19 декабря 2001
104

НИЧЕГО ОСОБЕННОГО

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Клайв Льюис.
Переландра

Роман
Переландра (1943)
Перевод Л. Сумм под редакцией Н. Трауберг

ГЛАВА 1

Я сошел с поезда у Вустера и отправился пешком к дому Рэнсома (до него было три мили), размышляя по дороге, что ни один из пассажиров, оставшихся на станции, не мог бы и вообразить, что повидал тот, к кому я иду. Унылая равнина - поселок был за ней, милях в трех к северу от станции -- ничем не отличалась от других равнин. Сумрачное предвечернее небо было таким же, как всегда осенью. Редкие дома, купы красных и желтых деревьев - нигде ничего особенного. И вот, миновав эту тихую, скромную местность, я увижу того, кто побывал - и жил, и ел, и пил - в сорока миллионах миль отсюда, на планете, с которой Земля кажется крохотной зеленой искоркой, и разговаривал с существом, помнившим времена, когда здесь, у нас, еще никого не было.

На Марсе Рэнсом видел не только марсиан. Он встретил существ, которые называют себя эльдилами, и даже Великого Эльдила, который правит Марсом и зовется там Уарсой Малакандры.

Эльдилы отличаются от тех, кто обитает на планетах. Их тело - если это тело - совсем иное, чем у нас или у марсиан. Они не едят, не дышат, не рождаются, не умирают -- словом, в этом они больше похожи на минералы, способные мыслить, чем на то, что мы назвали бы живым существом. Они часто появляются на планетах и,
по нашим понятиям, живут там, но определить, где они, очень трудно. Сами они считают своим обиталищем космос (`Глубокое Небо`) и планеты для них -- не миры, просто движущиеся точки, а то и разрывы в едином поле, которое мы называем Солнечной системой, они - Арболом.

Рэнсом вызвал меня телеграммой: `Если можете, приезжайте четверг важному делу`. Я догадывался, какое это дело, и, хотя твердил себе, что провести вечер с Рэнсомом очень приятно, так и не смог избавиться от тревожных предчувствий. Тревожили меня
эльдилы - к тому, что Рэнсом побывал на Марсе, я еще как-то притерпелся, но эльдилы, существа, чья жизнь практически бесконечна... Да и само путешествие не очень мне нравилось. Побывав в ином мире, поневоле изменишься, хотя и не скажешь
точно, в чем. Когда речь идет о давнем друге, не так уж это приятно -- прежние отношения восстановить нелегко. Но гораздо хуже другое: я все больше убеждался, что и тут, на Земле, эльдилы не оставляют его. Что-то проскальзывало в его речи -
случайный намек, порою жест, от которых он туг же неуклюже отнекивался. Словом, он общался с кем-то, у него... ну, кто-то бывал.

Я шел по пустынной неогороженной дороге, пересекавшей Вустерскую пустошь, и пытался прогнать дурные предчувствия, анализируя их. Чего, в конце концов, я боюсь? Едва я задал себе этот вопрос, я пожалел о нем. Меня поразило слово `боюсь`. До сих пор я хотел убедить себя, что речь идет о неприязни, неловкости, на худой конец - скуке. Но вот я произнес `боюсь`, и ощутил страх. Я боялся все время, именно боялся - и того, что встречу эльдилов, и того, что меня во что-то втянут.

Наверное, все знают, как страшно `влипнуть` - ты просто думал, размышлял, и вдруг оказывается, что ты вступил в коммунистическую партию или вернулся в лоно Церкви, дверь захлопнулась, ты внутри, по ту сторону. Собственно, так случилось с Рэнсомом. Он попал на Марс (на Малакандру) помимо своей воли, почти случайно; другая недобрая случайность подключила к этой истории и меня. Нас все больше и больше втягивало в эту, с позволения сказать, межпланетную политику.

Не знаю, сумею ли я вам объяснить, почему мне так не хотелось знакомиться с эльдилами. Я не просто - и разумно - старался избежать чужих, могучих и очень мудрых созданий. Все, что я слышал о них, вынуждало соединить два представления, которые очень разделены, и это меня отпугивало. Мы привыкли относить не-человеческий разум либо к `научному`, либо к `сверхъестественному`. В одном настроении мы думаем о марсианах Уэллса (которые, кстати сказать, сильно отличаются от обитателей Малакандры), в другом - об ангелах, духах, феях и
тому подобном. Но если эти существа реальны, граница между классами стирается, и вовсе исчезает, когда речь идет об эльдилах. Они не животные - в этом смысле они подпадут под вторую категорию, но у них есть некое подобие тела, которое (в
принципе) можно зафиксировать научно; и в этом они относятся к первой группе. Перегородка между естественным и сверхъестественным рухнула; и тут я узнал, как успокаивала она, как облегчала нам бремя странного мира, с которым мы вынуждены
общаться, разделив его надвое, чтобы мы не думали о нем в его цельности. Другое дело, какую цену мы платим за этот покой - за путаницу в мыслях и ложное ощущение безопасности.

`Какая долгая, тоскливая дорога, - бормотал я. - Хорошо еще, что ничего не надо нести`. Тут я вздрогнул, сообразив, что нести как раз надо - я ведь взял с собой вещи. Я чертыхнулся; значит, чемоданчик остался в поезде. Поверите ли, что сперва я решил вернуться на станцию `и что-нибудь сделать`. Конечно, делать было нечего, я мог с тем же успехом позвонить от Рэнсома. Поезд с моим чемоданом так и так далеко ушел.

Теперь я понимаю это не хуже вас, но тогда мне казалось, что необходимо вернуться, и я повернул было, прежде чем разум или совесть побудили бы меня идти дальше. Туг я понял гораздо яснее, что идти вперед мне очень не хочется. Это было очень трудно, словно я шел против сильного ветра, хотя вечер был тихий -- ни одна ветка не шевелилась -- и спускался туман.

Чем дальше я шел, тем чаще все мои мысли обращались к эльдилам. Что, в самом деле, знает о них Рэнсом? Сам он говорил, что они почти не посещают Землю, а может быть, даже и вообще не бывали тут до его визита на Марс. У нас есть свои
эльдилы, тылурииские, но они совсем иные и человеку враждебны.

Собственно, потому наш мир и не общается с другими планетами. Мы - как бы в осаде, вернее -- на территории, захваченной теми эльдилами, которые враждебны и нам, и эльдилам `Глубоких Небес`. Они кишат здесь, у нас, как микробы, и все отравляют, только их мы не видим потому, что они - слишком велики, а не слишком малы. Это из-за них, на самом деле, все у нас пошло не туда - произошло то злосчастное падение, в котором главный урок истории. Тогда мы должны радоваться, что светлые эльдилы прорвали линию обороны там, где орбита Луны - конечно, если
Рэнсом все правильно рассказал.

Мерзкая мысль посетила меня - а что если Рэнсома обманули? Предположим, какая-то внешняя сила хочет захватить Землю; может ли она придумать лучшее прикрытие? Где хоть малое доказательство, что на Земле живут злые эльдилы? Мой друг, сам
того не понимая, оказался мостиком для врага, троянским конем, с чьей помощью враг захватит Землю. И снова, как и тогда, когда я обнаружил, что нету багажа, мне захотелось вернуться.

`Вернись, вернись, - как бы слышал я. - Пошлешь ему телеграмму, что болен, приедешь потом, да мало ли что!` Меня удивило, что это желание так сильно. Я остановился, постоял, запрещая себе всякие глупости, и когда снова двинулся вперед, подумал, не начинается ли нервный приступ. Едва эта мысль пришла мне в голову, она стала очередным доводом против визита к Рэнсому - конечно, я не гожусь для странных дел, на которые намекала телеграмма. Я не должен был даже отлучаться из дому, разумно одно - поскорее вернуться и позвонить врачу, пока не
начался самый приступ и не отказала память. Просто безумие идти
дальше.

Я дошел до конца равнины и спускался вниз. Слева была роща, справа -- покинутое здание какой-то фабрики. Внизу собирался туман. `Сперва они назовут это нервным приступом, - думал я, - а потом...` Вроде бы есть какое-то душевное заболевание, при котором страшно боятся самых обычных вещей - вот как я боюсь теперь заброшенного строения. Кучи цемента и странные кирпичные стены глядели на меня поверх сухой и пыльной травы, серых луж и сломанных рельсов. Такие вот странные штуки видел и Рэнсом на Марсе, только там они были живые. Гигантских пауков он называл сорнами. Хуже того -- он считал их хорошими, гораздо лучше, чем мы, люди. Он с ними в заговоре! Кто знает, обманули его или нет... А что, как все гораздо хуже? Он сам гораздо хуже... И тут я снова остановился.

Читатель не знает Рэнсома и не сможет понять, как нелепа такая мысль. Даже в эту минуту здравая часть души моей прекрасно знала: если вся Вселенная безумна и враждебна, Рэнсом честен и здоров. Только это и вело меня вперед, но с каким
трудом, с каким трудом! В глубине души я твердо верил, что каждый шаг приближает меня к другу, а чувствовал, что иду к врагу, к предателю, колдуну, заговорщику... иду, как дурак, прямо в ловушку. `Сперва это назовут нервным припадком, -
продолжал тот же голос, - сперва тебя положат в больницу, а там и в сумасшедший дом`.

Я миновал вымершую фабрику и окунулся в туман, в холод. Мимо меня что-то промелькнуло и меня пронзил такой бессмысленный и всепоглощающий ужас, что я чуть не вскрикнул. Это кошка перебежала дорогу; но силы совсем покинули меня, а
мучитель внутри не унимался: `Скоро и впрямь закричишь, - говорил он. -- Будешь вопить, вопить, вопить, и никогда не остановишься`.

У края дороги стоял пустой дом с заколоченными окнами;
только в одном окне блеснуло стекло, словно глаз дохлой рыбы.
Обычно я думал о привидениях не больше, чем вы, -- и не меньше,
пожалуй. Но теперь я чувствовал точно: в этом доме -- призраки,
привидения... нет, какое слово! Ребенок, и не слышавший его,
содрогнется, если один взрослый скажет в сумерках другому: `А
там есть привидения`.
Наконец я добрался до перекрестка, где стояла часовня
методистской церкви -- отсюда я повернул бы налево, к березовой
роще, и увидел бы свет в окнах Рэнсома, еще не настало время
затемнения. Этого я не знал, часы у меня остановились. Вроде бы
стемнело, но ведь был туман. Да я и не темноты боялся. Бывает
же так, что вещи кажутся живыми, у них свое выражение лица, и
вот, мне очень не нравилось лицо этой дороги. `Неправда, что
сумасшедшие не чувствуют начала болезни`, -- продолжал все тот
же голос. А что если именно здесь я и сойду с ума? Тогда,
конечно, мне мерещится, что влажные от тумана стволы враждебно
поджидают меня. Но это меня не утешило. Если ужас мерещится, он
не легче, он страшнее, ведь с ним соединяется страх перед
безумием, и оно само, и совсем уж чудовищное чувство: только
те, кого называют сумасшедшими, видят истинный, ужасный лик
мира.
Все это обрушилось на меня. Я шел сквозь холодную тьму и был почти уверен, что вхожу в безумие. О здравомыслии я думал все хуже и хуже. Разве оно и раньше не было условностью,
удобной ширмой, привычным самообманом, скрывавшим от нас чуждый
и враждебный мир, в котором приходится жить? То, что я слышал
за последние месяцы от Рэнсома, выходило за рамки
`нормального`, но я зашел далеко и не считал его рассказ
вымыслом. Только вот правильно ли он все понял, был ли он
вполне честен? Что же до тех, кого он видел, в них я не
сомневался -- в этих пфиффльтриггах, и хроссах, и сорнах, и
межпланетных эльдилах. Я не сомневался даже в том таинственном
существе, которое эльдилы именуют Малельдилом и почитают, как
никто не почитает земных владык. Я знал, кем считает его
Рэнсом.
Показался дом, совсем темный. Я чуть не расплакался, как
ребенок, -- нет, почему Рэнсом не вышел меня встретить? Потом,
совсем уж по-детски, я подумал, что он притаился в саду и
вот-вот бросится на меня сзади. А может, я сам увижу его со
спины, подойду, он обернется, а это -- совсем и не человек.
Конечно, я не хотел бы рассказывать об этом подробно; я и
вспоминаю-то все со стыдом, и не стал бы затягивать свой
рассказ, но мне кажется, что иначе не понять всего остального.
Да я и не могу описать, как добрался до двери коттеджа. Страх и
отвращение гнали меня прочь, я должен был пробить невидимую
стену, я бился за каждый шаг, и снова едва не вскрикнул, когда
лица моего коснулась ветка, -- но все же вошел в сад и как-то
добрался по дорожке до дома. Тут я стал стучаться, рвать ручку,
звать Рэнсома, словно моя жизнь зависела от того, откроет он
или нет.
Ответа не было, только эхо разносило мои вопли. На дверном
молотке что-то белело. Я догадался, что это -- записка, чиркнул
спичкой, и увидел, как дрожат у меня руки, а когда спичка
погасла, стало совсем темно. Чиркая спичками, я разобрал:
`Простите, уехал в Кембридж. Вернусь последним поездом. Еда в
буфете, постель -- в вашей комнате. Если хотите, ужинайте без
меня. Э. Р.`. Меня опять отшвырнуло назад, словно бесы
накинулись на меня: я еще свободен, путь открыт, только иди.
Сейчас -- или никогда. Так я и буду сидеть тут, ждать часами!
Но едва я решился повернуть, как мне стало страшно. Неужели
опять идти через березовую рощу? Теперь там совсем темно, а за
спиной останется этот дом (глупо, но мне чудилось, что он
погонится за мной). Потом в моей душе пробудились остатки
верности и здравого смысла -- я не мог так подвести Рэнсома. По
крайней мере, надо было проверить, открыта ли дверь. Я потянул
-- она открылась, и, сам не зная как, я оказался внутри, а она
захлопнулась.
Там было темно и тепло. Я двинулся на ощупь, ударился обо
что-то головой, упал и несколько минут сидел, потирая
ушибленную ногу. Вроде бы я хорошо знал эту комнату -- то ли
гостиную, то ли холл -- и понять не мог, на что же я здесь
наткнулся. Наконец я нащупал в кармане спички, чиркнул, головка
отлетела. Я затоптал ее, принюхался -- не тлеет ли ковер, -- и
уловил странный, совершенно незнакомый запах. Он был
ненормален, как запах любой `химии` в доме, но химикаты пахнут
не так. Я снова зажег спичку -- она почти тут же погасла, ведь
я сел на коврике у самой двери, и даже в лучших коттеджах, чем
у Рэнсома, у дверей обычно дует. Разглядел я только свою
ладонь, изогнувшуюся в тщетной попытке укрыть крохотное пламя.
Что ж, надо отойти от двери. Я несмело поднялся на ноги,
попытался опять нащупать дорогу -- и опять наткнулся на что-то
гладкое и холодное. Коснувшись этого коленом, я понял, что
запах идет отсюда, и пошел налево, нащупывая границы странного
предмета. У него оказалось несколько граней, но я никак не мог
понять, какой же он формы. Это не стол, нет верхней крышки: я
вел рукой вдоль низенькой стенки, и пальцы попали куда-то
внутрь. Если бы эта штука была деревянной, я бы принял ее за
большой ящик. Но это было не дерево. Сперва поверхность
показалась мне влажной, потом я решил, что она просто холодная.
Добравшись до края стенки, я снова чиркнул спичкой.
И увидел что-то белое, полупрозрачное, словно лед.
Какая-то длинная, очень длинная штука, похожая на ящик, но
странной, неприятной, вроде бы знакомой формы. Тут мог
уместиться человек. Я отступил на шаг, поднял спичку повыше,
чтобы разглядеть все разом, и тут же ударился обо что-то
спиной. Снова закружил я в темноте, и упал не на ковер, а тоже
на что-то холодное, со странным запахом. Сколько же тут
понапихано всякой чертовщины?
Я хотел было подняться и как следует обшарить комнату --
должна же где-то быть свечка, -- как вдруг услышал имя Рэнсома
и почти сразу -- но не сразу -- увидел то самое, что я так
боялся встретить. Кто-то произнес: `Рэнсом`, -- но я бы не
сказал, что слышу голос; на живой человеческий голос это было
совсем не похоже. Слоги звучали чисто, даже красиво, но как-то,
поймите меня, мертво. Мы отличим голоса животных (в том числе
-- человека) от всех прочих звуков, хотя разницу нелегко
определить. В любом голосе есть призвук крови и плоти --
легких, горла, теплой и влажной полости рта. Здесь ничего этого
не было. Два слога прозвучали так, словно нажали две клавиши,
но звук не был и механическим. Машину создаст человек, а этот
голос звучал так, словно заговорил камень, или кристалл, или
луч света. Тут я вздрогнул, и так страшно, будто лез на скалу и
потерял опору.
Таков был звук. А увидел я столб очень слабого,
призрачного света. Кажется, ни на полу, ни на потолке не было
светлого пятна. Столб этот едва освещал комнату -- рядом, возле
себя. Другие два его свойства объяснить труднее. Во-первых,
цвет. Раз я его видел, я должен бы знать, белый он или какой
иной, но никаким усилием памяти я не могу этого представить.
Синий, золотой, красный, фиолетовый -- нет, все не то. Просто
не знаю, как может зрительное впечатление так быстро и
безвозвратно изгладиться. Второе -- угол наклона: столб света
висел не под прямым углом к полу. Но это я позже догадался,
тогда световая колонна показалась мне вертикальной, а вот пол
уже не был горизонтальным, и вся комната накренилась, словно
палуба. Казалось, что `это` соотнесено с иной горизонталью, с
иной пространственной системой, чья точка отсчета -- вне Земли,
и теперь навязывает мне эту, чуждую систему, отменяя земную
горизонталь.
Я знал, что вижу эльдила -- скорее всего, марсианского
архонта, Уарсу Малакандры. Мерзкая паника исчезла, хотя теперь,
когда все случилось, мне было не слишком-то уютно. Эта штука
явственно не принадлежала к органическому миру, разум как-то
разместился в однородном столбе света, но не был прикован к
этому столбу, как наш разум прикован к мозгу и нервам -- право
же, думать об этом очень неприятно1! Это никак не умещалось в
наши понятия. Я не мог ответить ему, словно живому существу, не
мог и отмахнуться, как от предмета. Зато в этот миг исчезли все
сомнения, терзавшие меня на пути, -- я уже не гадал, враги ли
нам эти существа, шпион ли Рэнсом, обманут ли он. Мною овладел
иной страх: я знал, что эльдилы -- `хорошие`, но далеко не был
уверен, что такое добро мне нравится. Вот это и впрямь было
страшно. Пока вам грозит что-то плохое, вы можете надеяться,
что `хорошие` вас спасут. А что если они гораздо хуже? Что если
пища обернется отравой, в собственном доме вы не сможете жить,
и сам ваш утешитель окажется обидчиком? Тогда спасения нет,
последняя карта бита. Вот в таком состоянии я провел секунду
или две. Передо мной наконец предстал посланец того мира,
который я вроде бы люблю, к которому стремлюсь, -- и мне не
понравился. Я хочу, чтобы его не было. Я хочу, чтобы нас
разделила пропасть, непреодолимая бездна, или хоть занавеска. И
все же я в бездну не бросился. Как ни странно, меня спасала и
успокаивала моя беспомощность: я попался; борьба завершилась;
не мне решать, что будет.
Новый звук донесся до меня, словно из иного мира, --
скрипнула и растворилась дверь, прозвучали шаги, и на фоне
серой ночи, заглянувшей в открытую дверь, я увидел Рэнсома.
Столб света снова заговорил тем голосом, который голосом не
был, и Рэнсом, остановившись, ответил ему. Оба они говорили на
странном языке, я никогда прежде не слыхал этих многосложных
слов. Я не пытаюсь оправдать то, что почувствовал, когда
нечеловеческий голос обратился к моему другу и друг мой отвечал
на нечеловеческом языке. Да, оправдать я не пытаюсь; но если вы
не поверите, что я чувствовал именно это, вы не знаете ни
истории, ни собственной души. Я ревновал, я злился, я боялся. Я
чуть не завопил: `Оставь ты своего приятеля, колдун проклятый!
Посмотри на меня!`
А сказал я: `Слава Богу, Рэнсом. Наконец вы вернулись`.

ГЛАВА 2

Дверь захлопнулась во второй раз за этот вечер, и Рэнсом
почти сразу нащупал свечу. Оглядевшись при свете, я никого,
кроме нас двоих, не увидел. Посреди комнаты стояла большая
белая штука. Теперь я легко понял, что это -- большой, похожий
на гроб ящик без крышки. Крышка лежала рядом, о нее-то я и
споткнулся. И ящик, и крышка были из чего-то белого, вроде
льда, но менее яркого.
-- Вот хорошо, что вы пришли! -- сказал Рэнсом, пожимая
мне руку. -- Надеялся встретить вас на станции, но все
перепугалось в такой спешке, и мне пришлось все-таки поехать в
Кембридж. Я совсем не хотел, чтобы вы шли один по этой дороге.
Наверное, он увидел, что я тупо смотрю на него, и прибавил:
-- С вами все в порядке? Вы прошли через заграждение?
-- Через заграждение?
-- Я думаю, вам было не так-то легко сюда добраться.
-- Вот как! -- сказал я. -- Значит, это не просто нервы?
Там и вправду что-то было?
-- Ну да. Они не хотели пускать вас. Я этого боялся, но
просто времени не было вам помочь, Я верил, что вы доберетесь.
-- Они -- это наши эльдилы? -- Конечно. Они как-то узнают
обо всем...
Я перебил его:
-- По правде говоря, Рэнсом, меня это все больше тревожит.
Когда я шел сюда, мне пришло в голову...
-- Вам еще не то придет в голову, дайте им волю! -- весело
откликнулся Рэнсом. -- Лучше всего не обращать на них внимания
и делать свое дело. Не пытайтесь им возражать, им только и надо
вовлечь вас в бесконечный спор.
-- Послушайте, -- сказал я, -- это же не шутки. Вы вправду
уверены, что есть этот темный князь, падший Уарса Земли? Вы
уверены, что есть две стороны и знаете, какая из них -- наша?
Он поглядел на меня -- у него бывал такой взгляд, кроткий
и в то же время грозный.
-- А вы вправду сомневаетесь? -- спросил он.
-- Нет, -- подумав, ответил я, и мне стало стыдно.
-- Вот и хорошо, -- обрадовался он. -- Давайте поужинаем,
и я вам все объясню.
-- Зачем вам этот гроб? -- спросил я, когда мы вошли в
кухню.
-- В нем я отправлюсь в путь.
-- Рэнсом! -- вскрикнул я. -- Он... оно... эльдилы потащут
вас снова на Марс?
-- Потащут! -- ответил он. -- Ох, Льюис, ничего вы не
понимаете. Если бы... да я бы отдал все, лишь бы снова
заглянуть в те ущелья, где синяя-синяя вода плещет среди лесов.
Или подняться наверх и увидеть сорна, скользящего по склону.
Или оказаться там к вечеру, когда восходит Юпитер, яркий --
глазам больно, а все астероиды -- словно Млечный путь и каждая
звездочка видна так же ясно, как с Земли -- Венера. А запахи!
Разве я смогу их забыть? Вы скажете, тоска должна находить
ночью, когда восходит Марс -- но нет, хуже всего в жаркий
летний день, когда я гляжу в синюю бездну и знаю, что там, в
глубине, за миллионы миль есть место, в котором я был, и
никогда не буду, а там, на Мелдилорне цветут цветы и живут
друзья, которые были бы мне рады. Нет. Такого счастья не будет.
Меня посылают не на Малакандру, а на Переландру.
-- Это Венера?
-- Да.
-- Что значит `посылают`?
-- Помните, когда я улетал с Малакандры, Уарса сказал мне,
что с моего путешествия может начаться новая эра в истории
Арбола, Солнечной системы? Вероятно, сказал он, близится конец
осаде, в которой мы живем.
-- Да, помню.
-- Похоже, так оно и есть. Во-первых, обе стороны, как вы
их назвали, проявляют себя гораздо четче здесь, на Земле, в
наших делах. Скажем так, они не скрывают флага.
-- Согласен.
-- А во-вторых, темный князь, наш падший Уарса, готовит
нападение на Переландру.
-- Разве Солнечная система открыта ему? Разве он может
попасть на Венеру?
-- В том-то и дело. Сам, в своем обычном образе, он туда
попасть не может. За много веков до того, как тут, у нас,
появилась жизнь, он был загнан в эти границы. Если он только
покажется за пределами лунной орбиты, его опять загонят
обратно, просто силой. Это была бы иная война и от нас с вами
было бы не больше толку, чем от мухи при обороне Москвы. Нет.
Он нападет на Переландру иначе.
-- При чем же тут вы?
-- Ну... меня посылают туда.
-- Уарса?
-- Нет. Приказ -- из более высоких сфер. Впрочем, все
повеления, так или иначе -- Оттуда.
-- Что ж вы должны там делать?
-- Мне не сказали.
-- Значит, вы в свите Уарсы?
-- Как раз нет. Уарса там не останется. Он только доставит
меня. А потом я, видимо, останусь один.
-- Боже мой, Рэнсом! -- начал я, и голос мне изменил.
-- Да, да, -- сказал он и улыбнулся своей обезоруживающей
улыбкой. -- Правда, нелепо? Доктор Элвин Рэнсом против
Престолов и Господств! Мания величия, не иначе.
--Я не о том... -- сказал я.
-- О том, о том. Во всяком случае, я теперь так чувствую.
Впрочем, что тут странного? Нам каждый день приходится это
делать. Библия говорит о брани против начальств, против
властей, против духов злобы поднебесной -- перевод здесь,
кстати, очень неточный, -- и сражаться должны самые обычные
люди.
-- Да это же совсем другое дело! -- возразил я. -- Там
речь идет о духовной брани.
Рэнсом откинул голову и рассмеялся.
-- Ох, Льюис, Льюис, -- воскликнул он, и что вы только
скажете!
-- Как вам угодно, Рэнсом, а разница есть...
-- Есть, есть, но не такая. Каждый из нас должен
сражаться, тут нет мании величия. Вот посмотрите -- в нашей
маленькой земной войне тоже сменяются разные фазы и каждый раз
мы и думаем и ведем себя так, словно эта фаза не кончится, хотя
на самом деле все меняется прямо под рукой. И опасности, и
удачи в этом году -- не те, что в прошлом. Вот и вам кажется,
что обычные люди могут столкнуться с темными эльдилами только
на нравственном, душевном уровне -- борясь с искушением, к
примеру, -- но это верно только для определенной фазы в
космической войне, для эры великой осады, которая и дала Земле
имя Тулкандры, Безмолвной планеты. А что если это время
подходит к концу? А что если каждый встретит силы тьмы... ну,
по-другому.
-- Ах, вон что...
-- Только не думайте, что меня выбрали потому, что я
какой-то особенный. Никогда не поймешь, почему нас избирают для
того или другого дела. А если и узнаешь причину, она не даст
пищи тщеславию. Нас избирают не за то, чем мы сами гордимся.
Скорее всего, посылают именно меня потому, что два негодяя,
утащившие меня на Малакандру, дали мне возможность изучить
язык. Конечно, это не входило в их планы.
-- Какой язык?
-- Хресса-хлаб. Язык, который я выучил на Малакандре.
-- Неужели вы думаете, что на Венере говорят на этом
языке?
-- Разве я вам не сказал? -- спросил Рэнсом, наклоняясь
вперед. К этому времени мы уже доели холодное мясо, допили пиво
и теперь пили чай. -- Странно, ведь я докопался до этого два
или три месяца тому назад. С научной точки зрения это -- самое
интересное. Мы ошибались, принимая хресса-хлаб за местный,
марсианский язык. Правильнее было бы назвать его старосолярным,
хлаб-эрибол-эф-корди.
-- Господи, что это?
-- Понимаете, раньше все разумные существа, обитавшие на
планетах Солнечной системы говорили на одном языке (эльдилы
называют эти планеты Нижним миром). Конечно, большинство из них
необитаемы, хотя бы по нашим понятиям. Этот изначальный язык
забыли в нашем мире, на Тулкандре, когда случилась беда. Ни
один из земных языков не восходит к нему.
-- А как же другие марсианские языки?
-- Пока не знаю. Одно мне ясно, они намного моложе
хресса-хлаба, особенно сурнибур, язык сорнов. Я думаю, это
можно доказать лингвистически. Сурнибур, по марсианским
стандартам, просто новее нового -- он едва ли древней нашего
Кембрия.
-- Стало быть, вы рассчитываете, что на Венере знают
хресса-хлаб?
-- Да. Я приеду, зная язык. Так гораздо проще, хотя для
филолога и скучнее.
--Вы же и понятия не имеете, что надо делать, в какой вы
мир попадете!
-- Что мне надо делать, я и правда не знаю. Понимаете,
бывают такие дела, в которых важно ничего не знать заранее.
Может быть, нужно будет что-то сказать, а это не прозвучит
убедительно, если подготовишься. Что же до тамошнего мира, тут
я немало знаю. Там тепло, мне велели раздеться. Астрономы еще
ничего не выяснили о поверхности Переландры, у нее слишком
плотная атмосфера. Главный вопрос -- вращается ли она и с какой
скоростью? В науке сейчас есть две гипотезы. Скьяпарелли
считает, что Венера оборачивается вокруг своей оси за то же
время, что и вокруг Арбола, простите -- Солнца. Другие думают,
что она оборачивается за двадцать три часа. Это мне тоже
предстоит выяснить.
Если ваш Скьяпарелли прав, то на одной стороне всегда
светло, а на другой вечная ночь.
Рэнсом кивнул.
-- Занятная граница... -- сказал он, подумав. -- Только
представьте: вы входите в страну вечных сумерек, там все
холоднее и холоднее, и вот вы уже не можете идти, воздуха не
хватает. Интересно, можно ли встать на самой границе, на
дневной стороне, и заглянуть в ночь? Оттуда, пожалуй, удалось
бы увидеть несколько звезд -- ведь из Дневного полушария их не
видно. Конечно, если у них там высокая цивилизация, они
изобрели водолазные костюмы, какие-нибудь подводные лодки на
колесах, чтобы исследовать Ночную сторону.
Глаза у него сияли, и хотя я думал только о том, как
трудно мне с ним расставаться и как мало надежды встретиться, я
тоже заразился от него восторгом и тягой к знанию. Но тут он
снова обратился ко мне:
-- Вы еще не знаете, в чем ваша роль.
-- Разве я тоже лечу? -- спросил я, содрогнувшись совсем
иначе.
-- Ну что вы, что вы! Вы должны упаковать меня сейчас и
распаковать, когда я вернусь... если все обойдется.
-- Упаковать вас? А, я и забыл про этот гроб! Как же вы
собираетесь в нем путешествовать? Где двигатель? А воздух...
еда, вода? Здесь едва хватит места для вас!
-- Двигатель -- сам Уарса Малакандры. Он просто доставит
эту штуку на Венеру. не спрашивайте! Я понятия не имею, как он
действует. Существо, которое миллионы лет вращает целую
планету, как-нибудь справится.
-- Что вы будете есть? Как вам дышать?
-- Он сказал, что мне не понадобится ни еды, ни воздуха.
Видимо, жизнь моя на время полета замрет. Я не совсем понял.
Это, в конце концов, его забота.
--А вы не боитесь? -- спросил я, и снова ощутил какой-то
мерзкий ужас.
-- Если вы спрашиваете, признает ли мой разум, что Уарса
безопасно доставит меня на Переландру, я отвечу `да`, -- сказал
Рэнсом. -- Если же вас интересуют мои нервы и воображение, я, к
сожалению, отвечу `нет`. Мы верим в анестезию и все-таки нам
страшно, когда маска приближается к лицу. Я чувствую примерно
то, что чувствует солдат под обстрелом, сколько бы он ни верил
в будущую жизнь. Наверное, фронт был для меня хорошей
практикой.
-- Стало быть, я должен запереть вас в этой чертовой
штуке? -- спросил я.
-- Да, -- сказал Рэнсом. -- Это во-первых. Когда взойдет
Солнце, мы спустимся в сад и поищем такое место, где не мешали
бы ни дом, ни деревья. Пожалуй, капустная грядка подойдет. Я
лягу, закрою глаза повязкой -- эти стенки не защитят меня от
солнечных лучей, когда мы выйдем в открытый космос, -- а вы
завинтите крышку. Потом, наверное, вы увидите, как эта штука
взлетит.
-- А еще позже?
-- Вот в этом и сложность. Вы должны вернуться сюда, как
только вам сообщат, чтобы снять крышку и выпустить меня, когда
я вернусь.
-- Когда же вы вернетесь?
-- Не знаю. Через полгода, через год, через двадцать лет.
То-то и плохо. Я возлагаю на вас тяжелую ношу.
-- А если я умру?
-- Значит, найдите себе преемника -- конечно, теперь, не
откладывая. У вас ведь есть человек пять друзей, на которых
можно положиться.
-- Как же мне сообщат?
-- Уарса предупредит вас. Вы не беспокойтесь, это ни с чем
не спутаешь. И еще одно -- навряд ли я вернусь раненым, но на
всякий случай, если вы найдете врача, которого можно посвятить
в тайну, лучше бы захватить и его.
-- Хэмфри годится?
-- Да, вполне. А теперь -- другое, частное дело.
Понимаете, я не могу включить вас в свое завещание.
-- Господи, Рэнсом, да я никогда об этом не думал!
-- Конечно. Но мне хотелось бы что-нибудь вам оставить, а
я не могу. Я ведь исчезну. Если я не вернусь, начнется
расследование, чего доброго, заподозрят убийство. Надо быть
осторожнее, ради вас. А теперь я хотел бы уладить с вами другие
мои дела.
Мы сели рядом и долго говорили о делах, которые обычно
обсуждают с родственниками, а не с друзьями. Я узнал о Рэнсоме
многое, чего не знал прежде, и такое множество неудачников он
поручил моей заботе: `может, вам вдруг удастся что-нибудь для
них сделать`, -- что я понял, как велико его милосердие и как
он его скрывает. С каждым его словом тень предстоящей разлуки
сгущалась, словно кладбищенский сумрак. Я с любовью подмечал
его привычные жесты, обороты речи -- то, что мы всегда видим в
любимой женщине, но в друге замечаем только перед разлукой или
в последние часы перед тяжелой, опасной операцией. Есть вещи, в
которые разум поверить не может. Я не мог представить себе, что
человек, сидящий так близко от меня, такой очевидный и
ощутимый, через несколько часов станет недостижимым,
превратится лишь в образ, а там -- и в тускнеющий образ моей
памяти. Наконец оба мы смутились -- каждый угадывал, что
чувствует другой. Стало совсем холодно.
-- Скоро отправимся, -- сказал Рэнсом.
-- Да ведь он... ну, Уарса -- еще не вернулся, -- возразил
я, хотя, по правде говоря, теперь, когда это подошло вплотную,
мне хотелось поторопиться, чтобы все было позади.
-- Уарса и не покидал нас, -- ответил Рэнсом, -- он все
время был в доме.
-- Что же он, просто ждал нас, в той комнате?
-- Он не ждал, они не знают, что это такое. Вы и я
понимаем, что ждем, потому что у нас есть тело, оно устает.
Кроме того, мы различаем работу и досуг, мы понимаем, что такое
отдых. Уарса устроен иначе. Он был здесь много часов, но не
ждал, не скучал. Нельзя же сказать, что чего-то ждет дерево или
рассвет на склоне холма. -- Тут Рэнсом зевнул. -- Я устал, --
сказал он. -- И вы устали. Ну, я-то хорошенько высплюсь в этом
гробу. Идемте, пора собираться.
Мы вышли в соседнюю комнату, и Рэнсом велел мне встать
перед безликим пламенем, которое не ждет, а только пребывает.
Он как-то представил меня ему и был нам переводчиком, и я на
своем языке поклялся служить ему в этом великом деле. Потом мы
сняли с окон затемнение и впустили в дом серое, пасмурное утро.
Вместе вынесли мы в сад и ящик, и крышку -- холод обжигал нам
руки. Ноги я промочил в тяжелой росе, усыпавшей траву. Эльдил
был уже в саду, на маленькой лужайке. При утреннем свете я едва
мог его разглядеть. Рэнсом показал мне, как закрыть задвижки на
крышке ящика, прошло еще несколько долгих минут, и он
отправился в дом, а вернулся обнаженным. Высокий, белокожий,
дрожащий от холода -- просто чучело какое-то -- он опустился и
свой ужасный ящик и протянул мне плотную черную повязку, чтобы
я закрыл ему лицо. Потом он улегся. Я уже не думал о Венере и
не верил, что он вернется. Если бы я посмел, я бы заставил его
одуматься; но здесь был Другой -- существо, не ведавшее
ожидания, -- и я боялся. До сих пор вижу я в страшном сне, как
закрываю ледяной крышкой гроб, где лежит живой человек, и
отступаю назад. Я остался один. Я не видел, как он улетел. Я
убежал в дом, мне стало плохо. Через несколько часов я закрыл
дом и вернулся в Оксфорд.
Прошли месяцы, и год прошел, и несколько месяцев сверх
года. Были бомбежки, и дурные вести, и гибель многих надежд,
Земля преисполнилась тьмы и злобы -- и тогда, в одну из ночей
Уарса явился за мной. Мы с Хэмфри выехали поскорее, толкались в
переполненном поезде, встречали рассвет на холодной станции,
ожидая пересадки, и наконец ясным утром добрались до
маленького, заросшего сорняками клочка земли, который прежде
был садом Рэнсома. Черная точка появилась напротив Солнца; тот
же ледяной ящик проскользнул между нами в полной тишине. Едва
он коснулся земли, мы бросились к нему и сорвали крышку.
-- Господи! Он разбился! -- вскричал я, заглянув внутрь.
-- Погодите, -- остановил меня Хэмфри. Человек, лежавший в
гробу, пошевелился, сел, стряхнул с лица и плеч ту алую массу,
которую я было принял за раны и кровь, -- и я увидел, как ветер
подхватывает и разносит лепестки цветов. Он поморгал, назвал
каждого из нас по имени, пожал нам руки и ступил на траву.
-- Как дела? -- спросил он. -- Что-то вы плохо выглядите.
Я замер, дивясь тому новому Рэнсому, который вышел на свет из
тесного ящика. Он был силен и здоров, он словно помолодел на
десять лет. Два года назад он начинал седеть, а сейчас борода,
спускавшаяся ему на грудь, отливала золотом.
-- Да вы порезали ногу, -- сказал Хэмфри. Тут и я заметил,
что из пятки у него идет кровь.
-- Однако и холодно у вас, - сказал Рэнсом. -- Надеюсь,
воду согрели? Хорошо бы принять душ, и одеться.
-- Хэмфри обо всем позаботился, -- сказал я, провожая его
в дом. -- Меня бы на это не хватило.
Рэнсом забрался в ванну, оставив дверь приоткрытой, клубы
пара окутывали его, а мы переговаривались с ним из прихожей. У
нас накопилось столько вопросов, что он не успевал отвечать.
-- Скьяпарелли ошибся, -- кричал он, -- там есть и день, и
ночь, как у нас. Пятка не болит... нет, вот сейчас заболела. Да
любую старую одежду... ага, положите на стул. Нет, спасибо. Я
не хочу ни яиц, ни бэкона. Фруктов нет? Неважно, поем хлеба или
каши. -- И наконец он крикнул: -- Выхожу!
Он все спрашивал, здоровы ли мы, -- ему почему-то
казалось, что мы плохо выглядим. Я отправился за завтраком.
Хэмфри задержался, чтобы осмотреть ранку на ноге. Он
присоединился ко мне, когда я любовался алыми цветами.
-- Красивый цветок, -- сказал я, протягивая его Хэмфри.
-- Да, -- ответил Хэмфри, рассматривая его и ощупывая с
жадностью натуралиста. -- А нежный какой! Наша фиалка против
него сорняк.
-- Поставим их в воду.
-- Не стоит. Они уже почти завяли.
-- Как он там?
-- Отменно. Только вот пятка мне не нравится. Он говорит,
кровь идет очень давно.
Тут пришел и Рэнсом, совсем одетый, и я разлил чай. Весь
день и почти всю ночь он рассказывал нам ту историю, к которой
я теперь приступаю.

ГЛАВА 3

Рэнсом так и не объяснил нам, на что было похоже
путешествие в летающем гробу. Он сказал, что это невозможно. Но
странные намеки прорывались в разговорах на совсем другие темы.
По его словам, он был, как сказали бы мы, без сознания,
однако что-то с ним происходило, что-то он чувствовал. Однажды
кто-то из нас говорил, что надо `повидать жизнь`, то есть
побродить по миру, поглядеть на людей, а Б. (он антропософ)
сказал, надо видеть жизнь совсем в другом смысле. Вероятно, он
имел в виду какую-то систему медитации, при которой `сама жизнь
предстает внутреннему взору`. Во всяком случае, когда мы
втянули его в длинный спор, Рэнсом признался, что и для него
это значит что-то вполне определенное. Его так прижали, что он
сознался: жизнь казалась ему тогда, в полете, чем-то `объемным
и твердым`. Его спросили, какого она цвета, но он странно
взглянул на нас и пробормотал: `Вот именно, какой цвет!` -- и
все испортил, добавив: `Да это и не цвет. Мы бы не назвали это
цветом`, после чего не раскрывал рта до конца вечера. В другой
раз наш друг, шотландец Макфи, приверженец скептицизма, громил
христианское учение о Воскресении тел. Я подвернулся ему под
руку, и он донимал меня вопросами вроде: `Значит, у вас будут и
зубы, и глотка, и кишки, хотя там нечего есть? И половые

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован