Рутинная работа.
- Рутинная говоришь? Тогда почему такая спешка? Почему нас заранее не
предупредили?
- Тебе ли не знать о методах инспекции?
- Твоя правда, мне ли о них не знать, - задумчиво сказал он, глядя
куда-то мимо меня, - у меня все эти инспекции в печенках сидят. За те три
года, что я здесь, собственно на работу затрачено не больше половины
времени.
- Без причины вас здесь не стали бы инспектировать.
- Может, причина-то как раз в том, что нас слишком часто
инспектировали, - сказал он раздраженно. - Тут дел невпроворот, а они знай
себе посылают инспекцию за инспекцией. Как будто этим можно помочь.
- Ну я-то, в конце концов, не инспектор. Просто наблюдатель.
- Сегодня наблюдатель, завтра инспектор. Что я не знаю, как это
делается. Ведь трех же месяцев не прошло, как спровадил последнюю
инспекцию. И главное, - все больше раздражаясь, говорил он. - Ну хоть бы
какая польза от всего этого была. Ну хоть бы малейшая! Я им говорю: не
хватает людей, не хватает транспорта, не хватает спецоборудования для
бурения и для синтеза. Я получаю хоть что-то? Нет. Они присылают тебя.
- Ну это, я думаю, еще не самый худший вариант.
- Хоть какая-то радость, - он невесело усмехнулся, посмотрел на меня
- впервые, наверное, с тех пор, как мы сели - сказал:
- А ты здорово изменился, Алексей. Так и живешь один?
- В общем, да, - ответил я. Что тут ответишь?
- Ты знаешь, - сказал он, немного помолчав, снова глядя куда-то в
сторону. - Я ведь виделся с Хейге. Года три назад, перед самой отправкой
на Кабенг.
Только такого душеспасительного разговора мне сейчас и не хватало.
Даже скулы свело от напряжения. Вот уж никогда не угадаешь, где и как тебя
настигнет прошлое. Впрочем, чего удивляться? Он же помнил нас по сорок
шестому и еще раньше. Помнил, какими мы были на Кларке. И он, конечно, не
знал того, что случилось позже. И не знал, чем же я в действительности
теперь занимаюсь. Никто из моих старых друзей не знал этого, и потому мне
порой так тяжело давались встречи с ними. Впрочем, у меня теперь почти и
не осталось их, старых-то друзей. Разве что те из них, с кем, как вот с
Графом, например, виделись мы в эти годы слишком редко, чтобы понять, что
стали чужими друг другу.
К счастью, его вызвали на связь, и разговор прервался. А когда он
закончил, наконец, переговоры и повернулся ко мне, я сразу приступил к
делу. У меня было мало времени, и мне надо было спешить.
- У тебя здесь работал некий Панкерт. Химик, - уточнил я. - Что ты
можешь о нем сказать?
Что-то изменилось, когда я задал этот вопрос. Я не смотрел на Графа,
задавая его, потому что хотел, чтобы прозвучал он как бы между делом.
Напрасно. Когда я поднял глаза, Граф был уже таким же, как и минуту назад.
Впрочем, не исключено, что я почувствовал то, чего не было. Бывает. Когда
очень устанешь, и не такое бывает.
- Пропади он пропадом, этот Панкерт, - сказал Граф и отвел взгляд в
сторону.
- Это все, что ты можешь о нем сказать?
- Если бы... Ты его знаешь?
- Откуда? Я и не видел его никогда, - наверное, это было правдой. Я
не помнил Панкерта по Джильберте, хотя, не исключено, встречался с ним в
коридорах базы. А за тот месяц, что готовился к работе на Кабенге, его так
и не смогли обнаружить. Нигде - ни на Земле, ни на Траденте, ни на одном
из транспортных звездолетов. Хотя с Кабенга - это мы точно установили
перед самим моим вылетом - он улетел.
- А почему ты им интересуешься?
- В инспекцию Академии поступил его доклад. Собственно, это основная
причина моего прилета на Кабенг.
- Интересно, - сказал Граф. Вид у него был озадаченный. Но я бы не
сказал, что слова мои его как-то встревожили. Скорее, наоборот, он как бы
почувствовал облегчение от того, что услышал. Он взглянул на меня, снова
отвел глаза и сказал. - Очень интересно. И что же он там пишет, в этом
своем докладе?
- Да, в общем, ничего особенного. Указывает на некоторые упущения -
но кто нынче без греха? Меня интересует, что ты лично можешь сказать о
Панкерте?
- Что я могу сказать? - переспросил Граф, думая о чем-то другом. -
Что я могу сказать? Ну, во-первых, Панкерт не такой человек, чтобы врать.
Я уверен, что все, о чем он написал в своем докладе правда. Только, видишь
ли, бывают обстоятельства, когда... Ну, в общем, ради интересов дела лучше
не заострять внимания на некоторых вопросах. А Панкерт - честный человек,
отличный специалист. Не знаю, что бы мы делали без него на третьей
биостанции, ведь, по сути дела, он все модификации биофиксаторов
разрабатывал. Но характер у него... Человек не понимает, что существуют
обстоятельства, когда ради достижения высших, более значимых целей просто
необходимо чем-то поступиться, он всегда лезет на рожон. И в результате
вокруг него всегда складывается прескандальная обстановка.
Это я знал. Когда Зигмунд объявил негласный розыск Панкерта он даже
добился санкции на просмотр транспортных файлов, хотя это и не дало нам
ничего нового - Вертер составил на него краткую характеристику-меморандум
на основании разговоров с людьми, близко знавшими Панкерта или же
работавшими с ним когда-то. Панкерт предстал в этой характеристике как
человек до крайности принципиальный, который ни перед чем не остановится
ради защиты своих принципов, везде готов пойти на конфликт и потому нигде,
как правило, подолгу не задерживавшийся.
- Ради высших целей, говоришь? - спросил я. - Что-то не помню, чтобы
ты так говорил раньше. А кто их определяет, эти высшие цели?
- Да брось ты к словам цепляться, - Граф смутился, опустил глаза.
- Ты сам скандалил с Панкертом?
- Можешь мне верить, но как раз я был с ним в прекрасных отношениях.
И я старался его поддерживать. Поэтому меня так удивил его неожиданный...
отлет.
Не понимал я Графа. Ну не понимал, и все. Он явно не договаривал до
конца. Но что, что скрывалось за его словами? Ну поссорился тут Панкерт с
кем-то, ну улетел, ну передал свой доклад в инспекцию Академии, ну грозят
Графу и еще кому-то из-за этого неприятности, встревожился бы он как-то,
огорчился бы это бы я понял. Но его же совсем не обеспокоил доклад
Панкерта, ему же, в общем, почти и не интересно, что же там, в докладе
этом, сказано. Я же вижу это, уж до такой-то степени я в людях разбираюсь.
Он же, вроде, облегчение даже какое-то испытал, когда про доклад услышал.
Что бы это значить могло?
- А с кем же он был в плохих отношениях? - спросил я.
- А что, из доклада это непонятно?
- Нет. По крайней мере, явно там ничего такого не говорится.
- Тогда и мне нечего сказать.
- Значит, ты просто отказываешься это говорить?
- Можно сказать и так. Знаешь, мы здесь работаем. И у нас и без тебя
хватает забот. Ты уж извини, но я тебе скажу прямо - я не хочу, чтобы этот
доклад Панкерта стал поводом для задержек в работе. Здесь и так все
работают на пределе. У тебя, конечно, свое задание, и отменять его я не
вправе. Но и подставлять кого-то под инспекцию Академии я не стану. Пойми
меня правильно.
- Я постараюсь не мешать вашей работе, - сказал я. - Но свое задание
я выполнить обязан. В конце концов, цель-то у нас общая. Мы все
заинтересованы в том, чтобы здесь, на Кабенге, все вошло в норму. Сейчас
здесь что-то не ладится, и значит, надо ставить диагноз, а не закрывать
глаза на болезнь. Ты вот о помощи говорил. Обычный, между прочим, разговор
для начальника базы. Так вот, академия готова помочь, но мы пока не знаем,
как. Ты же должен понимать, что простое выполнение твоих запросов не есть
решение проблемы. Запросы ведь никогда не соответствуют истинным
потребностям.
- Кто их знает - истинные потребности?
- Никто, конечно. Но со стороны судить легче. Так что, будем
работать?
- Будем работать, - сказал он, слегка пожав плечами. - С чего ты
думаешь начать?
- У меня очень мало времени, Граф. Через шесть суток я должен
покинуть Кабенг - ну да ты и сам помнишь расписание попутного транспорта.
Я должен увидеть главное, уложившись в этот срок. Мой доклад им нужен как
можно скорее.
- Что можно увидеть за шесть суток? Четыре биостанции, Каланд, массив
Туруу. Да еще работа здесь, на базе - нет, это нереально. Ты же не успеешь
даже понять суть того, что у нас здесь происходит.
- Я постараюсь. Ты знаешь, у меня есть некоторый опыт.
- Ну что ж, постарайся. Только учти - с транспортом у нас здесь
плохо. Ты уж извини, но флаера я тебе не выделю. Пусть даже мне намылят за
это шею.
- Ну это-то тебя ждет в любом случае, можешь не сомневаться. Так с
чего ты предлагаешь мне начать?
- Я, знаешь, никогда не работал инспектором. Думаю, тебе следовало бы
прежде всего поговорить с теми, кто работал вместе с Панкертом. Но должен
тебя сразу предупредить: не жди, что ты встретишь там его противников.
Люди, подобные Панкерту, склонны воевать со всеми. Даже с теми, кто
испытывает к ним наилучшие чувства. Так что иди сначала к химикам, а там
уж сам решай, что делать.
- Первая заповедь инспектора, - сказал я, вставая. - Выслушай мнение
того, чью работу проверяешь, а потом сделай наоборот. Хорошо, я пойду к
химикам - на то они и заповеди, чтобы их нарушать.
В коридоре я снова вспомнил о задании, с которым прибыл на Кабенг. И
снова на душе у меня стало тоскливо и мерзко.
Такая работа.


Когда я пришел к химикам, Ваент, как оказалось, спал. Он спал уже три
часа двенадцать минут, и будить его раньше, чем часа через два, не стоило.
Все это сообщил мне рыжий бородатый лаборант Ваента, представившийся как
Кей Рубаи. Данных о нем в моих мнемоблоках было немного. Окончил в Йене
Высшую инженерную школу, затем химический факультет в Окленде. Три года
стажировался на Кейталле-99, затем за пять лет сменил около десятка мест
работы на Земле. С пятьдесят второго года работает вместе с Ваентом. С ним
прибыл на Кабенг в шестидесятом, с тех пор ни разу не покидал планеты.
Химик высшей квалификации, не раз ему предлагали самостоятельную работу,
но он неизменно отказывался. Видимо работа с Ваентом стоила того.
- Если желаете, я могу ответить почти на все ваши вопросы не хуже
Ваента, - предложил Рубаи. - Как-никак, столько лет вместе проработали.
- Я не против. Если, конечно, у вас нет срочной работы.
- Да какая тут к черту работа? Мы в тупике, нам надо все бросить и
начинать сначала, а старик не хочет этого признать. Чаю хотите?
- Хочу, - правда, еще больше я хотел спать. Хотя бы те два часа, пока
будет спать Ваент. Но я не стал говорить об этом.
- Тогда идемте ко мне.
Мы прошли по узкому коридору и, протиснувшись в узкую дверь,
оказались в небольшой комнатке с высоким потолком. Вдоль всех ее четырех
стен стояли, оставляя открытым лишь дверной проем, стеллажи со старинной
химической посудой и какими-то диковинного вида приборами. В центре стояли
столик и два кресла.
- Располагайтесь удобнее, - сказал Рубаи, - я сейчас заварю.
Я сел в кресло, огляделся. Парень явно был со странностями. Такого
обилия старинных приборов вне музейных стен мне видеть еще не приходилось.
И тем более не ожидал я увидеть этого в лаборантской в адской дали от
Земли.
Стеллаж напротив был до самого потолка заставлен химической посудой,
банками с реактивами с наклеенными на них старинными этикетками явная
стилизация, даже не копии, потому что пара названий, что я сумел
разглядеть, принадлежала веществам, синтезированным совсем недавно -
какими-то сложными агрегатами из стекла. Я обернулся и стал рассматривать
приборы, стоящие за спиной. `Авометр` было написано старинными буквами на
первой панели одного их них.
- А что, им действительно можно что-то измерить? - спросил я,
проглатывая зевок.
- Чем? - обернулся Рубаи. - Этим? Представьте себе, да. Сам порой
удивляюсь. Его откопал на чердаке один из моих друзей, а я починил.
Музейной ценности он почти не представляет, но в моей коллекции это один
из лучших экспонатов. Ведь по большей части то, что вы видите всего лишь
бутафория. Все, конечно, вполне работоспособно, но начинка-то наша,
современная. Подлинные лишь вот этот авометр да ЯМР-спектрометр на верхней
полке. Когда-то он считался портативным прибором, но в одиночку я его с
трудом передвигаю, - он усмехнулся, поставил на стол поднос, сел в кресло
напротив. - Все это, знаете, требует времени. Коллекционирование - дело
серьезное. А времени-то у нас нет. Вернее, не было. Так, пожалуй, будет
точнее.
- А что, теперь время появилось?
- Да как сказать, - он едва заметно пожал плечами - Дел, конечно, как
и прежде невпроворот. Старик вон вымотался до предела, того и гляди
свалится, - кивнул он на полку за моей спиной. - Да не лежит душа. Бывает,
знаете, такое состояние, когда все из рук валится.
- Бывает, - согласился я. Интересно бы узнать, почему у него все
валится из рук.
Он разлил чай, поставил чайник на поднос и вдруг застыл в
неподвижности, склонившись над столом. Так, будто его внезапно поразила
какая-то мысль, и он забыл о моем присутствии. Но это продолжалось всего
несколько секунд. Он поднял голову, посмотрел на меня, слабо улыбнулся,
сказал:
- Так на чем мы остановились?
- На том, что все валится из рук. Правда, вы не объяснили, почему.
- Ну, объяснить-то совсем нетрудно. Естественное состояние, когда
вдруг понимаешь, что долгое время шел ошибочным путем, а как найти
правильный путь - не знаешь. А сроки поджимают, даже задуматься толком
некогда.
- А давно вы это поняли?
- Это сложный вопрос, - он облокотился о стол, зажал голову в кулаке,
опустил глаза. - Пожалуй, чувствовал это уже давно. С тех самых пор, как
они начали плодиться.
- Онгерриты? - задал я ненужный вопрос.
Он кивнул.
- Вы их видели?
- Давно. Когда прибыл сюда.
- А потом?
- А потом я работал. Правда, как теперь оказалось, совершенно
напрасно.
- Почему?
Он только хмыкнул в ответ. Затем взял свою чашку в ладони и стал
медленно отхлебывать из нее, упершись локтями в стол. Потом вдруг спросил:
- А каковы ваши полномочия?
- Я наблюдатель.
- Просто наблюдатель?
- Да, - я пожал плечами, как бы удивляясь вопросу. Говорят, что мне
удается врать не краснея. Не знаю, почему так получается. Внутренне я
всегда чувствую себя при этом отвратительно и готов сквозь землю
провалиться. Такая уж у меня работа.
- Жаль, - он взял из вазочки на подносе сухарик, неуловимым движением
сунул его в рот, с хрустом разжевал. - Очень жаль. Да вы пейте чай, а то
остынет. Не тот аромат.
Я взял чашку, сделал несколько глотков, потом спросил:
- Почему жаль?
- Потому что будь у вас полномочия, я бы убедил вас прикрыть
немедленно все это.
- Что прикрыть? - Я чуть не подавился от неожиданности.
- Да весь этот проект. Нашу базу. Все, чем мы тут заниматься
пытаемся. Свернуть по-быстрому, и назад, на Землю. Как бы и не было нас
здесь никогда.
- Любопытная мысль, - сказал я, тоже взял сухарик из вазочки, положил
себе в рот. Но хрустнуть так же, как Рубаи, не сумел. К счастью, потому,
что хрустнул бы не сухарик, а мои зубы. - Слушайте, как вы их жуете?
- Виноват, не предупредил. Специальный рецепт, собственное
приготовление. Вы его размочите.
- Хорош рецепт, - я покачал головой, затем последовал его совету и
отхлебнул глоток чая. Чай действительно был хорош. Насчет рецепта это была
лишь фигура речи.
- Так почему бы вы прикрыли проект? - спросил я, когда справился с
сухариком.
- Ну хотя бы потому, - сказал он, немного подумав. - Что цели,
которые он ставит, пока недостижимы. И чем дольше мы здесь работаем, тем
меньше нам остается путей для отступления.
- А что, по-вашему, сейчас еще остается возможность отступить?
- Да. Все определяется конечной целью. Если мы осознаем
недостижимость этой цели, то такая возможность всегда будет. Существенно
лишь то, что чем раньше мы отступим, тем меньшими будут потери.
- А как же быть с онгерритами, прошедшими восьмой метаморфоз?
- Это, инспектор, проблема этического порядка. И она, по моему
мнению, в принципе неразрешима. Я думаю только, что, раз уж они как-то без
посторонней помощи миллионы лет, то и впредь обойдутся. В конце концов,
нас оправдывает в конечном счете то, что не мы инициировали
демографический взрыв. Ведь определенно же известно, что те, кто проходит
сегодня восьмой метаморфоз, первый метаморфоз прошли еще до принятия
решения о воздействии. Это для тех, кому нужны оправдания. И чем раньше
онгерриты поймут, что совершили ошибку, доверившись нам, тем с меньшими
потерями сумеют они преодолеть ее последствия. Ведь надежды-то все равно
нет - иначе я не сидел бы сейчас без дела.
- А что, ее действительно нет?
Он допил чай, поставил чашку, зажал в кулак свою рыжую голову. И
минуту просидел молча, глядя куда-то в бесконечность за моей спиной. Потом
сказал:
- Видимо, действительно нет. По крайней мере, пока. Хотя в науке
случаются иногда чудеса. Но нельзя же надеяться на чудо. Понимаете, когда
вырабатываешь план действий, нельзя надеяться на чудо. Даже если с тобой
работает волшебник вроде нашего Ваента. Слишком дорого потом такая надежда
обходится.
- Как я понимаю, синтез вам не удается, и путей его осуществления не
видно?
- Если бы мы просто не видели путей, было бы еще терпимо. В том-то
вся и суть, что путь есть. Простой для понимания, но абсолютно нам
недоступный. И старик никак не хочет понять, что это само по себе
перечеркивает все наши попытки двигаться в другом направлении!
Это было новостью. Этого не было в материалах, которые я изучал. Там
было определенно сказано, что способ синтеза бета-треона, над которым
бились сейчас не только химики на Кабенге, но и еще в пяти лабораториях на
Земле, пока неизвестен. И все - если исключить обширный список
перепробованных вариантов.
- Какой путь? - спросил я, поставив чашку на поднос.
- Очень простой. Надо использовать инверсию в четвертом измерении.
- Только и всего?
- Только и всего. И никаких проблем с синтезом, его и школьник сумеет
провести. Понимаете, в чем дело, - он повернулся, порылся на полке у себя
за спиной, достал проектор и поставил его на столик, отодвинув поднос с
чашками. - Молекула бета-треона устроена примерно так я несколько упрощаю
для ясности, боковые цепи здесь ни при чем, их даже ваши химики из
Академии смогли бы навесить, - он спроектировал ее над столом в виде
классической модели из тысяч разноцветных шариков, потом уменьшил их
размеры так, чтобы проступили химические связи, Видите те шесть бензольных
колец в центре? - он выделил их цветом, Их конфигурация определяет всю
пространственную структуру молекулы. Так вот, у альфа-треона, который мы
умеем синтезировать, эти кольца сориентированы вот так, - он проделал
какие-то манипуляции с проектором, слегка преобразовав молекулу. -
Ощущаете разницу?
- Небольшую.
- В том-то и дело, что всем нам она поначалу казалась небольшой. До
тех пор, пока не удалось показать - мне что переход от альфа - к
бета-форме треона в трехмерном пространстве невозможен без разрыва этих
вот связей, - он выделил несколько связей ярко-красным мерцающим цветом. -
Что лишает смысла все наши попытки, потому что молекула при такой операции
попросту расползается. Надо все начинать сначала, а времени уже нет.
Это было действительно новостью, об этом я совершенно точно узнал
впервые. А значит, маловероятно, чтобы об этом догадывался хоть кто-то вне
Кабенга.
- И насколько достоверен ваш вывод?
- Сто процентов. Проснется старик - спросите у него. Или можете сами
просмотреть расчеты.
- Думаю, это лишено смысла.
Он понимающе усмехнулся.
- И давно вы это установили?
- Сложный вопрос. Зависит от того, что понимать под моментом истины.
- А вы скажите так, как вы понимаете.
С полминуты он молчал, опустив глаза и поигрывая пальцами по
сенсорной панели проектора. Молекула над столом переливалась всеми цветами
радуги, деформировалась, постепенно вырастая, раздуваясь, как мыльный
пузырь, пока не закрыла от меня лицо Рубаи. А потом вдруг исчезла, будто
лопнула. Мне даже показалось, что я слышал хлопок.
- Если честно, то мне лично все было ясно еще полгода назад, - сказал
Рубаи, подняв голову, Но я тогда еще ничего не мог доказать. Чувствовал
ведь, понимаете, чувствовал, а доказать не мог. Я говорил - с Ваентом, с
Панкертом, с ребятами, но убедить никого не смог. Понимаете, это очень
скверно, когда уверен в своей правоте, а убедить никого не можешь, - я
вдруг заметил, что он нервничает, сильно нервничает. У него даже руки
дрожали. - Я послал тогда сообщение в `Экзохимический вестник`, но они
даже не подтвердили получения. И до сих пор, кстати, подтверждение не
пришло, хотя я уже дважды делал запрос. Думал тогда, может проблема
заинтересует кого из топохимиков, они же на таких делах собаку съели.
Проблема-то ведь крайне интересная, даже если отбросить ее прикладную
важность. И тут вдруг месяца полтора назад, сразу же после той истории с
Панкертом, меня осенило.
- А кстати, - спросил я. - Что вы думаете об этой истории?
Он задумчиво посмотрел на меня. Потом сказал:
- Если бы вы спросили, что я о ней знаю, я бы вам совершенно честно
ответил: ничего. А что я о ней думаю - это вопрос из несколько иной
области. Лично я думаю, что Пана попросту съели.
- Интересно. И кто же его съел?
- Знаете, лично для меня это загадка. За что его съели - я еще могу
понять. А кто - увольте, - он, видимо, ждал от меня какого-то еще вопроса
или реплики, но я сидел и молча смотрел на него. О чем тут спрашивать? Мне
как-то с каждой минутой история эта нравилась все меньше. Хотя и без того
задание было достаточно мерзким, но теперь оно приобретало совсем уже

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован