20 декабря 2001
134

НАВОДНЕНИЕ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Дуглас АДАМС
ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО ДИРКА ДЖЕНТЛИ 1-2

ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО ДИРКА ДЖЕНТЛИ
ДОЛГОЕ ЧАЕПИТИЕ


Дуглас АДАМС
ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО ДИРКА ДЖЕНТЛИ



Глава 1

На этот раз свидетелей не будет...
На этот раз - лишь мертвая земля, раскаты грома да моросящий дождь,
принесенный ветром с северо-востока, извечный спутник земных катаклизмов.
Ураганы и грозы, бушевавшие третьего дня, утихли, наводнение, начавшееся
неделю назад, прекратилось, и, хотя небо по-прежнему сулило дождь, к вечеру
все разрешилось унылой моросью.
Порыв ветра пронесся над сумеречными равнинами и, попетляв среди низких
холмов, вырвался на простор неглубокой долины. Здесь он встретил
единственное препятствие - подобие наклонной башни, силуэт которой одиноко
торчал над первородным месивом грязи.
Ее остов, похожий на обрубок, напоминал кусок застывшей магмы,
исторгнутый преисподней. Наклон башни был пугающе странен, словно причиной
его было нечто более грозное и зловещее, чем внушительная тяжесть. Она
казалась мертвым реликтом далеких времен сотворения мира.
Живым и движущимся в этой долине был лишь вяло текущий поток вязкой
грязи. Но он, обойдя основание башни и достигнув неглубокой ложбины в миле
от нее, бесследно исчезал под землей.
В сгущающихся сумерках на мертвой башне вдруг появились признаки жизни.
В ее темном чреве забрезжил свет.
Крохотная красная точка бита едва различимой, если бы было кому ее
заметить. Без сомнения, это был живой огонь. С каждым мгновением он
разгорался все ярче, но вскоре стал слабеть и внезапно погас. Ветер донес
долгий печальный звук, похожий на стон. Он вдруг стал громче и, достигнув
высокой, пронзительно-тоскливой ноты, столь же внезапно оборвался.
Шло время, и снова появился огонь. Он был слаб и трепетен, однако
двигался. От подножия башни, то появляясь, то исчезая; он, словно по
спирали, поднимался вверх. Уже можно было смутно различить фигуру человека,
в чьих руках, должно быть, находился этот слабый источник света.
Но вскоре и его поглотила тьма.
Минул час. Стемнело. Мир, казалось, умер, ночная мгла была непроницаемой.
Однако свет появился вновь. Он был уже на вершине башни и горел ярко,
уверенно, словно знал, что делает. Тишину ночи нарушали звуки, похожие на
стенания, вскоре перешедшие в надрывный вой. Чем пронзительнее он
становился, тем ярче разгоралась багровая точка слепящего света.
И вдруг на какую-то долю секунды все смолкло, свет погас. Воцарилось
безмолвие.
Но вот у подножия башни, словно рождаясь из грязи, засветилось белое
пятно рассеянного света, и в ту же минуту от рева содрогнулись небеса,
вздыбилась река грязи. С непонятной яростью сомкнулись в схватке две стихии
- небо и земля. Пугающие розовые зарницы, зеленые всполохи, оранжевое зарево
окрасили небосклон, и все снова погасло. Ночь была пугающе черной. В
наступившей тишине где-то звонко падали капли.
Утро выдалось ослепительно ясным и обещало теплый, солнечный благодатный
день, каких доселе не бывало, если бы мог кто это подтвердить.
Воздух был чист и прозрачен, по дну уцелевшей части долины несла свои
незамутненные воды река.
Время по-настоящему начало свой ход.

Глава 2

Высоко на выступе скалы верхом на понурой лошади сидел Электрический
Монах. Из-под надвинутого на глаза капюшона грубошерстной монашеской сутаны
он уставился на открывшуюся его взору еще одну долину и мучительно
размышлял.
День был жаркий, солнце, высоко стоявшее в пустом мареве неба,
безжалостно жгло серые камни и жалкие остатки сухой травы. Все застыло.
Неподвижен был и Монах. Лишь лошадь, изредка вяло взмахнув хвостом,
нарушала застоявшуюся тишину.
Электрический Монах был роботом, бытовым прибором, экономящим время и
труд человека, как посудомоечная машина или видеомагнитофон: первая
избавляет человека от малоприятной возни с грязной посудой, второй - от
необходимости самому смотреть скучные передачи по телевизору. В обязанности
Электрического Монаха входило верить во все, во что положено верить людям,
и, таким образом, освобождать их от этой становящейся все более
обременительной необходимости.
Но в этом экземпляре Монаха, к несчастью, обнаружился изъян. Его действия
стали беспорядочными и непредсказуемыми. Робот стал верить в такие вещи, в
которые с трудом поверили бы даже в Солт-Лейк-Сити <очевидно, намек на
самобытность взглядов и нравов жителей штата Юта, населенного в значительной
степени мормонами, чьи законы, традиции и верования до сих пор отличаются от
принятых в Америке ХХ века>. Конечно, Монах никогда не слышал об этом
городе, как не знал, сколько не поддающихся подсчету миль отделяет эту
долину, повергшую его в замешательство, от Большого Соленого озера в далеком
американском штате Юта.
Растерянность и сомнения Электрического Монаха были вполне обоснованы.
Он искренне верил, что долина и все вокруг, включая его самого и его
лошадь, окрашены в нежно-розовый цвет. Это лишало беднягу возможности
различить что-либо на незнакомой местности, а главное, решить, что делать
дальше и куда держать путь, на котором его, несомненно, ждут опасности.
Вот почему Монах застыл в раздумье на краю выступа, а у его лошади был
такой унылый вид. Привыкнув ко многому, она, однако, сразу поняла, что из
всех нелепых ситуаций, в которые они с Монахом до сих пор попадали, это
была, пожалуй, самой нелепой.
Как давно Монах стал верить всему, что видел? Пожалуй, с самого начала.
Вера, сдвигавшая горы или позволявшая верить вопреки здравому смыслу, что
они розовые, была крепка в нем и незыблема, как скала, на которой он стоял.
Лошадь, однако, знала, что ее хватит разве что на сутки.
Что же это за лошадь, у которой на все было собственное мнение и к тому
же столь скептическое? Странная лошадь на первый взгляд, не так ли?
Отнюдь нет. Даже будучи достойной представительницей этого вида животных,
она была самой обыкновенной лошадью, результатом длительной конвергентной
эволюции, и встречалась теперь в достаточном количестве повсюду. Лошади, в
сущности, гораздо умнее, чем хотят это показать. Трудно постоянно носить на
себе другое существо и не составить о нем собственное мнение.
С другой стороны, оказалось, что вполне возможно целыми днями, не слезая,
сидеть на ком-то и ничего не знать о нем.
Когда создавались первые модели Электрических Монахов, ставилась вполне
определенная задача: с первого же взгляда они должны распознаваться как
искусственно созданная вещь. Гуманоиды не должны быть похожими на живых
людей. Вряд ли кому понравится, если видеомагнитофон поведет себя, как его
хозяин: будет валяться на диване перед телевизором, ковырять в носу, пить
пиво и посылать домашних за пиццей.
Поэтому было принято разумное решение создать Монахов одноглазыми, что
было не только оригинальным с точки зрения дизайна, но и практичным при
использовании их в качестве наездников, смотрящих вперед. Почему наездников?
Это было очень важно, ибо всадник на лошади внушает доверие.
Также возникла идея дать Монахам две ноги для удобства и равновесия, что,
кстати, намного дешевле, чем, скажем, семнадцать, девятнадцать, а то и все
двадцать три ноги, как у обычных приматов. Монахов также наделили розовой
эластичной и гладкой кожей вместо багрово-красной чешуйчатой, дали один рот
и один нос. Впрочем, потом их сделали двуглазыми. Получились довольно
странные существа, обладающие, однако, великолепной способностью верить в
самое невероятное.
Первый сбой этот экземпляр Монаха дал после того, как ему пришлось в один
прекрасный день поверить в слишком многое. По ошибке его использовали в паре
с видеомагнитофоном, подключенным к семнадцати телевизионным каналам
одновременно. У Монаха полетела система алогичных схем.
Видеомагнитофону надлежит всего лишь снимать и записывать все подряд,
никто не требует от него верить в то, что он видит. Вот почему так важно для
гарантии правильного пользования каждый прибор снабжать инструкцией.
После поистине непомерной нагрузки в течение целой недели Монах стал
верить, что война - это мир, добро - зло, луна сделана из голубого сыра, а
Господу Богу неотложно следует выслать солидную сумму денег на такой-то
абонентный ящик. Монах также поверил, что треть его таблиц содержит в себе
прямо противоположные данные. На этом он окончательно свихнулся и вышел из
строя. Механик, к которому обратилась фирма, посоветовал заменить
материнскую плату и как бы между прочим намекнул, что это обойдется почти в
столько же, сколько стоит новая модель многоцелевого Монаха-Плюс, которые
вдвое мощнее. Последние, кстати, лучше защищены от негативных воздействий,
имеют совершенно новую многоцелевую отрицающую способность, которая
позволяет хранить в памяти до шестнадцати разных и даже диаметрально
противоположных идей, свободных от системных ошибок, и вдвое быстрее выдают
информацию.
Это все и решило.
Неисправный Монах был заменен новой моделью и изгнан в пустыню, где мог
верить во что угодно и сколько угодно, в том числе и в то, что с ним
обошлись чертовски несправедливо. Однако ему все же оставили лошадь,
поскольку делать лошадей практически ничего не стоило.
Несколько дней, показавшихся бедняге сначала тремя днями, затем сорока
тремя и наконец пятьюстами девяносто восемью тысячами семьюдесятью тремя
днями, он кружил по пустыне и искренне верил всему, что видел. А видел он
камни, облака, стаи птиц и даже несуществующий вид слонового аспарагуса.
Наконец, достигнув самой высокой точки местности, он увидел перед собой
долину, которая вопреки его глубокому убеждению не была все же розовой.
Отнюдь нет.
А время шло.

Глава 3

Время Шло.
Сьюзан ждала. Чем больше ждала, тем упорнее не звонил звонок у двери и
молчал телефон. Сьюзан чувствовала, что еще мгновение и она может с полным
правом рассердиться. Собственно, она уже сделала это. Но пока еще сердилась
как бы впрок. Однако теперь временной порог был перейден и вина полностью
лежала на опаздывающем Ричарде. Никакие пробки на перекрестках, происшествия
на дорогах и его собственная рассеянность, медлительность и обычная
нерасторопность не могут оправдать опоздания на целых полчаса...
Он сам назначил это время как крайний срок, когда он, безусловно,
освободится, и велел ей быть готовой и ждать.
Представив себе, что с ним что-то случилось, она попыталась
встревожиться, но ничего не вышло. С ним никогда ничего плохого не
случалось, а следовало бы. Если в ближайшее время с ним действительно ничего
не произойдет, она постарается ему в этом помочь. Неплохая мысль.
Приняв такое решение, Сьюзан сердито плюхнулась в кресло и попробовала
включить новости по телевизору. Но они только еще больше разозлили ее.
Переключившись на другой канал и после нескольких мгновений так и не
разобрав, что там происходит, она снова нажала на дистанционный
переключатель. На душе стало совсем погано.
Возможно, следует позвонить ему. Нет, этого, черт побери, он от нее не
дождется. И к тому же он может сам в этот момент звонить ей. Если она будет
звонить ему, а он ей в одно и то же время, они никогда друг другу не
дозвонятся.
Сьюзан решила побыстрее отказаться от этой мысли, словно она никогда и не
могла прийти ей в голову.
Черт побери, где же он? В сущности, кому он нужен? Ей, во всяком случае,
решительно нет.
Трижды он обманул ее. Трижды подряд. Сьюзан снова сердито защелкала
переключателем. На этот раз сообщали что-то сенсационное о музыке и
компьютерах.
Ах, вот оно что. Догадка закралась еще до того, как она включила
телевизор. Теперь ей было все ясно.
Сьюзан вскочила, подошла к телефону, раздраженно схватила трубку и
набрала номер.
- Алло, Майкл? Это Сьюзан. Сьюзан Уэй. Помнишь, ты просил позвонить тебе,
если я буду свободна. Я еще тебе тогда сказала, что скорее подохну в канаве,
чем позвоню, даже если буду свободна? Так вот, я свободна, совершенно,
полностью и абсолютно свободна, но поблизости нет ни одной подходящей
канавы. Так что советую не мешкать и воспользоваться случаем.
Ты найдешь меня через полчаса в клубе `Танжер`.
Она сунула ноги в туфли, подхватила пальто, но тут же вспомнила, что
сегодня четверг и надо сменить ленту на автоответчике. Это заняло всего пару
минут. Вскоре Сьюзан громко захлопнула за собой дверь. Когда наконец
зазвонил телефон, автоответчик вежливо сообщил, что Сьюзан Уэй не может
сейчас подойти к телефону, но `если вы оставите ваше сообщение на
автоответчике, я вам позвоню. Возможно`.

Глава 4

Был традиционно холодный ноябрьский вечер.
Бледная луна своим видом будто упрекала всех, что ее заставили
бодрствовать в столь непогожий час. Неохотно взойдя и застыв чуть выше
горизонта, она напоминала усталое привидение. В дымке нездоровых испарений,
поднимавшихся над болотистой, поросшей папоротником местностью, едва
вырисовывались башни и башенки колледжа Святого Седда. За многие столетия
истории Кембриджа в нем мирно уживалась архитектура всех времен и эпох -
архитектура средневековья рядом с викторианской, греческая классика с эпохой
Тюдоров. Лишь в тумане весь этот конгломерат зданий мог казаться единым
ансамблем.
Рассеянный свет фонарей падал на фигуры спешащих, зябко кутающихся людей,
оставлявших после себя легкие облачка пара от застывшего в морозном воздухе
дыхания.
Было семь вечера. Прохожие в большинстве своем торопились в трапезную
колледжа, разделявшую два внутренних университетских дворика - Первый и
Второй. Окна ее уже светились слабым, неровным светом. Двое из спешащих
обращали на себя особое внимание. Один из них, молодой, высокий и тощий, был
угловат и своей уклончивой длинноногой поступью напоминал оскорбленную
цаплю. Другой, коротышка плотного сложения, был его полной
противоположностью. Он торопливо и как-то беспорядочно семенил рядом,
временами вдруг застывая на месте, как старая белка, выпущенная из мешка и
потерявшая ориентацию. Он был немолод, вернее в том возрасте, который у
мужчин бывает уже трудно с вероятностью определить, а угадав, все равно
захотелось бы накинуть еще несколько годков. Разумеется, его лицо было в
морщинах, а волосы под красной лыжной шапочкой были, бесспорно, седыми и
по-старчески жидкими и к тому же давно сами решали, в каком беспорядке им
находиться. Он был облачен в черное громоздкое зимнее пальто, поверх
которого была еще накинута выцветшая темно-лиловая мантия.
Эта необычная парочка весьма оживленно беседовала, впрочем, говорил
больше тот, постарше, что-то поясняя и на что-то указывая своему спутнику,
несмотря на почти полную темноту. Тот же рассеянно поддакивал, временами
восклицая: `Да, конечно`, `Неужели?`, `Как интересно!`. И с серьезным видом
кивал головой.
В трапезную они вошли не с главного входа, а через маленькую боковую
дверь с восточной стороны. Она вела в обшитую темными панелями прихожую, где
члены совета колледжа, поеживаясь от холода и пожимая друг другу руки,
готовились войти в обширный зал. Там их ждал накрытый стол.
Профессор и его молодой спутник опаздывали и поэтому торопились поскорее
снять верхнюю одежду. Для профессора это было непросто. Прежде он должен был
освободиться от накинутой поверх пальто профессорской мантии, затем снять
пальто и снова облачиться в мантию, далее сунуть шапочку в карман и туда же
- шарф, который, как оказалось, он забыл захватить с собой, и, наконец,
отыскать в карманах пальто носовой платок и очки.
Вместе с очками профессор неожиданно извлек из кармана и шарф, в который
они почему-то оказались завернутыми. Итак, шарф был все-таки при нем, хотя
он и не смог воспользоваться им, чтобы спастись от пронизывающего, холодного
и влажного ветра, проносившегося над папоротниковыми пустошами, как
леденящее дыхание колдуньи.
Профессор поспешил подтолкнуть молодого друга первым к двери в зал.
Наконец они уселись на два последних свободных стула, стараясь не
замечать недовольных взглядов и удивленно поднятых бровей, выражавших
недоумение и осуждение, ибо опоздавшие прервали традиционную молитву,
которую читали на латыни перед трапезой.
Зал был полон. В холодные месяцы года он особенно привлекал к себе
старшекурсников. На сей же раз он был необычно освещен свечами, что
случалось лишь при особых обстоятельствах. Длинные накрытые столы терялись в
полумраке огромного зала. Колеблющееся пламя свечей оживляло лица
присутствующих, голоса звучали приглушенно, звон ножей и вилок поднимал
настроение, а где-то вверху, под древними сводами, чувствовалось незримое
присутствие всей многовековой истории колледжа. Столы в одном конце зала
заканчивались подобием крестовины, примерно на фут приподнятой над
плоскостью столов. Поскольку обед был торжественный и ожидалось большое
количество приглашенных, столы расставили вдоль стен, поэтому многим
пришлось сидеть спиной друг к другу.
- Итак, юный Мак-Дафф, - промолвил профессор, когда они уселись и
развернули салфетки, - рад снова видеть вас. Это отлично, что вы пришли, мой
друг. Понятия не имею, что они здесь затеяли, - вдруг сказал он, оглядываясь
вокруг. - Но свечи, столовое серебро, сосредоточенность на лицах говорят о
том, что это обед в честь кого-то или чего-то, о чем, впрочем, мало кто уже
помнит, но все знают, что есть возможность поесть лучше обычного.
Профессор остановился, на мгновение задумался, оглядывая полумрак
трапезной, а затем продолжил:
- Странно, вам не кажется, что качество пищи зависит от освещения?
Представляю, каких высот кулинарного искусства достигли бы наши повара,
если бы им пришлось трудиться в кромешной тьме. Стоило бы попробовать, как
вы считаете? В колледже полно подземелий, которые вполне можно приспособить
для этой цели. Мне кажется, я как-то показывал вам их, а?
Отличная кирпичная кладка.
Слова профессора несколько успокоили гостя, ибо свидетельствовали о том,
что его учитель вернулся к действительности и наконец вспомнил, кто он и
зачем здесь. Профессор Урбан Кронотис, королевский профессор кафедры
хронологии, или просто Крон, как его часто называли, недаром однажды в
разговоре уподобил свою память бабочке `Королева Александра`, беспечному и
непостоянному созданию, увы, давно уже исчезнувшему.
Несколько дней назад он позвонил своему бывшему ученику и пригласил его к
себе. По его голосу тот почувствовал, что профессор искренне рад его видеть.
Однако когда Ричард Мак-Дафф, чуть опоздав, позвонил в дверь, профессор
открыл ее с нескрываемым раздражением и, увидев Ричарда, казалось, даже
вздрогнул от неожиданности. Он тут же сердито справился, какие личные
проблемы привели Ричарда к нему, и был весьма недоволен, когда тот деликатно
напомнил, что вот уже десять лет, как профессор более не является его
наставником. Только после этого профессор наконец вспомнил, что сам
пригласил своего бывшего ученика на обед в колледж, и поэтому пустился в
пространные рассуждения об истории архитектуры колледжа, из чего гость
заключил, что мыслями профессор снова далеко отсюда.
Крон, в сущности, никогда не был учителем Ричарда. Он был всего лишь его
воспитателем, то есть заботился о его благополучии и здоровье в стенах
колледжа, своевременно напоминал об экзаменах, предостерегал от дурных
привычек и наркотиков. Вообще оставалось загадкой, учил ли Крон кого-нибудь
чему-нибудь. С его профессорским статусом тоже не все было ясно, чтобы не
сказать больше. Свои обязанности как профессор и глава кафедры он свел к
составлению обширных списков рекомендуемой литературы, большинство из
которой уже лет тридцать не издавалось и не упоминалось в каталогах. Однако
он не на шутку гневался, когда его подопечные жаловались, что нигде не могут
найти рекомендованные им книги. Немудрено, что никто толком так и не знал,
какую дисциплину он преподает. Разумеется, профессор заранее - и давно -
принял меры к тому, чтобы в библиотеках колледжа никто никогда не смог бы
обнаружить ни одну книгу из его рекомендательного списка. Поэтому он всегда
располагал своим временем как ему вздумается.
Поддерживая хорошие отношения со старым хитрецом, Ричард однажды выведал
у него, чем же все-таки занимается королевская кафедра хронологии, которую
тот возглавляет.
Был один из тех ясных теплых летних дней, когда казалось, что мир
прекрасен и полон радости. Профессор тоже был в приподнятом настроении.
Они шли по мосту через реку Кем, отделявшую старую часть территории
колледжа от новой.
- Синекура, мой друг, чистейшей воды синекура, - улыбаясь, сознался
профессор. - Мизерная плата за столь же мизерный труд. Это позволяет мне
вести игру без проигрыша. Колледж хотя и Не хлебное, но вполне удобное
место, чтобы остаться здесь до конца дней своих. Рекомендую всем. - Он
перегнулся через перила моста и задержал свой взгляд на одном из кирпичей в
кладке опор, почему-то привлекшем его внимание.
- Но что преподается на вашей кафедре? - настаивал Ричард. - История?
Физика? Философия? Что же, профессор?
- Хорошо, - медленно начал профессор, - раз это вас так интересует, я,
пожалуй, расскажу вам.
Эта кафедра создана здесь самим королем Георгом Третьим, который, как вам
известно, был весьма большим оригиналом. Например, он утверждал, что одно из
деревьев в Виндзорском королевском парке вовсе не дерево, а Фридрих Великий.
- Следовательно, кафедра учреждена по его личному повелению и поэтому
называется королевской? Идея довольно странная.
Солнечные зайчики весело играли на глади воды. Молодые люди, совершавшие
прогулки по реке на плоскодонках с шестами, сталкиваясь, весело
переругивались. Тощие студенты-естественники, проторчав весь семестр
взаперти в своих аудиториях, с бледными, как рыбье филе, лицами, боязливо
щурились от солнца. Бредущие вдоль берега парочки были столь взволнованы
солнцем и прелестью окружающей природы, что то и дело куда-то исчезали на
часок.
- Бедный, уставший от войн человек, я имею в виду короля Георга
<(1738-1820)>, - продолжал свой рассказ профессор, - помешался на времени.
Его дворец был полон часов, которые он беспрестанно заводил. Встав среди
ночи, несчастный бродил по Дворцу в ночной сорочке и заводил часы, опасаясь,
что время пойдет вспять, если они остановятся, понимаете? В его жизни
свершилось столько ужасного, что он страшился прошлого, как бы оно не
повторилось вновь, если хотя бы на мгновение остановится ход времени.
Вполне понятный страх, если есть чего бояться. А ему ох как было чего
бояться. Хотя бедняга совсем свихнулся, он вызывал у меня симпатию. Он
назначил меня, вернее, создал для меня эту кафедру и дал мне титул, тот
самый, который я имею честь сейчас носить... Да, о чем это я? Ага,
вспомнил... Король учредил кафедру хронологии, призванную исследовать
причины, почему одно проистекает из другого, и можно ли нарушить подобную
закономерность. Поскольку ответы на три его вопроса мне уже тогда были
известны, а именно: да, нет, быть может, - я сразу понял, что о дальнейшей
судьбе карьеры мне можно не беспокоиться.
- А ваши предшественники?
- Они думали так же.
- Кто они были?
- Кто? Прекрасные люди, разумеется. Все до единого. Как-нибудь напомните
мне, и я вам о них расскажу. Вон видите этот кирпич? Однажды Вордсворта
<английский поэт-романтик (1770-1850)> стошнило прямо на него.
Умнейший был человек.
Эта беседа с профессором состоялась десять лет назад.
Ричард окинул взглядом обеденный зал, чтобы убедиться, изменилось ли
здесь что-нибудь за эти годы, и вынужден был признаться, что нет. В
полумраке высоких стен где-то прятались знакомые портреты премьеров,
архиепископов, политических реформаторов и поэтов. Одного из них, как уже
поведал профессор, однажды стошнило на кирпич в опоре моста через реку Кем.
- Что ж, - доверительно промолвил профессор громким шепотом, словно
сообщал бестолковым монахиням, как следует прокалывать дырочку в детской
резиновой соске, - я слышал, вы преуспеваете, гм?
- Да, кажется, - неуверенно признался Ричард, удивленный этим не менее
чем все остальные.
И вдруг почувствовал на себе настороженные взгляды.
- Компьютеры? - неодобрительно произнес кто-то из соседей по столу. И
Ричард заметил, как интерес к нему тут же погас.
- Прекрасно, - однако одобрил профессор. - Рад за вас. Скажите мне, -
продолжал он, но Ричард вдруг понял, что вопрос задан не ему, ибо профессор
уже повернулся к своему соседу справа, - что все это значит? - Он указал
рукой на свечи и парадную сервировку стола.
Сосед, напоминавший высохшую мумию, медленно повернулся к профессору и
посмотрел на него взглядом человека, которого насильно вернули из другого
мира.
- Кольридж, - скрипучим слабым голосом наконец ответил он. - Обед в честь
Кольриджа, старый болван. - Он медленно отвернулся от профессора и уставился
в темноту. Звали его Коули, он был профессором археологии и антропологии. За
его спиной поговаривали, что он ни в грош не ставит свой предмет, а видит в
нем лишь возможность снова вернуться в детство.
- А, вот оно что, - пробормотал профессор. - Конечно, конечно! - Он
повернулся к Ричарду. - Ежегодные Кольриджские чтения, - глубокомысленно
закивал он головой. - Ведь он выпускник нашего колледжа, понимаете, -
добавил он после недолгой паузы. - Сэмюэль Тейлор Кольридж. Надеюсь, вы
слышали о нем. Это обед в его честь. Конечно, не в буквальном смысле.
Сейчас это несколько поздновато. - Профессор умолк. - Прошу вас, вот
соль.
- Э-э, спасибо. Я подожду, - ответил удивленный Ричард, ибо обед еще не
подавали.
- Не стесняйтесь, берите, - настаивал профессор, пододвигая к нему
тяжелую серебряную солонку.
Ричард растерянно заморгал и неохотно протянул руку к солонке. Но пока он
моргал, солонка исчезла.
Молодой человек вздрогнул от удивления.
- Ловко, не так ли? - сказал профессор и извлек солонку из-за уха
мумиеподобного соседа справа, чем вызвал почти неприлично молодое хихиканье
где-то рядом. Профессор озорно улыбнулся:
- Препротивнейшая привычка, сознаюсь. В моем списке дурных привычек, от
которых надлежит избавиться, она стоит третьей после курения и пиявок.
Да, здесь тоже ничего не изменилось. Кто-то любил ковырять в носу, кто-то
бил старух на улице. Привычка профессора была сравнительно безобидной по
сравнению с другими - просто странность, детское пристрастие к фокусам.
Ричард вспомнил свое первое обращение к наставнику с личной проблемой.
Причиной был обыкновенный страх, знакомый первокурснику, которому впервые
предстояло самостоятельно написать реферат. Но в тот момент Ричарду он
показался делом почти непреодолимым и давящим, как тяжкое бремя. Профессор,
сосредоточенно хмурясь, с глубоким вниманием выслушал его исповедь, а когда
Ричард закончил, задумался, поглаживая подбородок, а затем, нагнувшись
поближе, внимательно заглянул ему в глаза.
- Боюсь, ваша главная проблема в том, - сказал он, - что ваш нос забит
скрепками для бумаг.
Ричард ошалело уставился на него.
- Позвольте вам это доказать, мой юный друг. - С этими словами профессор,
протянув руку через стол, вытащил из носа Ричарда цепочку из одиннадцати
скрепок и небольшой ластик в форме лебедя.
- Вот он, главный виновник! - воскликнул профессор, подняв ластик вверх.
- Бывает, что они попадаются даже в пакетах с овсянкой и могут причинить
немало неприятностей. Что ж, я очень рад нашей маленькой беседе, дорогой
друг. Не стесняйтесь побеспокоить меня и в другой раз, если у вас возникнут
подобные проблемы.
Разумеется, Ричард более никогда не беспокоил профессора по таким
пустякам.
Он окинул взглядом стол в поисках знакомых лиц.
Через два человека от себя он увидел декана факультета английского языка
и литературы, бывшего когда-то его научным руководителем, но тот ничем не
выказал, что знает Ричарда. И немудрено. За все три года учебы Ричард сделал
все, чтобы не попадаться ему на глаза, даже отрастил бороду, чтобы быть
похожим на кого угодно, только не на самого себя.
За деканом сидел совсем незнакомый Ричарду человек. Он не знал его, как,
должно быть, и все остальные. Тощий, он чем-то напоминал странную птицу, к
тому же у него был пугающе длинный хрящеватый нос. Слишком длинный и слишком
хрящеватый. Этот нос напоминал Ричарду киль той самой австралийской яхты,
которая, как утверждали, именно из-за его длины выиграла кубок в регате 1983
года в Америке. Потом было много споров по этому случаю, но к незнакомцу за
столом это отношения не имеет.
Сейчас, похоже, с ним никто и словом не перекинулся. Да, никто. А,
впрочем, как оказалось, так было всегда.
Каждый, кто впервые встречался с обладателем длинного носа, сначала
испытывал легкий шок, а потом был так ошарашен, что о том, чтобы заговорить
с ним, не могло быть и речи. А далее, с каждой новой встречей, сделать это
оказывалось все труднее. Шли годы, их минуло без малого семнадцать. И все
это время бедняга жил в глухом коконе из всеобщего молчания. За столом
официанты были уже приучены ставить перед ним отдельную солонку, перечницу и
баночку с горчицей, поскольку никто бы не осмелился попросить у него
передать соль, перец и прочее с другого конца стола. А о том, чтобы сидеть с
ним рядом, никто даже не помышлял, и все по причине его длинного носа.
Другой странностью незнакомца была серия непонятных жестов, которые он
периодически повторял на протяжении всего вечера. Он постукивал себя в
определенном порядке всеми пальцами левой руки и одним пальцем правой или
мог постукивать себя по любой части тела - по костяшкам пальцев, локтю или
колену. Прерывая это занятие, чтобы съесть что-нибудь из подаваемых блюд, он
в это время странно хлопал глазами и тряс головой. Никто, разумеется,
никогда не отважился бы спросить у него, зачем он это делает, хотя
любопытство мучило всех.
Кто сидел за длинноносым, Ричарду так и не удалось увидеть.
С другой стороны от себя, за высохшим антропологом, сидевшим за
профессором Кроном, Ричард увидел Уоткина, преподававшего античную
филологию, человека пугающе черствого и со странностями. Глаза его за
толстыми квадратными стеклами очков, казалось, жили своей собственной
жизнью, как рыбы в аквариуме. У него, слава Богу, был самый обыкновенный нос
и бородка а-ля Клинтон Иствуд. Глаза его вожделенно блестели, скользя по
лицам ближайших соседей. Профессор выбирал себе достойного оппонента, чтобы
начать диспут. Жертвой стал вновь назначенный директор университетской
радиопрограммы `Радио-3`, сидевший напротив. Но, к сожалению, он уже был
вовлечен в горячий спор, начатый деканом кафедры музыки и профессором
философии. Эти двое пытались втолковать обескураженному директору Би-Би-Си,
что фраза `слишком много Моцарта`, если определить каждое из составляющих ее
слов, изначально противоречива и в любом контексте будет лишена всякого
смысла, не говоря уже о том, что не может стать частью какой-либо
аргументации в пользу любой программной стратегии. Новоиспеченный директор,
судорожно сжав в руках нож и вилку, искал глазами кого-нибудь, кто смог бы
спасти его. В эту минуту, увы, его взор остановился на Уоткине. К несчастью.
- Добрый вечер, - улыбнулся ему Уоткин, дружески кивнул и, глядя в
тарелку с супом, только что поставленную перед ним, застыл над ней. Пусть
молящий о помощи немного помается. Он еще не знает, что помощь может
обойтись ему почти в полдесятка радиопередач.
За Уоткином совершенно неожиданно для себя Ричард увидел ту, кто своим
хихиканьем одобрил фокус профессора с солонкой. Это была маленькая девочка с
белокурыми волосами и мрачным взглядом. Ей было не более восьми. Время от
времени она раздраженно пинала ногой ножку стола.
- Кто это? - удивленно спросил Ричард у профессора.
- О ком вы? - так же удивленно переспросил его профессор.
Ричард незаметно указал на девочку.
- Видите девочку, - прошептал он. - Совсем маленькая. Это ваш новый
профессор математики?
Старик недоуменно уставился на него.
- Вы полагаете? - Он был явно озадачен. - Понятия не имею. Никогда не
знал, что такое возможно. Невероятно.
Но все разъяснилось, когда к ней подошел уже упомянутый директор с
Би-Би-Си и приказал оставить в покое ножку стола. Ему удалось вырваться из
плена спорящих соседей. Девочка, перестав колотить ногой о ножку стола,
просто стала болтать ею. Когда же отец снова сделал ей замечание и попросил
вести себя хорошо, ему тут же достался пинок. Наконец это удовлетворило
девочку и несколько скрасило для нее этот скучный и непонятный вечер, но
ненадолго.
Отец тем временем посетовал на необязательность приходящих нянь, которые
в последнюю минуту подводят. Но проблемы озабоченного отца мало интересовали
профессуру, и разговор на эту тему не получился.
- Совершенно ясно, что открытие музыкальных вечеров композитора
Букстехуде <Букстехуде, Дитрих (1637-1707), шведский композитор, оказавший
влияние на Баха> сильно задерживается, - заметил профессор музыковедения,
обращаясь к директору радиопрограммы. - Надеюсь, вы постараетесь изменить
ситуацию к лучшему, - назидательно закончил он.
- О да, конечно, - торопливо заверил его тот и пролил суп. - Э... э...
э... вы имеете в виду фестиваль музыки Глюка, конечно?
Девочка, которой все наскучило, снова пнула ножку стола. Отец опять
сделал ей замечание, но она, склонив в его сторону голову, о чем-то
беззвучно спросила.
- Не сейчас, - тихо, но категорично ответил отец.
- А когда?
- Чуть позже. Возможно. Посмотрим.
Девочка сердито нахмурилась.
- Ты всегда так говоришь, - снова почти беззвучно произнесла она и мрачно
съежилась на стуле.
- Бедное дитя, - пробормотал профессор. - Кто из нас в душе не чувствует
себя здесь так же. О, спасибо.
Подали суп, и это на время отвлекло его и Ричарда.
- А теперь расскажите мне, - снова заговорил профессор, после того как
они отведали первые ложки супа и мысленно, но единодушно пришли к выводу,
что это отнюдь не шедевр кулинарного искусства, - чем вы теперь занимаетесь?
Что-то с компьютерами, не так ли? И еще это связано с музыкой, как я
понимаю. Когда вы были студентом, я думал, что по окончании вы станете
преподавать английский и литературу. А прочими делами заниматься будете лишь
в свободное время. - Он многозначительно посмотрел на Ричарда поверх ложки с
супом. - Постойте, - остановил он его, прежде чем тот попытался ответить. -
Помнится, у вас уже тогда было что-то подобное компьютеру. Когда это было?
Кажется, в 1977 году, не так ли?
- То, что мы тогда называли компьютерами, были всего лишь своего рода
электрические счеты, но...
- Нет, нет, не надо умалять значения такой полезной вещи, как
канцелярские счеты, - поспешил возразить профессор. - В умных руках это
весьма точный и чуткий инструмент. Кроме того, он не нуждается в
электроэнергии, может быть изготовлен из любого материала, какой найдется
под рукой, а главное, не выходит из строя в нужную минуту.
- В таком случае делать их электрическими вообще абсурд, - заметил
Ричард.
- Совершенно верно, - согласился профессор.
- Прибор, о котором вы говорили, профессор, выполнял не так уж много из
того, что не мог бы выполнить человек, и к тому же быстрее и без лишних
хлопот, - подтвердил Ричард. - Но, с другой стороны, он вполне заменял
ленивого и тупого ученика.
Профессор вопросительно и с иронией посмотрел на него:
- Не знал, что в них испытывается недостаток. С этого места я мог бы
попасть хлебным катышем в добрый десяток их за этим столом.
- Не сомневаюсь. Но давайте посмотрим на это еще с одной стороны. В чем
истинный смысл того, что один чему-то учит другого?
Вопрос неожиданно вызвал одобрительное бормотание соседей за столом.
Ричард продолжил:
- Я хочу сказать, когда вам хочется что-то по-настоящему понять, нет
лучшего способа, чем попытаться втолковать это кому-то другому. Это
заставляет сначала упорядочить и рассортировать все в собственном мозгу. В
таких случаях чем неспособнее и тупее ученик, тем тщательнее следует
разложить все по полочкам, на самые простые и доступные понятия. В этом и
заключается суть программирования. А к тому времени, как вы свою сложную
идею разложите на простейшие составляющие так, что все станет доступно даже
глупой машине, вы успеваете и сами кое-что узнать. Учитель обычно узнает
больше, чем ученик. Разве не так?
- Трудновато было бы мне знать меньше моих учеников. Для этого пришлось
бы сделать себе лоботомию, - негромко проворчал кто-то из гостей.
- Вот почему я просиживал днями за К-6, пытаясь с его помощью написать
реферат, хотя мог бы сделать это за пару часов, сев за пишущую машинку.
Меня увлек сам процесс объяснения машине, чего я от нее хочу. В сущности,
я создал собственный процессор, систему подготовки текстов на языке Бейсик.
Простая процедура поисков и замены слов занимала примерно часа три.
- Я что-то не помню ваших рефератов. Вы их писали?
- Откровенно говоря, нет. Это не были рефераты в буквальном смысле слова.
Но причины, почему они мне не удавались, были весьма интересны.
Например, я обнаружил... - Ричард умолк, улыбнувшись про себя. - Видите
ли, в те времена я играл на органе в рок-группе, - пояснил он. - Но, увы,
это ни в чем мне не помогало.
- Я этого не знал, - заметил профессор. - В вашем прошлом больше темных
пятен, чем я догадывался. Качества, вот чего не хватает этому супу, -
недовольно проворчал он, тщательно вытирая губы салфеткой. - Как-нибудь надо
зайти на кухню и удостовериться, что выбрасываются лишь плохие куски
говядины, а хорошие все же идут в котел. Итак, вы играли в рок-группе?
Так-так. Святые небеса.
- Да, играл, - подтвердил Ричард. - Мы назвали ее `ОХО`, что означает
`Относительно Хороший Оркестр`. Но, к сожалению, мы не оправдали названия.
Мечтали стать Биттлзами начала 80-х. По сравнению с ними у нас были более
благоприятные возможности, как финансовые, так и юридические. Поэтому мы
могли сказать себе: `Ребята, нам нечего тревожиться за будущее`. И мы не
тревожились. Покинув Кембридж, я года три жил впроголодь.
- Кажется, в эти годы мы встречались с вами пару раз, чисто случайно, -
заметил профессор. - Помню, вы сказали мне тогда, что дела у вас идут
отлично.
- Да, насколько отлично могли идти дела у подметальщика улиц. Не
представляете, сколько мусора в этом городе. Более чем достаточно, чтобы
карьера подметальщика могла бы стать довольно прибыльной. Но я свой мешок с
мусором чаще всего подкидывал напарнику.
Профессор сокрушенно покачал головой:
- Это была карьера не для вас, мой друг. Есть много таких профессий, где
подобное великодушие, несомненно, обеспечило бы быстрое продвижение по
служебной лестнице.
- Кроме этой профессии, я испробовал немало и других, но с тем же
успехом. Впрочем, я сам нигде подолгу не задерживался. Я слишком быстро
уставал, чтобы быть хорошим работником. Меня часто находили спящим либо на

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован