19 декабря 2001
97

НЕДОМУТ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Александр Силаев
НЕДОМУТ



1
Четверо их было, четверо, - много ли, мало? - все, как положено, в
черном, по случаю как бы, для торжественности, для понтов, для того, на-
верное, чтоб нагнать побольше страха на человечка.
Сначала он решил не бояться, выдержал секунд пять. И все оттого, что
в книгах было написано по-другому, по меньшей мере, в тех книгах, кото-
рые он читал, хранил, перечитывал...
- Налево, козел, - сказал один из них.
- Я не козел, - попробовал защититься он.
- Назовите себя по-другому, - предложил конвойный.
- Я человек.
- А это мы посмотрим, - улыбнулся тот, и через короткое время хохота-
ли все четверо.
Они и смеяться могут, удивился он.
- Мы много чего можем, - зевнул самый молодой, с серебряной бляхой и
ясным профилем.
- И мысли читать?
- Не-а, - ответил тот. - Мысли - это твое.
Они пошли дальше.
- Что со мной сделают? - поинтересовался он.
- Живы будем, не помрем, - весело ответил ему ясный профиль.
- Я понимаю, - понимающе сказал он.
Один из конвойных взял его за руку, ласково заглянул в лицо и веско
сказал:
- Ты не хера не понимаешь, Смурнов. Ни хера. Понял? Большинство людей
ничего не понимают в этой жизни оттого, что им кажется, будто они все
поняли. А они ничего не поняли. Им учиться надо и учиться. А они судят
мир, как будто имеют на это право. Придурки хреновы, бля, ты такой же...
Смурнов долго молчал, думал, наверное, колебался там, стеснялся по
заядлой привычке, затем сказал, дрожа в голосе, от храбрости своей, что
ли, произнес:
- Зачем вы ругаетесь?
Ясный профиль вздохнул и печально посмотрел на Смурнова.
- Я объясню. Думаю, поймешь. Представь себе мат. Особые конструкции,
да? Представь парня из подвала. Пятнадцать лет ему, а матюгается уже
профессионально. Или мужик - тот же парень, только подрос. Он же не уме-
ет по-другому, да? Мерзко это и скучно. У них внутри плохо, очень пусто
у них внутри - вот что я хочу сказать. По структуре все пусто. Баба,
еда, кореша. Они, наверное, счастливы по своей структуре. Нет там того,
что сложными словами выражается. Все простые действия ложатся в словарь
из матерных производных от одного глагола и двух существительных - мне
один филолог рассказывал. А вот сложное выражается сложно. А если слож-
ная структура выражается матерно - значит, она актуализирует какие-то
вещи подходящим способом. Это мат второго порядка, если не третьего,
представь: матерящийся Аристотель. Это ведь нормально. Усек, пидаренок?
- Но почему? - возроптал было Смурнов.
- Я назвал твой статус. И здесь, и в мире. Потому что пидар для тебя
слишком уважительно, при негативной оценке пидар - это нечто хотя бы ми-
нимально серьезное. Ты несерьезен, так себе - пидаренок-гетеросексуал...
Шедший впереди толкнул большую деревянную дверь, это надо же - дере-
вянную! Ручка - металлическая! По крайней мере, на вид она была металли-
ческой, дотронуться до нее Смурнову не пришлось. Комната за большой
дверью казалась тесной.
- Подождешь здесь, - объяснил начальник конвоя. - Наверное, долго. Но
тебе время не повредит, ты всю жизнь скулил на его недостаток. Ты вообще
часто скулил, куда чаще, чем полагается..
- А сколько ждать?
- Не знаю, - улыбнулся ясный профиль. - Как там решат. Может быть,
час. Или год. Обычно два-три дня...
- Хорошо, - согласился Смурнов.
Все захохотали, кроме Смурнова. Смеялись звонко, заливисто, от души.
- Если б ты сказал, что это плохо, я двинул бы тебе в челюсть, -
признался начальник.
- А я бы его обнял, - задумчиво сказал ясный профиль.
- А я бы расцеловал, - сказал третий.
- А я бы угондонил ему сапогом в живот, - сказал четвертый.
Дверь захлопнулась. Люди ушли. Если, конечно, это были люди, а не
другие создания.
Комната имела четыре угла, она выглядела не треугольной, не пятиу-
гольной и даже почему-то не круглой; бывают ведь и круглые комнаты, а уж
сколько в мире семиугольных комнат, и восьмиугольных, а в особенности
имеющих форму трапеции! Но нет, комната очутилась нормальной. Стену нап-
ротив двери украшало окно, закрытое как положено, но совершенно без ре-
шеток - залетай, кто хочешь: хоть сокол ясный, хоть голубь мирный, хоть
ворон черный, хоть ворона, хоть воробей, хоть орел, хоть решка, хоть
Карлсон, который, как известно, живет на крыше. Хоть бегемот. Бывает же
всякое - открываешь спросоня глаз, а у тебя на балконе пасется бегемот,
щиплет себе герань, урчит, похрюкивает, причмокивает, а тебе страшно, с
непривычки-то особенно, не видал ты раньше бегемота, дикий зверь все-та-
ки, нерусский, ненашенский, не знал таких, а тем более на своем балконе,
да и балкона не знал раньше, отродясь не водилось у тебя балкона, а тут
раз - и балкон тебе, и африканский зверь, и зачем глаз открыл? Спал бы
лучше, любил во сне Дашу из десятого `Г`, Машу с третьего курса, Наташу
из своего отдела, подругу брата, жену друга, девушку из троллейбуса,
Клаву Шиффер из шестой квартиры, Клеопатру из коммерческого ларька, це-
ловал бы их мокро в губы, гладил волосы, шептал нежности, раздевал и не
мог сдержаться - все во сне, разумеется, какая Даша или Маша наяву такое
позволит? А тут тебе бегемот. Большой и неэротичный. К тому же нерусс-
кий. Щиплет герань, урчит, причмокивает и почти на тебя не смотрит.
Комнату занимали добрая деревянная кровать и объемное пухлое кресло,
и простяцкий стул. Вот такая исконняя обстановка, ничуть не тюремная, а
вполне свою, комнатно-домашняя. У кровати раскинул ноги забавный ма-
ленький столик, а в стене виднелись шкаф, два зеркала, еще одна дверь.
За ней висело третье зеркало, змеился душ и высился унитаз. Это так гу-
манно, подумал Смурнов, он ведь и не надеялся. На столике покоились руч-
ка и блокнот, видимо, для заметок, для покаяний, для углубленых размыш-
лений о сути жизни. Надо будет покаяться, надо будет поразмышлять, гото-
вился Смурнов, обходя временное пристанище.
И холод внезапно подкатил к сердцу. Он вспомнил, что и как, и каким
образом, и в какой последовательности, и не понял, почему, и не догадал-
ся, зачем, и не нашел виновного - впервые в жизни узнал, что ничего не
знает, потому что если он не знает этого, то он не знает вообще ничего,
это ясно как божий день и божье утро. Это ясно как божья ночь.
Он закричал, как не кричал ни разу раньше, как не кричал даже тогда,
когда его убивали, он был скромен и тих; а вот сейчас кричал, впервые за
тридцать два года сломав барьеры, ощутив свободу в крике, свободу хоть в
чем-то, орал и орал, выкривая звуки русского языка, а потом английского
и французского, а затем немецкого и турецкого, - хоть и не знал этих
языков. Он прекратил шуметь, когда понял, что его не услышат. В этом
месте вряд ли отвечали на крик.
Он подошел к окну, уткнул нос в стеклянную плоскость и зарыдал. Вто-
рой раз сегодня он был свободен, пока что - свободен в плаче, как до то-
го был свободен в крике, и это казалось приятным, так сильно плакать,
так ведь можно выплакать всю мутотень, всю боль и всю слабость, а если
сильно повезет - выплакать и свое незнание, своего непонимание сегодняш-
ней ситуации жизни.
Жизни ли?
Он помнил, что его убили часа два назад.
Между тем он чувствовал. Не было апостола Петра и архангела Гавриила,
и не было черных вод, не шатались тени, и отсутствовала труба, яркий
свет и прочие навороты доктора Моуди. Было то, что было.

2
Он ходил по этой улице пятнадцать лет, и ходил бы еще полвека - перс-
пектива отъезда из города К. отсутствовала напрочь. Он поступил на пер-
вый курс, и родители как раз переехали с правобережья, очень выгодный
обмен, с небольшой доплатой, конечно, но тем и выгодный - что с не-
большой. Квартира была двухкомнатной, и когда он женился (он все-таки
женился), они оставили ему свое благославение, а сами исчезли, чтоб не
мешать, не занимать жизненное пространство. Как они сказали, не путаться
под ногами у молодой семьи.
Сегодня на улице случилось сыро и мокро, но дождь не шел, он катился
с неба мелкими бисеринками, они изредка падали за воротник, еще реже за-
девали ресницы, но это было ласково и нестрашно. Можно выходить без зон-
та и идти куда хочешь, где мокрее или где посуше, или где уютнее, или
где опаснее, или просто куда шли ноги и смотрели глаза. А можно было
стоять у окна и видеть, как большие капли с деревьев ударяли в полновод-
ные, ночные еще лужи, и растекались девятым валом по их поверхности, и
пропадали, а а рядом падали такие же капли - и снова тонули.
В эту погоду уютно спать и сподручно выпивать водку, изумительно це-
ловаться и говорить о любви. Подходяще писать роман. Ко времени считать
деньги, играть со щенком, воспитывать сына, читать тяжелую и умную кни-
гу, прощать врагов, трогать кошку или ласкать телефон, бездельничать, -
все оправдано и все верно, когда мелкие бисеринки дождя едва гладят во-
лосы, а глаза прохожих на улице дышат влагой.
...Второй ударил его подобранной железякой по голове. А затем было
поздно. Он потерял способность двигаться и разбираться в пространстве,
зачем-то держа сознание. Боли не чувствовал. В момент удара и чуть после
было что-то другое. А потом уже боль. А потом уже и не боль. А потом его
опять били. А потом первый сказал второму, ты че, дурак мол, по мертвому
бить, это же труп уже, все, на хрена уже, не в кайф, пошли, бля, а то
менты, бля.
Первому исполнилось лет семнадцать. Второй, кажется, старше, или
просто выглядит старше, или настолько некрасив, что о возрасте трудно
судить. Уроды или очень красивые часто выпадают из возраста, и дураки
выпадают, и гении, и птицы, и звери.
Первый разговаривал спокойно и без оружия. А Смурнов слушал. Он не
ударил в горло ребром ладони, и не заехал кулаком в нос, и не бил ногой
в пах - не умел ведь. И не убегал, потому что родился скромным. И не
смеялся, потому что чувствовал страх. Когда его ударили, страх скончал-
ся. Как будто и не родился страх. Кого бояться? Страх исчез, но было
поздно, он потерял умение двигаться и делать что-то в пространстве.
В себя пришел и увидел, что лежит не на мокрой улице под небом, а на
сером ворсистом полу и под потолком. Он был в той одежде, что и в двух
кварталах от родного дома, где его завалили железной палкой. Он видел,
что лежит в темно-синих джинсах, кожаной коричневой куртке, черных стоп-
танных башмаках. Кровь не текла. Крови не было, и синяков, и царапин, и
разбитой головы - целехонька была голова, и руки-ноги росли, и уши то-
порщились, и глаза близоруко зыркали, и член спокойно лежал; он чувство-
вал свои руки, свои ноги, свой член. Как хорошо, обрадовался он, а потом
удивился, именно так, в очередности: сначала чувство неземного удовлет-
ворения, а затем удивление, и только через промежуток - великий страх.
Сначала было радостно чувствовать тело, впервые, наверное, со времен
детства, со школьной эпохи, а может быть, и дошкольной. Он ведь не заме-
чал свое тело, оно казалось ему вещью, футляром для переноса сути, так
себе, не им; вот автомобиль перевозит тело, а оно перевозит душу, так
примерно. Оказалось, не совсем так или даже перпендикулярно: легко по-
нять это, получив железным прутом в мозг, а затем очнуться на сером и
пушистом, и смотреть в потолок из белых плит, и не разуметь ничего,
только видеть и только чувствовать.
А затем пришли добры молодцы, числом четверо. С шутками, с прибаутка-
ми они подняли его на ноги и весело спросили: ну че, братан, идти мо-
жешь? Он встрепенулся, кивнул. Ну так пошли, мать твою, чего лежать,
когда можно идти, почему идти, когда можно бежать, зачем бежать, когда
можно лететь, да и незачем лететь, если весь мир - и так в тебе, только
руки протяни, только шевельни мыслью? Сразу не ухватил, а переспросить
убоялся, так и шли они, четверо молодцев и убоявшийся Смурнов...
Навстречу им не семенили архангелы, не горел по сторонам божий свет, не
струилась любовь, не плясали черти. Коридоры, коридоры и опять коридоры,
ворсистый пол и белый потолок, тусклые лампы и коверные лестницы. Лифты
гудели, но добры молодцы обходили их. Смурнов устал любоваться на пол и
стены, он снова посмотрел на себя. И поглядел в себя. И снова не нашел
боли, и опять не увидел крови. Конвоиры похохатывали, легко постукивая
Смурнова в спину. Так и пришли.
Ручка и блокнот имели страшный вид, они манили, отталкивали, пугали.
В школе он здорово катал сочинения: из параллельных классов заходили и
гурьбой списывали. Потом все получали оценку два, а через неделю шли
снова. Смурнов - это надежно, это не подведет. Получить два за хитрость
считалось правильней, чем получить два за тупость.
В благодатные институтские годы намалевал рассказик, начал писать
второй, но не выдержал, бросил. Тяжело рассказики малевать. Он не писал
научных трудов, писем, докторских диссертаций, стихов, пророчеств. Он не
пробовал начать тяжелый трактат о сути мира или записать свою биографию.
Только часто вздыхал, до чего довел искусство родимый тоталитарный
строй. Смотрите, мол, люди добрые, кошмар-то какой, что эти гады творят,
как они нашу литературу, как они нашу интеллигенцию... И шуршала горькая
и сладкая мысль, что если б не гады, мог бы стать великим писателем, или
нормальным писателем, или на худой конец просто писателем - взять и
стать, но гады не дают.
Он радовался, что Совдепии нет, ради этого два раза ходил на митинг.
Дело было в девяностом году. Потом, конечно, жалел, а потом запутался,
не знал, кому верить: кто друг, кто враг, а кто просто так, а кто и неп-
росто так... Знал, что гадов развелось больше. Знал, что ничего у него
не выйдет. Знал, что провидение всегда на стороне гадов. Правда, не
знал, почему.
Но если провидение на стороне гадов, то стоит ли вообще что-то начи-
нать? Например, занятие бизнесом? Или писать книги? И вообще, тише едешь
- дальше будешь, всякий сверчок знает свой шесток и не лезет поперек
батьки в пекло, не по Сеньке ведь шапка. Сенькина хата с краю. Сенька
ничего не знает. Сенькина работа не волк, в лес не умотает, так что
Сенька вперед не суется и сзади не отстает. Халявная у Сеньки-то жизнь.
Смурнов знал русские поговорки.
Смурнов ненавидел гадов.
Смурнов предчувствовал, что его обманут.
Смурнов не ушел в коммерцию, потому что коммерсанты жулики.
Смурнов не писал, потому что книги никому не нужны.
Смурнов не любил, потому что это смешно.
Смурнов не трахал жену, потому что робкий.
Смурнов не убил, потому что не научили.
Смурнов не ходил на голове, потому что на головах не ходят.
Смурнов не читал Иммануила Канта, потому что заумь.
Он не писал еще и потому, что скучно. И познавшие жизнь знакомые го-
ворили Смурнову: ну разве дело для молодого парня - буковки выводить?
Мужицкое ли дело, стишки кропать? А пьесы сочинять, романы чиркать? Не
мужицкое, ох, не мужицкое, знающе учили его, а он кивал кудрявой голо-
вушкой. Правда, так и не знал, что на этой земле мужицкое дело, не заду-
мывался как-то, думать ведь тоже - странное занятие, нельзя же сесть в
кресло и начать думать умные мысли. Нет гарантии, что они умные, и нет
гарантии, что они вообще мысли. Говорили ему, а он соглашался.
Он не писал еще и потому, что некогда. Постирать там, погладить, сго-
товить пищи на ужин, а ночью - спать, а утром - на службу, и все не в
дружбу, на службе-то.
Он хотел по привычке чего-нибудь постирать. Или, допустим, заняться
едой: почистить картошки, замесить тесто, постругать редиску, сжарить
рыбу, обделать курицу, покидать съестное в суп, плюхнуть сметаны, поре-
зать хлебца, напечь блинов, поперчить, посолить, посахарить, добавить
укропа, сунуть в духовку, позвать знакомых и устроить им пир горой. Или
никого не позвать, а водрузить тарелки на стол, смотреть на них и радо-
ваться, приятно ощущая себя Мальчишом Плохишом. Шахтеры, мол, бастуют,
нищие старики голодают, а я вот чревоугодствую.
Но в камере - назовем ее честно - не имелось посуды и не водилось
съестных припасов. Не возникало и чувства голода. И нечего было пости-
рать. Смурнов потянулся к блокноту, ловко прихватил ручку в руку и вывел
фразу:
`Я родился 15 октября 1965 года`.
Помедлил и приписал: `Потом я узнал, что отец хотел назвать меня Ми-
шей, а мама Сашей. Назвали Лешей. До сих пор не знаю, почему. Так я поя-
вился на свет - Смурнов Алексей Михайлович. Я жил и живу в том городе,
где родился. Вряд ли мое детство хоть чем-то отличалось от детства мил-
лиона других детей.`
Шариковый стержень летал над бумагой. Через минуту стержень нервничал
и переживал, дрожал и прыгал, временами бесновался и уходил в далекий
экстаз. Жидкость стекала на белый лист синими закорючками. Как здорово,
думал Смурнов, почему я не дошел до этого раньше?

3
Он родился 15 октября 1965 года.
Его детство мало чем отличалось.
На восьмую годовщину рождения ему подарили котенка, назвали Пушком.
Котенок суетился, валял по полу грязный носок, мяучил с голоду или с ра-
дости, спал где придется, запрыгивал на книжные полки и бегал по томам
Достоевского. Пушок родился ярким, трех цветов: черного, рыжего, белого.
Через полгода котенок умер, бог весть от чего - вроде не болел, а тут
оп: сразу окочурился. Он внимательно смотрел на неживого Пушка, плакал,
конечно, мало что понимал, разумеется, - мал был, неопытен.
Как-то его били. Лет двадцать назад. Весело били, с посвистом, со
смешком, с громким матом и сладким уханьем. Пацаны били, лет шестнадца-
ти. Было их, пацанов, всего трое. Он, понятное дело, один. Тормошили его
ребята гуманно, даже не сказать, чтобы били, так, наверное, общались.
Говорили, например, что он сучонок, или что он стукач (чистая ложь).
Или, допустим, педераст, или урод, или дурачок. Он обижался, не согла-
шался, доказывал. Дурак ты - весело отвечали ему. Нет, возражал ма-
ленький Смурнов, я умный, я поумнее вас буду, и начинал им рассказывать
интересные сведения про ай-кью... Ладно, соглашались, ты самый умный
суслик на свете. Ну почему я суслик, спорил он, я - человек. Ему объяс-
няли, что он за человек. Нет! - кричал Смурнов. И пробовал материться,
не получалось. Его хлопали по щекам, пинали по ногам, делали вид, что за
всей силы замахиваются кулаком, якобы собираясь ударить в лицо... Он не
выдерживал провокаций, дергано бил костяшками куда-то в грудь: нашел,
куда бить амбала, долго думал, наверное, вот и нашел.
Амбал хохотал, и только потом - хрясь. В нос. Или в солнечное сплете-
ние. Остальные даже не помогали. Разбор шел по кругу: каждому он ткнул
кулаком, и каждый вдарил слабому раз пять-шесть. Можно было не тыкать, а
уйти прочь, они бы не стали его держать - не злые ребята, не убийцы,
просто скучно им. Ему сказали бы, что он мразь. Еще бы кое-что сказали,
что принято говорить у шпаны. Но не стали бы сбивать с ног или доставать
ножик. Он бы исчез, они не заметили. Материли бы друг друга по-дружески,
без него обошлись, нужен больно: мало чуханов, что ли?
Но нет, горд Смурнов, верил в правду, не хотел побежденным-то ухо-
дить. Доказать хотел полноценность. Словом доказать, делом. Аргументиро-
вал, пока кровь не закапала. Пацанам даже скучно стало - вот тупой, бля,
во тупой... Они его сами и прогнали; надоели его аргументы, осточертело
его ласковое лицо. Уходи, сказали, а то уроем. Он и пошел, изнутри сле-
зами наполненный.
...Довелось Смурнову и влюбиться. Все влюбляются: козлы и гении, спи-
керы и офицеры СС, и нормальные советские школьники, и ненормальные, и
такие, как он, и не такие тоже.
Звали девочку Лена. Училась с ним в 9-ом `А`, смешливы была не в ме-
ру, симпатична (в меру!), ходила длинноногой и коротко стриженой. Они и
раньше учились рядом, но так вышло, что раньше не видел ее - а вдруг
увидел. В девятом классе.
Чувство, как и положено, объявилось не платоническим. Поначалу Смур-
нов сам не знал, чего хочет, даже приблизительно не догадывался, а через
пару месяцев расчувствовал в себе наконец, что он хочет Лену. Никому о
такой аномалии не сказал, и уж тем более не признался Лене. Мало ли что
- засмеет, не поймет. Ходи потом такой, весь непонятый и засмеянный. Но
что-то надо делать, нельзя так - чтобы совсем ничего не делать, смотреть
на Лену, думать о ней, мечтать, и обходить вожделенную Леночку за верс-
ту. И вздумал он с ней беседы разговаривать.
Подойдет, бывало, на долгой перемене перед самой биологией. И давай
про цитоплазматическую мембрану. А иногда про инфузорию, которая ту-
фелька, и временами даже про хордовых. А иногда про эпоху мезозоя, как
одни ящеры питались другими. Начинал с провокации: а знаешь ли ты, Лена,
про удивительного динозавра диплодка? И ну про диплодков загибать. Смур-
нов достаточно много знал о диплодках, об их весе и габаритах, об моцио-
не и рационе, и о среде их обитания неплохо знал. Что поделаешь, начитан
литературы, в том числе и специальной. Лена увлеченно слушала, интересно
ей было, попрыгунье: и чего там дальше, и откуда он про диплодков знает,
и зачем они кому-то нужны, и какую чушь он будет травить на очередном
перерыве. Леша знал, чего травить и на второй переменке, и на третьей, и
на пятой, и на сто шестой...
Он решал ей тригонометрические задачки. Извлекал биквадратные корни.
Конечно же, писал сочинения, мастер был лишних людей описывать и образы
раскрывать. Лена благосклонно принимала знаки внимания. А чего ей, шуст-
рой, отказывать? Сложное это дело, лишние образы да биквадратные корни.
Сели они как-то за одну парту. Так и просидели до конца года, и гово-
рили уже о вещах иных, почитай, интимных: кто какие кинофильмы смотрел,
кто на море бывал, каких зверей любит и каких педагогов боится больше
других. Лена открывала душу, рассказывая, как она обожает клубнику.
Смурнов делился тайной, жалуясь на ссоры родителей. Оба хотели прочитать
книги, которых не продавали. Оба верили, что жизнь на земле через энный
промежуток времени будет благостная - ну не совсем чтобы коммунизм, од-
нако все равно несравненно здоровская... Оба открытничали, признаваясь в
нелюбви к химии.
Лена снилась исключительно в купальниках или без. По знающим рассказ-
кам он представлял, что обычно нормальные мужчины делают со своими жен-
щинами. Так-то вот. Он хотел всего. С доброглазой и длинноногой девочкой
Леной, шагаюшей по его снам в пятнистом купальнике.
Любовь, думал Смурнов. У меня. Это ж надо такому, чтобы у меня - лю-
бовь, большая и на всю жизнь (он всерьез мечтал на Лене жениться). Рев-
новал свою резвую сожитенльницу по парте к одноклассникам, прохожим, мо-
лодым учителям и городским тополям. Разумеется, ревновал к ее брату и
домашним рыбкам. Мучился, когда не видел. С трудом жил, когда она боле-
ла, или когда сам болел, или когда пришли весенние каникулы. Не сомне-
вался, что умрет без нее, упадет и не встанет, а может, утопиться, пове-
сится, или еще что-нибудь натворит.
Они виделись только в школе. На очередной перемене опять говорили о
жизни советской нации и вчера виденной по ТВ детективной киношке. Лена
все чаще улыбалась. Смурнов все чаще мучился, ибо видеть Лену видел, но
хотел большего. Наверное, несчастная любовь, определился он к середине
апреля.
О несчастной любви молчал, как партизан под ножом эсэсовца. И папе не
сказал, и маме, и седой классной руководительнице, и проворным школьным
товарищам, и толстому директору школы, и дворовому хулиганью, и даже
первому секретарю обкому КПСС не вымолвил ни словечка. А они не
больно-то спрашивали, папа, мама и первый городской коммунист.
Конечно, он ничего не произнес Лене. Неудобно как-то. Жить не мо-
жет... господи-то: повесится, утопится, рассудком, наверное, того. Как
можно? Вот-вот - и ходи потом засмеянно-недопонятый.
Она не подозревала, если глупая. Или чувствовала, если объявилась на
свет достаточно умной. Он ведь не поцеловал и не ткнулся в нее носом, и
даже не повалил на землю в школьном саду. Не дотронулся до ее ног, рук,
до лица, до Лены - прямо там, на школьной траве. Ни на ковре, ни на ди-
ване, ни в параллельных мирах - нигде.
Не пытался встретиться с ней во внеучебное время. Ревновал нечелове-
чески: а с кем, интересно, может она встречаться в часы, свободное от
него, от учебы, бесед с мамой, походов к врачу и визитов в булочную?
Он заметно отстал, после девяти лет четверок начал получать тройки.
Ай-ай-ай, журила его добрая женщина завуч. Ну и ну, шелестел отец.
Вот-вот, твердила бабушка. А что такое, гомонили одноклассники. Мм-да,
утверждал учитель физики. Вот еще, не понимала родная мама.
Позднее он так радовался, что спасся от сумашествия и снова стал
учиться на четыре, так радовался - чуть в Господа не поверил, коего со-
чинили хитроумные попы для издевок над темным людом. Но остался комсо-
мольцем. А спасся от сумасшествия очень просто: родители Лены перебра-
лись в Зеленоморку, и Лена вместе с ними. Писем ему не писала и не зале-
тала на огонек. Жила в своем вонючем пригороде, и нос не казала. Смурнов
чувствовал, что это лучший выход, и даже больше того - единственный вы-
ход от перспективы недалекого сумасшествия. Юноше остались упоительные
поллюции, а потом вместо Лены стало сниться другое - черное, белое,
красное, через какое-то время начали сниться и другие женщины, но школу
он завершил. На четверки, пятерки и с единственной тройкой по химии.
На факультет поступал, электротехнический. Был такой в ближайшем от
дома вузе. Математику сдавал, треклятую физику и любимое сочинение. По-
том божился, что пошел бы на филфак - стал бы гением. А так он получил
диплом инженера, и засел в проектную контору решать народно-хозяйствен-
ные задачи. Контору потом сменил, народно-хозяйственые проблемы оста-
лись.
Когда экзамены сдавал, чуть не умер. Проходными, как выяснилось, ока-
залось тринадцать баллов, с двенадцатью принимали по собеседованию. Та-
ланты Смурнова позволяли не мучиться: сочинение - это сочинение, физика
принесла в школьный табель четыре балла, алгебра - пять. Невзирая, дро-
жал мелкой дрожью. Без вкуса ел, плохо спал, перестал получать удо-
вольствие от летнего воздуха и зеленых посадок. На первый экзамен пришел
в костюме и гастуке, при часах, в сопровождении семенящей мамы. Порешал
задачку на ускоренное падение, рассказал, чего мог, о магнитных
свойствах, ловко ответил на лишний вопросец из области амперов и
вольтов. Задачку порешал не так ловко - ответ не сошелся с истиной. Ну
что, парень, сказали экзаменаторы, знаешь ты немало о правиле буравчика,
и об амперметрах наслышан, видим, и о конденсаторах. Знаешь ты, пострел,
как силу тока извлечь, и куда сей ток течет, тоже догадываешься, и зачем
течет - не знаешь, но мыслишь верно. А с падением брошенного вверх тела,
брат, нескладуха у тебя вышла. Не так, брат, тела-то падают. Хреновый у
тебя ответец, сынок, мы бы даже сказали, в корне неверный. Не учел ты,
наивняга, силу броска, и направление по косинусу мимо ушей пропустил. А
смотрика-ка, молодой человек, чего в условии написано. Посмотрел он, че-
го написано, побледнел, позеленел, думал - закопают. Но ему поставили
оценку `четыре` и пожелали стать матерым электротехником.
Мама приняла судьбу как заслуженное, а папа изрек, что города берутся
не иначе как смелостью. Сосед Виталий по случаю радостного дебюта выма-
нил у Смурнова все деньги на пиво. Пили долго, потом Смурнову стало пло-
хо, а Виталий грустно сказал: так и быть, слабак, выпью за тебя. Смурнов
поблагодарил и вышел. Спал до утра, через два дня на отлично раскрыл
сущность Обломова. Математику сдал на три и подумал, что лучше бы ему не
родиться.
Как жил, что делал, как выживал - не помнил напрочь. Думал, разумеет-
ся, что кранты. Жевал сосиски с макаронами, бродил по улицам, пугал
местных голубей и чувствовал, что кранты. Как только жевал, ходил, пу-
гал, как с мамой беседовал, с отцом толковал и бабушку слушал - самому
неведомо. Днем валился от сонливости, ночью не мог заснуть. Возбужденно
суетился в комнате или часами лежал.
Наконец вспомнил, что можно с кем-то пособеседовать и взять свое, от-
бив у природы законное место на электротехническом.
До института сумел доехать, всего три остановки, пять минут. Троллей-
бус полупуст: работящие разъехались, остальные просыпались, одевались,
чистили зубы. Он выстоял в нелюдимом салоне, выпрыгнул почти напротив
вузовского крылечка.
Прошел метров тридцать. Открыл. Зашел в здание. Дверь не придержал,
она хлопнула. К лестнице. Поднялся на третий. Дороги не знал. Нашел сра-
зу. Комната носила номер 323. Подождал сорок четыре минуты. Его позвали,
и Смурнов ступил в студенческую аудиторию.
Зачисление он вспоминал как лучший день сознательной эры (в бессозна-
тельной все было намного ярче, там были светлее и радостней, и не дни -
недели, месяцы, годы). Даже первый секс с Катей, и второй, и третий, и
четырнадцатый секс с той же Катей, и диковатая женитьба на ней - не шло
в сравнение. А с рассветом жизни не хрен разную канитель сравнивать. Ут-
ренняя заря и есть утренняя заря.

4
Вечером его покормили.
Зашел конвоир из четверки радостных и утешил на земном языке: мол, не
дрейфь, мужик, перемелется все, чего уж там. Когда со мной разберутся,
сказал просительно. Не дрейфь, не дрейфь, похохатывал веселый, вот и
жратва тебе, чтоб хорошо себя чувствовал.
Наградив узника порезанным хлебом, он отдал ему тарелку с лапшой и
протянул погнутую вилку. Затем подвинул кофе, вырвал исписанные листы и
сгреб их в большую черную папку. Верните, попросил он. Через полчаса
вернем, заливался хохотом стражник. Не лукавил: через пятнадцать минут
дверь скрипнула и открылась, пропуская высокую девушку в мягких тапочах.
Бесшумная положила исчирканное и вышла, без лишних слов, лишних жестов.
Без лишних, должно быть, мыслей.
А Смурнов лежал и не спал. А может, и подремывал, видел десятый сон
или медитировал на особый лад. И виделись штуки странные, неземные...
Итак, сказала медуза Горгона, разливая водку по мелким рюмочкам.
Итак, сказал римский легионер, ковыряя коротким мечом занозу.
Итак... Полудурки скучные, я буду говорить! - заорал Кот в сапогах,
трогая сиамскую кошечку.
Итак, сказал Степаныч, наливая водочки президенту. Ну и ну, сказал
Валентин Юмашев, выплескивая водочку президента. Вот те нате, сказал
хрен в томате, провожая водочку президента. Ух ты, сказал спикер, угле-
дев-таки водочку президента. Ни хрена себе, думали борзописцы и щелкопе-
ры, краем глаза учуяв водочку президента. Вот оно, каркал Ленин на вет-
вях, наблюдая водочку президента. Ага, загалдели русские фашисты, сапо-
гом помешивая водочку президента. А не все коту масленица, радовались
жители Эквадора, когда до них дошла весть о водочке президента. Ха-ха,
смеялись летописцы, занося на пергамент отрывочные сведения о водочке
президента. Хрю-хрю, говорил народ, слизывая с мостовой водочку прези-
дента.
А мы и не знали, что на Куликовом поле приключится такая хрень, диви-
лись предки поэтессы Анны Ахматовой. Не знала я, что гренадеры такие
слабые, поражалась Катерина Вторая. Не знал я, что Керенский такой поц,
размышлял на завалинке Лейба Давыдович. Не знал я, что Бернштейн такая
гадюка, всхлипывал Джугашвили. Не знали мы, что Джугашвили такой козел,
оправдывались туземцы. Не знали мы, что туземцы такие лохи, разводили
руками Сашка Македонский и Буцефал. Не знали мы, что Македонский здо-
ровьем слаб, ликовали подлые. Не знал я, куда кривая вывезет, кричал
Господу Бернадот. Не знал я, что Бернадот ссучится, скрипел зубом Нап. А
мы знали, хохотали русские крестьяне из романа `Война и мир`. Крестьяни-
ну что? Не перевелась бы женщина в русских селеньях, а презервативы най-
дем. Был бы косячок, а забить успеем. Была бы волю, а хомут смастерим.
Был бы барин, а дворовой не уйдет. Был бы праздник, отбухались бы в дым
по-черному. Был бы повод, а петля под рукой. Была бы свобода, отдали
жизнь за равенство. Было бы равенство, умерли за свободу. Была бы колба-
са, пировали. Был бы жирок, пошли бы на скотобойню. Была бы война, ушли
в пацифисты. Была бы хорошая жизнь, подохли со скуки. Был бы Кафка, а
мотыгу найдем. Был бы лох, а остальное приложится. Был бы `кадиллак`,
нашлись бы и хиппи. Был бы `калаш`, положил бы всех.
В жизни ведь оно как?
Ходит человек, ест, спит, испражняется, ковыряет в носу, мечтает, со-
вокупляется, принимает душ, а потом раз - просыпается однажды утром на
другом уровне. Вроде не работал и не накапливал - однако вот тебе, дру-
гой уровень. Просветление. Смотришь на прежнюю дурацкую жизнь и захо-
дишься в хохоте... Смотришь на небо и хохочешь: на, возьми меня. Смот-
ришь на дома и хохочешь. Смотрешь на людей и хохочешь. Смотришь на зве-
рей и хохочешь еще сильнее. Смотришь на карликов и великанов, на ублюд-
ков и юберменшей, смотришь на больших людей и на родных людей, и на
больных людей тоже смотришь. Все они под солнцем живут и по общим прави-
лам действуют. Простые правила-то. Вот и хохочешь, оттого что простые.
Смотришь на своих убийц и не перестаешь радоваться. Видишь свою смерть,
гладишь ее и хохочешь от того, что плевать. Все будет как будет, даже
если будет иначе. Тебя пытаются оскорбить - а ты хохочешь, потому что
ясно ведь: никто никого не может унизить по этой жизни, каждый унижает
себя сам, по-идиотски реагируя на тот или иной фактор. А ничего не надо,
чтобы правильно реагировать или самому создавать благоприятные для само-
реализации факторы. Нет перехода-то. Надо ходить, есть, спать, работать
серую работенку, хлюпаться в ванне, скучать и мечтать, ковырять в носу и
дышать мокрым воздухом. А затем проснуться утром с чувством того, что
чего-то раскумекал по этой жизни.
Один умник сказал, будто Гитлер поближе к Богу, чем, например, Сера-
фим Саровский, чем скучные монахи и добродетельные святоши. Он выходил и
излучал свет. Он делился с людьми энергией. Он трахал весь народ, как
любимую женщину, и стране было хорошо, как любимой женщине, которую тра-
хает любимый мужчина. Ведь любовь - это энергия, а энергия - это любовь,
и не бывает одного без другого. Гитлер в раю.
Иисус тоже недалек от Бога. Вряд ли дальше Адольфа. А может, ближе.
Но нам тяжело судить о Христе, толком мы о нем ничего не знаем. Никакой
информации: так себе, легенды и басни, трактовки и измышлизмы, коммента-
рии и опровержения комментариев.
Он мог прийти сущностью, посланной с Альфы Лебедя для развития земно-
го самосознания.
Он мог родиться человеком, параноикам и шизофреником: слышать дивные
голоса, маяться недержанием воли, идти на смерть как на тульский пряник.
Он мог быть жестким парнем и предтечей Великого Инквизитора. Говорил
же, что враги человеку - домашние его, говорил, что иногда член надобно
отсекать, много чего веселого говорил про гиенну огненую и смоковницу.
Садист, стало быть?
Он мог слыть простым пацифистом, анархистом и хиппи. И наш век щедр
на эту породу, и такие нужны.
Он мог любить людей. Учить евреев культуре чувств и отрешению от ту-
пой агрессии. Какая цивилизация, если вместо культуры чувств - тупая аг-
рессия?
Много забавного о нем можно прочесть у Ницше и Достоевского, у Ренана
и Булгакова, у Толстого и Пети Васечкина. Много чего можно напридумывать
самому, благо поле распахано, но поле широко.
Мы все равно о нем ничего не знаем.
Вот о Гитлере знаем.
Давайте о Гитлере?
Давайте о надоях молоко в деревне Малые Чуханы?
Давайте о ставке рефинансирования ЦБ?
Давайте о Боддхидхарме?
Давайте про пот и слезы трудового народа?
Давайте про славные годы молодые?
Давайте про первый поцелуй и первую рюмку водки?
Давайте про сирых и убогих?
Давайте за жизнь, ребята, пора уже.
(Здесь правильно отложить, достать стакан, отвинтить и выпить. Чем
больше, тем любопытнее. Иначе проблемы. Принцип тантры: пей, пока не
упадешь, а потом поднимись и добавь еше, а потом опять поднимись, а по-
том тебе Господь-то и воздаст по заслугам.)
Давайте, ребята...
А давайте про пот и слезы трудового народа?
А давайте запоем песню, русскую народную, задушевную, удалую, чапа-
евскую, чтоб ушки тряслись и ноженьки в пляс пускались? Чтоб рученьки по
коленкам хлопали? Чтоб в головушке зазвенело? Чтоб хвостик закручивался?
Чтоб в животике забурлило? Чтоб рожки упоительно задрожали? Есть, ха-ха,
возраженьица?
Же не компран па, сказал Мазарини. А мы козла за такие речи на Солов-
ки, пусть понюхает козел ледовитое море, пусть расчухает, козел, что и
как, и по каким правилам...
`А то!` - сказал Соломоныч. Вылез из норы, обнюхался, почесал тыков-
ку, и ну частушки наяривать:

Вновь жиды спасли Россию,
Пушкин в дилеры ушел,
Заверни мне мать-Европу
В чингисхановский рулон!

Ай да молодец - профессионал, знать, частушечного дела. Учился, на-
верное, долго, в Оксфорде пропадал, в `плехановке` водил хороводы, в
Гарвард ездил на стажировку, а в Латинском квартале отсыпался. Курил там
наркоту, спал с нерусскими. Крякнул Соломоныч, закусил удила и выдал:

Эй, братан, давай попробуй
С нами спеться в унисон,
Сионистскую водярой
Угостил меня масон!

Долго и несмолкающие, переходящие в овации и долгие поцелуи, в фурше-
ты и в кабинеты, в шведский стол и в шведскую любовь, в русскую баню и
во франзуское подполье.
Лавры поэта Соломоныча не давали спать, не давали есть, мешали ходить
и заниматься любовью. Вышел тогда юноша бледный со взглядом смущенным и
произнес свое:

Мы наглядно время убивали
Проводя его за разом раз
Во времена, когда еще не знали,
Что это время убивало нас.

Ему тоже рукоплескали, но чуть потише, чем Соломонычу. Он продолжал:

Атрибут божественности бога
Испарился где-то за чертой,
Во владеньях городского смога
Растворившись после запятой.

Все задумались. Юноша удалился в гордой тишине и одиноком покашлива-
нии. Выбежал на сцену мальчик и прошепелявил детские необузданные стихи:

О мои океаны и реки,
О мои золотые моря,
О арийцы и чебуреки,
Посмотрите - гаснет заря!

Мыслей отмирающий клок:
О моя разбитая люстра,
Мой небеленый потолок,
А на потолке - Заратустра.

Пацаненка унесли на руках, в дороге закармливая леденцами и шоколад-
ками. Мальчик отбрыкивался и чмокал, а его в десяток рук гладили по го-
лове.
А вот наконец-то вышел сельский дурачок и порадовал:

А в лесу живут серые волки,
И про них ходят черные толки,
Будто эти серые гады
С ветеранов снимают награды.
Ветеранов сжирают ублюдки,
А награды потом продают,
Сотню долларов варят за сутки
И в Швейцарии летом живут.
Ты хотел бы жить, как они:
Беспредельно, покоя не зная,
Но проходят смурые дни,
Не берут тебя серые в стаю.
Потому что ты человек!
Испокон презирают нас волки.
На дворе закругляется век,
А по лесу ходят черные толки.

Сельского дурачка осторожно выслушали, вежливо похлопали, закрутили
ему руки за спину и проводили в поселковый дурдом. Суть в том, что дура-
чишка был не простой, а маниакальный: пырнул ножиком семерых человек и
пошел стихи декламировать. Но мудрые правоохраниетели знали о его пагуб-
ной страсти к музе. Не ушел бедолажечка далеко, загубило его сочини-
тельство.
Залетел на огонек Святой Дух. Материализовался, как положено. И давай
свое гнуть.

Отсвистав на горе,
на зимовку уходят
последние раки,
а Макар-людоед
все гоняет телят
и семь раз отмеряет,
где нужно отрезать,
ты Россия моя,
убежавшая в лес,
за родные края,
словно восемь чудес
позабытого Старого Света;
я смотрю на тебя
отщепенцем от лета,
как адепт октября,
и на мне его мета,
и не в силах понять,
кому нужно все это? -
я пока отщепенец от лета
и любитель смотреть,
как идут зимовать,
отсвистав на горе,
предпоследние раки.

И растаял.
А вот и романтичная девушка в рваных джинсах. С боем прорвалась она к
сцене, когтями и штыками, зубами и ножами, вилками и ложками расчистила

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован