21 декабря 2001
132

НИНО, ОДИНОКИЙ БЕГУН



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Владимир Орешкин.

Нино, одинокий бегун.


Дверь за мной захлопнулась с такой силой. Что я понял, открыть е╗ вновь
не удастся никогда.
В кармане по прежнему был паспорт, где в графе `профессиональная
предрасположенность` не было ни единой цифры. Я улыбнулся и как последний
дурачок почесал затылок - вот это дела! Интересно, что скажут родители.
На перекр╗стке сидел нищий в рваном на плече пиджаке и засаленных серых
брюках.
Перед ним стоял пот╗ртый патефон - я видел такой в музее. Бедняга за
двадцать монет ставил одну и туже заезженную пластинку.
С любопытством посмотрел на него. Не верилось, что не прид╗тся
зарабатывать на хлеб даже подобным образом. Если уж ухитриться не
высказать предрасположенности и к самой простой из существующих профессий,
то этот путь для меня закрыт.
Как я ждал, какие надежды возлагал на проклятые испытания!
Я ничем не уступал парням нашей группы. Более того, по многим предметам
был впереди. По географии, например, - мог не задумываясь перечислить
несколько десятков городов, начинающихся на `а`, или межпланетных станций,
названия которых оканчивались на `й`. По физике в группе я был лидером, а
по `выживаемости в критических условиях` тв╗рдо держался в первой пят╗рке.
А это непросто, `выживаемость` - традиционно самый интересный предмет.
Родители, бедные папа и мама, не добившиеся в жизни больших вершин,
возлагали надежды на меня. Жаль, что я так разочаровал их...
Сейчас, когда вс╗ кончилось, надежд не осталось, я ш╗л в недоумении по
улицам и глупо улыбался - смешно было вспомнить недавние сумасшедшие мечты.
Что делать, виновата наша идеальная система образования и
профессиональной ориентации, которая, как пишут в рекламных проспектах
отрабатывалась и совершенствовалась столетиями.
До семнадцати лет мы не имеем ни малейшего понятия, что из нас может
получиться.
Занятия в школе, спортивные классы, экскурсии в музеи, близлежащие
заповедники, кружки по интересам - каждый волен посвящать себя чему
угодно, в рамках, конечно, программы, набираясь разнообразных знаний и
интеллекта. До семнадцати лет - никакого разделения на умных и глупых,
ленивых и трудолюбивых, бездарных и талантливых - все равны.
Потом: последний звонок, торжественное собрание, бал, к которому
положено иметь строгие причудливые одежды прошлых веков - таков обычай, -
и трехмесячные испытания.
Вот они-то решают все. Профессии вселенной, по значимости и престижу,
разделены на двести категорий. В самую верхнюю, двухсотую, входят
администраторы планет и прочие неимоверно высокие начальники, потом
тянутся другие высокопоставленности:
директора компаний, руководители научных конгломератов, отраслей
промышленности, начальники административных единиц первого и второго
деления. Далее по шкале идут остальные профессии, начиная от координаторов
процессов, редакторов мировых программ информации и кончая уборщиками
общественных помещений...
Предрасположенность определяют в `центрах ориентации`. В каждом
мало-мальски крупном городе есть такой центр. Выпускники школ к первому
марта съезжаются к своему центру и сначала проходят испытания по
категориям от `двухсот` до `ста пятидесяти`. Среди двадцати семи парней
нашей группы в не╗ не попал никто... Для меня это было разочарованием. Я
был уверен, моя предрасположенность выявится в первой же проверке. Когда
двое мужчин в белых халатах - с коэффициентами `семьдесят` - провели меня
в комнату испытаний, о которой я так много знал из книг, фильмов, по
рассказам отца, посадили в кресло, обтекшее меня так, что я погрузился в
него, я был уверен: матовое табло через положенные три минуты загорится
буквами - `предрасположенность положительная, дальнейшее уточнение`.
Невероятной сложности машина, секрет которой до сих пор не могут понять
ученые, доставшаяся в подарок от одной из редких космических встреч с
братьями по разуму, - за двести сорок секунд разберется во мне, откроет
мою исключительность, отличность от громадного большинства выпускников и
узаконит ее.
Я много раз видел в фильмах как это бывает. Когда вроде бы ничем не
примечательный школяр, никогда не выделявшийся ни знаниями, ни
общительностью, вдруг получал в Центре бешеный балл. Подумать только, одно
мгновенье способно изменить жизнь не только его, но и всех его близких!
Ведь если балл выпускника больше `ста пятидесяти`, он объявляется
персоной, `ценной для цивилизации`, для него открывается неограниченный
счет в банке, он получает право свободного передвижения по всем заселенным
землям, к его услугам информационная служба человечества, а его
родственники до конца дней могут купаться в удовольствиях и обеспеченности.
Когда-то, во времена первопроходцев, мир был устроен иначе, гораздо
несправедливее. До знаменательной встречи с инопланетянами, вошедшей в
историю человечества под названием Контакт, мир раздирался противоречиями.
Большинство людей занималось не своим делом, они мотались по жизни, не в
силах найти достойного места... Вспыхивали войны, по самым пустяковым
поводам переселенцы других миров сражались друг с другом, а уж с их
прародительницей Землей стычки шли постоянно.
Мир погряз в сумасшедших желаниях все хотели несбыточного, авантюристы
на тихоходных кораблях кидались в незнакомые области, пытаясь освоить все
больше планет, пригодных для жизни... Устилали своими могилами чужие
ландшафты.
В цивилизации царила анархия. Отсутствие надлежащего порядка тяжелым
бременем легло на судьбы людей, поставив под вопрос дальнейшее их
существование. И неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не Контакт...
С тех пор наша жизнь изменилась неузнаваемо Каждый гражданин, вступая в
жизнь, получал достойный себя коэффициент. Его положение становилось
определенным.
Прекратились распри и конфликты, народы планет зажили дружно и
безмятежно.
Отчаянные авантюристы исчезли, каждый выполнял посильное дело и получал
по заслугам... Оставались, конечно, и негативные моменты, но их можно не
принимать в расчет, настолько они мизерны. Например, некоторые скептики
жаловались, что продвижение цивилизации по пути прогресса резко
замедлилось, в частности, прекратилось освоение новых земель... Это ложь,
тысячи разведывательных кораблей по заданиям центральных администраций
непрерывно исследуют неизвестные космические тела, вторгаясь в неведомое.
В школьных учебниках которые нас заставляли учить почти наизусть,
убедительно доказывалась несостоятельность утверждений скептиков.
Я считал - мне уготовлена самая лучшая доля. Родственники благодаря мне
после испытаний заживут обеспеченной жизнью.
Родителей я люблю. Бедным папе и маме не везло - добрые, они
растерялись в водовороте жизни. В наш век, когда самой модной чертой
является практичность, они оказались изгоями, беззащитными перед напором
деловитости. Жили мы небогато, многое, что было доступно остальным ребятам
группы, я не мог себе позволить.
Вечно у нас дома не хватало денег. Отец, раньше времени постаревший от
старания раздобыть лишние кредитки, подработать, запечатлелся в моих
глазах седым стариком с добрыми тоскующими глазами. Мама, вечно что-то
делающая по хозяйству, экономящая каждую монету, под стать отцу выглядела
старше своих лет. Я был их единственной надеждой, на меня они тратили
скудные деньги, которые им удавалось сберечь... Во всем был виноват
проклятый коэффициент, выведенный когда-то отцу безжалостной машиной -
`тридцать три`. `Тридцать три` - порог бедности.
Хранителям книг никогда не платили много. Кому нужны в наше время
пожелтевшие архаизмы, доставшиеся в наследство от бесконечно далеких веков.
Поэтому я считал справедливым выдержать первое же испытание, - что
получу в результате уточнения, волновало меньше, главное - от `ста
пятидесяти` до `двухсот`.
Но табло осталось чистым. В моем личном деле поставили штамп запрета на
многие великолепные профессии. Утешало, что никто из ребят не получил
такого балла и что по статистике нашего центра лишь один выпускник за
четырнадцать лет удосуживался его.
Дальше потянулись недели разочарования. Ким Жове, мой приятель, получил
коэффициент `сто восемь`, он был первый, кто закончил борьбу за место под
солнцем. Все поздравляли его, я тоже. Когда тряс его руку, мелкая зависть
терзала душу. Почему на `ста восьми` остановился именно он? Чем хуже я?
Его отец имел `сто десять` - Ким все одиннадцать лет, пока мы учились в
школе, гордился этим. Иногда к концу занятий тот прилетал за ним на
аэрол╗те последней модели, бесшумной красивой машине, предмете восхищения
всей школы. Они на выходные дни отправлялись в заповедники Африки или
смотреть Северное Сияние на полюсе не с экскурсией, как мы, а просто так,
сами по себе, семьей, а это удовольствие стоило страшно дорого.
Выше `ста` из группы не получил никто. Следующий парень, Ов Линь,
остановился на `восьмидесяти девяти`, за ним был Джорж Бенуа, которому
табло показало `восемьдесят два`.
Директор школы на собрании, посвященном первой троице, долго распинался
о том, что мраморная доска, на которой увековечены фамилии учеников,
окончивших прекрасную нашу школу и получивших коэффициент больше `ста`,
пополнится еще одной достойной фамилией. Говорил, что последние годы он с
большим вниманием приглядывался к трем парням нашей группы: Жове, Линю и
Бенуа, - и готов был дать голову на отсечение, что именно они получат
самые высокие баллы. О Жове он вообще не мог говорить без священной дрожи
в голосе, раза три повторил, что тот - достойный сын своих родителей и что
он никогда не сомневался в великом его будущем. Киме, надо отдать должное,
воспринимал происходящее с юмором, должно быть, еще не пришел в себя от
счастья.
Центр тем временем преподносил сюрпризы. Коэффициенты ребят посыпались
как из ведра, уложившись в промежутке между `семьюдесятью` и `тридцатью`.
Что поделать, гениев среди нас, - за исключением, конечно, Кима Жове, - не
оказалось.
Наконец, осталось только двое, Макс Питере и я. Никому бы не пожелал
оказаться в одной компании с ним. Я чуть ли не сгорел со стыда, когда мы
оказались вместе и он, с серьезным лицом мыслящего дегенерата, пыхтя не
прожеванным за завтраком луком, стал уверять, что всегда знал, что я -
стоящий парень, не чета остальным выскочкам из нашей группы, которые
только и думали с первого года обучения, как бы поставить себя выше
остальных, задавались, вели всякие заумные разговоры, а на деле тоже не
прыгнули слишком высоко - в элиту не попал никто.
Пять дней мы ходили с Максом Питерсом на испытания. Это были ужасные
дни...
Боясь незнакомых людей, он держался рядом. А в очереди сидели
слабоумные из других школ: кто заикался, кто пускал слюни, кто тряс
головой, словно в припадке. Макс хватал меня за рукав, наклонялся близко
и, касаясь мокрыми губами, шепелявил:
- Давай держаться вместе, они запросто могут нам накостылять. У него
была идея фикс: незнакомые люди только и думают, как бы надавать ему по
шее.
На пятый день Макс Питере получил балл `три`, а вместе с ним право
работать проверяющим пропуска в любом учреждении города.
- Ну что ж, Макс, - похлопал я его по плечу, - тебе повезло больше.
Он брезгливо отдернул плечо и высокомерно взглянул на меня маленькими
голубыми глазками без ресниц.
На следующее утро я приш╗л в Центр ориентации один, плюхнулся в кресло
и затих.
Очереди почти не было, сидело впереди два парня, по внешнему виду
напоминающих экспонаты из зоосада. Особенно поразили не их
безмятежно-тупые лица, а затылки - жирные, поросшие короткой щетиной,
словно бы не человеческие.
Проходящие мимо служащие в белых халатах с жалостью посматривали на
нас. Нужно сказать, что мне, отыскивая внешние изъяны, они уделяли более
долгие взгляды.
Должно быть, не находили, потому что в их глазах читалось недоумение.
Сам я удивляться устал... Машина, решающая судьбу, ошибаться не могла.
Ошибка исключена. За многие века работы она ни разу не допустила промаха,
попытки усомниться в е╗ решениях кончались крахом - в человеческих
способностях она разбиралась превосходно. Значит, во мне скрыт не внешний,
а внутренний порок такое тоже случалось, мне приходилось читать и слышать
об этом.`
Родители не знали, куда деться от горя. По мере того, как испытания
продолжались и возможность получить высокий коэффициент исчезала, вид их
становился все печальнее. Когда же стало ясно, что профессия моя будет
хуже отцовской, они совсем потеряли голову. Дело не в деньгах, даже не в
престиже, хотя в последние дни соседи со смешками в глазах посматривали на
меня и перестали спрашивать о том, как проходят испытания. Дело
заключалось в том, что папа и мама хотели для меня лучшей, чем их, участи.
Профессия из самых низких означала, что жить мне предстоит в комнате
общежития, питаться бесплатными скудными обедами, работать по десять и
больше часов в сутки, а получать гроши. Начиная с коэффициента `десять`
профессии такие, что их с успехом мог выполнять любой не очень сложный
автомат, людей же на них сохраняли из сострадания, из когда-то узаконенной
благотворительности.
Отец не разговаривал со мной, словно бы я провинился, мама, которая вся
светилась, когда испытания начинались, постарела, перестала обращать на
себя внимание и целые дни проводила в нашей маленькой кухоньке - сидела
печально за столом, подперев голову руками, время от времени принимаясь
плакать.
События так навалились на меня, что происходившее воспринималось словно
кошмарный сон - стоит только проснуться, открыть глаза, и все станет на
свои места.
Каждый день приносил разочарования не только в Центре ориентации. Слухи
о моих `успехах` распространялись с невероятной быстротой. Не получив
высокого коэффициента, я попал в толпу середнячков, таких же, как и
большинство. По мере того как мой вероятный балл опускался все ниже, я
снова стал привлекать внимание - исключительностью... Знакомые ребята со
двора и из школы уже не разговаривали со мной, а сторонились. Смеялись за
спиной, показывая пальцами. Я кожей чувствовал, как впиваются в меня их
ехидные реплики, как смотрят они вслед и в их взглядах нет сочувствия,
только интерес к экзотике.
Меня перестали приглашать на вечеринки даже ребята из собственной
группы. А ведь каждый, с кем я провел одиннадцать лет, кого считал если не
друзьями, то хорошими знакомыми, - так много нас связывало, - получив
профессиональный коэффициент, устраивал вечер.
Попробовал обижаться, но быстро рассудил: в начинающейся моей новой
жизни детские обиды уже ничего не значат...
Больше всего думал о Помеле. Она жила двумя этажами выше, я - на
тридцать четвертом, она - на тридцать шестом. Мы дружили полтора года, а
перед испытанием впервые поцеловались. Никогда не забуду серебристого
тополя в сквере, у которого-это произошло. Мы долго, почти всю ночь,
целовались и разговаривали.
Она мечтала, что мой балл окажется самым высоким в школе. Ты умный, -
говорила она, - и добрый, тебе хочется подчиняться, от тебя исходит
таинственная сила.
Мне приятно слушаться тебя`, По е╗ словам выходило, что я - скопище
редчайших человеческих качеств. Машина наверняка должна их оценить,
наградив меня если не элитарным, то по крайней мере баллом не ниже `ста`.
Уже две недели я не мог застать Помелу дома, ее мама - всегда такая
ласковая - хлопала перед моим носом дверью, бросив грубое: `Е╗ нет`` Дня
четыре назад я случайно встретился с Помелой в подъезде, мы столкнулись
нос к носу. Я взял ее за руку, но она испуганно е╗ отдернула. В е╗ взгляде
читались испуг и сожаление, что между нами что-то было.
- Слышала, у тебя неприятности, - произнесла она холодно, тоном
светской дамы.
- Да, - ответил я понуро.
- Жаль, - продолжила она в том же духе, - что так вышло. Постарайся
забыть обо мне. Сам понимаешь, почему, ты же ум... Не приходи больше ко
мне домой!
Последнюю фразу она выпалила, обежала меня, словно бы я столб, и
исчезла.
История с Помелой огорчила больше, чем злополучный балл, который никак
для меня не могли подобрать.
Девчонки хотят выйти замуж за парня с высоким коэффициентом. Если бы у
меня было `сто пятьдесят` или выше, я мог быть горбатым карликом в очках и
с волочащейся ногой, все равно отыскал бы мгновенно тысячу красивых
претенденток на право называться спутницей жизни. Но я не карлик, нога не
волочится, очков нет, горба тоже... Нормальный парень: сто восемьдесят три
сантиметра рост, физически развит, недурен собой, умный и добрый, как
сказала однажды Помела. Но у меня нет `ста пятидесяти`. Даже `пяти` нет -
поэтому-то я сидел в кресле перед камерой, в которую предстояло войти,
чтобы получить хоть что-нибудь.
Оба дегенерата, соседство которых навевало оторопь, уже вышли, потрясая
в воздухе паспортами со штампами `два`. Они возбужденно смеялись, и
понятно отчего, ведь был на свете кто-то, имевший в графе
`предрасположенность` печатку с гордой цифрой `один`.
За мной вышел лысый мужчина. На белом халате у воротника приклеилась
случайная бумажка.
- Простите, - сказал я, протянул руку и снял ее. Лицо мужчины, словно
от оскорбления, побледнело, он отстранился и сухо бросил:
- Пройдемте.
Началась обычная процедура. Меня усадили в кресло - оно обхватило,
утопило в себе. Свет в камере погас, лишь смутно белела матовая
поверхность табло. Я знал, сначала они проверят коэффициент `три`, потом
`два`, а затем, если мне никакой не достанется, то и `один`.
Шло время - табло оставалось бесстрастным.
Казалось, прошло минут пятнадцать - двадцать, обычно машина справляется
гораздо быстрей. Должно быть, сейчас попался особенно сложный случай и она
никак не могла решить, определять ли меня в уборщики мусора на городской
свалке или отправить землекопом в лагерь для умственно ограниченных.
На табло так ничего и не появилось, свет вспыхнул, пришел довольно
озадаченный лысый мужчина, нажал кнопку, кресло выпихнуло меня, и я
оказался рядом с ним.
- Вы лишены коэффициента, - сказал он недоуменно, словно сам не мог в
это поверить. - Уходите.
Вот так я и оказался на улице.
Все-таки я принадлежу к числу изрядных редкостей. Таких, должно быть,
крайне мало, не больше, чем тех, кто набирает баллы от `ста пятидесяти` до
`двухсот`.
Я вспомнил, что знал о `счастливцах`, получавших в Центре самый низкий
коэффициент - `один`... Ни одно из благ цивилизации с этого момента не
коснется их. Родители обязаны отречься от таких детей, как от непотребных
чудовищ, никто не предложит им крова и не накормит. Все, что они могут, -
добывать пропитание нищенством. За малейшее нарушение общественного
порядка, что другим стоит штрафа, их ждет одно наказание - газовая камера,
после которой тело их сожгут и прах развеют по ветру.
Одиннадцать лет нам прививали презрение к тем, ниже которых я
оказался... Ещ╗ недавно я вместе с большинством наших ребят недоумевал,
зачем обществу такие люди, не приспособленные ни к чему, - выродки
человечества. Каждый из них - это же отрицательная мутация. Нужно, в целях
гуманности, как только выяснится их неприспособленность ни к чему, как
слепых котят, незаметно их усыплять. А родителям таких запрещать иметь
детей, а если дети уже есть, запрещать тем жениться или выходить замуж. Я
искренне возмущался мягкости, бесхребетности существующих порядков, не
вытравляющих это зло решительно и с корнем.
За семнадцать лет я ни разу не подал нищему из соображений
принципиальных...
Большинство моих приятелей поступали так же. Мы попросту не замечали
их... Но нас возмущало, находились такие, кто кидал им монетки, на них
нищие покупали хлеб и, должно быть, кое-что кроме него, питались, -
катались, в общем, как сыр в масле.
Первую монетку я бросил нищему сегодня... Пришла в голову мысль: он-то
в чем виноват?.. В чем виноват я - разве кого-нибудь обидел, сделал плохо,
разве нарушил закон или был худшим учеником в классе?.. Почему какая-то
глупая машина вольна решать мою судьбу? Ведь я - живой, а она -
обыкновенная железка? Почему в конце концов мы слепо доверяем и
подчиняемся ей, набору ящиков, раскинувшему щупальца по цивилизованному
миру?
Никогда не слышал о тех, кого машина лишила коэффициента. Но можно
представить, что уготовила она им, если участь тех, кто все-таки получил
`единицу`, настолько печальна.
До дома оставалось недалеко, когда прямо передо мной, нарушая правила
движения, приземлился небольшой аэрол╗т. Из него выпрыгнули двое мужчин и
с озабоченными лицами кинулись ко мне. Один встал сзади, другой цепко
схватил меня за руку.
- Вы Нино Мискевич?
- Да, - ответил я и дернуя руку, пытаясь освободиться.
- Предъявите документ.
- Отпустите, кто вы такие?
Тот, что стоял сзади, залез во внутренний карман пиджака и вытащил мой
паспорт.
- Он, - услышал я довольный голос.
- Пройд╗мте, - потянул меня первый.
- Куда, что вам нужно?
Они втолкнули меня в аэрол╗т, тут же захлопнулись дверцы, и он взмыл
вверх.
Я не мог прийти в себя от неожиданности.
Один незнакомец занял место пилота. Другой сел рядом, полуобняв меня,
не выпуская моих рук. Так поступали с преступниками. Что я мог натворить,
раз со мной так обращались?
Аэрол╗т поднялся над городом так, что тот стал теряться в серебристой
дымке, и, прижав меня к сиденью, ринулся куда-то вперед. Высота
неимоверная, так высоко запрещалось летать частным машинам - я стал
догадываться, в чьи руки. попал.
Неужели мной заинтересовалась Служба Преследования?
- Джо, большая удача, мы вовремя перехватили парня, если бы он успел
смыться, нам бы здорово нагорело.
- Да, - ответил другой, - вечно в центрах не читают инструкций.
- Куда вы меня везете? - не выдержал я. - Что вам нужно?
- С тобой не разговаривают, парень... Ты и так причинил нам массу
хлопот, вздумай ты смыться, мы бы все равно должны были тебя разыскать...
Приказ начальства. Лысый из Центра получит сво╗ - в инструкции ясно
написано: о каждом, не получившем квалификационного балла, нужно
незамедлительно сообщить куда следует, а самого выпускника задержать до
особого распоряжения.
- Сколько таких, как я?
- Много будешь знать, рано состаришься. Лучше сиди смирно и не рыпайся.
Говорят, от таких, как ты, всего можно ожидать.
Я замолчал, откинул голову на прохладную спинку кресла. Я лихорадочно
соображал, куда меня везут и чем это может кончиться.
По всему выходило, ничего хорошего получиться не могло.
Вспомним еще раз о тех, у кого `единица`, - их можно ударить, избить -
никого не накажут. Наоборот, окружающие будут взирать на бившего с
сочувствием - раз он так поступил, значит, так нужно.
Я где-то слышал, что нищих иногда отлавливают, чтобы проводить на них
особо опасные эксперименты, связанные с риском для жизни. Может быть, и я
предназначен для подобного?
В таком случае, дела плохи...
Как затравленный заяц, я вжался в кресло - изо всех сил стараясь
успокоиться.
Главное - не запаниковать, паника - безумство, тогда перестаешь
соображать и творишь глупости. Позволить себе роскошь делать глупости в
моем положении я не имел права.
Аэрол╗т стремительно несся вперед. Я попытался прикинуть его скорость,
но этого не потребовалось, стоило взглянуть за спину пилота - индикатор
показывал полторы тысячи километров в час. Солнце сияло слева под прямым
углом, значит, мы двигаемся на юг. Прикрыл глаза, пытаясь представить
географическую карту. Это удалось. Подсчитать на глазок время полета
просто. Выходило, минут через десять - пятнадцать мы должны пролетать над
самым большим заповедником на Земле - `Терра Фе`.
В заповеднике, среди дикой природы, разыскать беглеца невозможно. В тот
момент я не думал, что идея, пришедшая от отчаяния в голову, безрассудна.
Она казалась единственно возможным выходом. Не хотелось становиться
кроликом в каком-то эксперименте.
- Парень, ты не заснул? - толкнул меня сидевший рядом.
- Нет, - ответил я сквозь зубы.
- Злючка, - рассмеялся он, - мне такие по душе. Люблю парней с
характером. В наше время мужики стали похожи на баб... Том, мы скоро?
- Да, - ответил, не оборачиваясь, пилот, - минут через пять будем на
месте.
Впереди показалась огромная сиреневого цвета туча, застилавшая
горизонт. Она заволакивала землю, аэрол╗т приближался к ней сверху - от
этого казалось, что мы подлетаем к неведомой страшной стране... Яркая
молния перерезала ее край.
- Опять не слава богу, - сказал разговорчивый мужчина рядом со мной. -
Том, мы не грохнемся? Пилот рассмеялся.
- Ты не видел космических бурь. Такие, как ты, вечно принимают насморк
за серьезную болезнь.
- Куда уж нам...
Между тем мы очутились над черной пугающей страной. Пилот сбавил
скорость и начал снижаться.
Аэрол╗т н╗сся, едва касаясь налетающих вершин. Впереди сверкнуло,
тонкий луч молнии, потерявшись в блеске холодного солнца, пропал вверху.
- Ну что, ребята, - бросил пилот, - никогда не были в аду?
С этими словами он повел машину вниз - нас окутала непроницаемая тьма.
Мои мучители, судя по их профессии, не раз бывали в аду - мне же не
приходилось.
По прозрачному колпаку машины хлестала вода, аэрол╗т затрясло, повалило
набок, так что я опрокинулся на разговорчивого. Тот, при следующем вираже,
насел на меня, я стал бояться, что может открыться дверь. Тогда мы дружно
вывалимся и весело проследуем вниз.
Признаться, я радовался. Подобный конец представлялся естественным. В
некотором роде справедливость бы восторжествовала, и порок -
несовершенство мироустройства, которое я так отчетливо ощущал, - был бы
наказан.
Но дверь не открылась. Пилот сгорбился у рулевого колеса и, как
показалось, стал тихонько напевать. Вероятно, это был старый космический
волк, списанный за грехи на Землю. Вид разбушевавшейся стихии доставлял
ему наслаждение.
- С ветерком! - закричал он, оглянувшись.
Я успел подумать, что он сумасшедший, - выражение его глаз было
совершенно ненормальным.
В это время совсем близко ударила молния. Я д╗рнулся, выдернул руку и
прикрыл лицо. В кабине запахло пал╗ным, аэрол╗т стремительно проваливался
вниз, плотный ком подкатил к горлу, и стало трудно дышать.
- Идиот! - рычал на пилота мой спутник. - Что ты наделал? Но тот не
отвечал.
Голова неестественно клонилась набок, вывернулась, из рассеченной губы
побежала вниз струйка крови.
- Включай аварийную! Но тому было уже все равно.
Сквозь треснувшее лобовое стекло врывались холодные брызги. Сосед мой
перегнулся через кресло и начал щелкать тумблерами. Что-то протяжно
загудело, прозрачная треснувшая кабина шевельнулась и стала уходить в
сторону.
Охранник повернулся ко мне и закричал:
- Запомни код: три ноля, двенадцать, двенадцать. Повтори! Я повторил.
- Через пять секунд покидаем кабину, прижмись к креслу.
Я ничего не понимал, но послушно выполнил приказание.
Кабина исчезла, на меня обрушились холод и вода. Я сделал движение,
чтобы отвернуться, но в этот момент что-то случилось, резко рвануло, перед
глазами поплыло, я почувствовал, что лечу. Сзади что-то прицепилось ко мне
и больно давило на спину. Я попытался оглянуться, но рядом ослепительно
сверкнуло, тяжкий звук обрушился на меня...
Сначала я понял, что жив. Было спокойно и тепло, не хотелось шевелиться.
Какие-то непонятные, но спокойные, размеренные звуки стали долетать до
меня.
Затем я почувствовал запах - пахло хвойной ванной.
Я любил хвойные ванны и знал, как их приготовлять. Нужно налить воды,
бросить в нее брикет, он тут же растворится, вода станет светло-зеленой...
Открыл глаза - и ничего не понял. Ласковейшее солнце заливало вс╗
вокруг. Я лежал на траве, влажной, зел╗ной. Между травинками плотно
пристроились сосновые иголки. Не хотелось шевелиться, но я приподнялся - и
тут понял, что в самом деле жив. Рядом стояло высокое, так что крона
терялась далеко вверху, дерево. Это была сосна.
Что-то мешало двигаться... Ах, вот оно что - оказывается, меня плотно
обхватил, точнее, обнял сзади, спасательный блок. Мы изучали в школе, как
они действуют.
По аварийной команде такой блок выпускает щупальца, они обнимают
пассажира, и тогда блок покидает терпящий бедствие аэрол╗т. Он включает в
себя вс╗ необходимое: оружие, на случай непредвиденных обстоятельств,
неприкосновенный запас питания, кое-какие необходимые предметы и, главное,
кодовый передатчик, при помощи которого можно связаться с любым местом на
Земле. Можно подать аварийный сигнал - вернее, он уже должен быть подан.
Блок должен сделать это сам. Значит, ко мне скоро прибудет помощь и
заберет отсюда.
Я освободился от щупалец - это просто; достаточно руками развести их -
и встал.
Вокруг был настоящий лес! Я не в парке, пересеченном аккуратными
аллеями, благоустроенном, подстриженном, - в самом обыкновенном лесу, про
которые столько читал в книгах.
Это было чудесно! От неистовой грозы не осталось следа, хотя видно
было, что она добралась и сюда. Высокая трава - высокая на самом деле, мне
по пояс - помята, воздух насыщен влагой, недалеко виднелась большая лужа.
Но эта вода несла с собой жизнь, потому лес радовался, нежился в ее
испарении, был проникнут довольством и походил на большое добродушное
существо. С ближайшей ветки вспорхнула птица, до этого равномерно
издававшая негромкие скрипучие звуки.
Догадаться, что я попал в заповедник, не составляло труда. Надо же так
случиться: выискивал способы сбежать сюда, где найти меня невозможно, как
без всяких трудностей здесь и очутился. Если, конечно, авиационную
катастрофу за трудности не считать.
Снова развалился на траве и стал смотреть в небо. Вокруг так просторно
и свободно!
Должно быть, меня ищут - но вряд ли смогут найти... А сигнал
передатчика?! Эта мысль заставила меня вздрогнуть. Я перевернулся,
подтянул тяжелый блок и откинул крышку. Индикатор не горел! Этого не могло
быть?! Я точно помнил, ещ╗ со школьных уроков, передатчик автоматически
посылает сигналы бедствия. На случай, если его хозяин потеряет сознание
или по другой причине не сможет воспользоваться им. Индикаторная лампочка
должна информировать, что сигнал подан, и показывать его частоту`. На
передатчике индикатор не светился. Может быть, он не работает?
Я потрогал пальцем кнопки, при помощи которых набирался код, потом
решился, нажал знакомое с детства сочетание: раздались негромкие звуки,
подтверждающие соединение. Долго никто не подходил, потом раздался голос
мамы.
- Слушаю, - сказала она тихо.
- Это я, - произн╗с я ш╗потом, - Нино. Ты узна╗шь меня?
- Нино?! - встрепенулась мама. Теперь в е╗ голосе слышались и радость,
и недоверие, и даже испуг. - Откуда ты? Что ты там делаешь?
- Далеко, - рассмеялся я.
Мама не дала досмеяться. Торопясь, начала рассказывать:
- Утром пришли незнакомые люди. Спросили, не возвращался ли ты с
испытаний.
Показали документ - они были из Службы Преследования. Почему ты им
нужен?
Сказали о результате - ты не получил квалификации, совершенно
невозможно, такого не бывает. За последние месяцы мы с отцом много
переживали, разговаривали. Ты не знаешь. Произошла чудовищная ошибка. Я
пыталась доказать это тем людям, которые пришли за тобой, но они не
пожелали слушать. Вели себя словно бы не в чужой квартире, а дома. Потом
ушли, заставили расписаться на ужасной бумаге, сказали, что ты никогда не
вернешься, потому что у тебя нет никаких прав и тебя может обидеть каждый.
Сказали, что для таких, как ты, существует специальный пансион, где вы
жив╗те и приносите пользу. Сказали, что мы долго тебя не увидим, возможно
никогда, что мы больше не имеем на тебя прав, потому что ты человек без
квалификации... Где ты, с тобой ничего не случилось?
- Нет, - ответил я, - со мной вс╗ хорошо.
- Нино, не звони нам. Ты же знаешь, нельзя идти против закона. Отец
тоже подписал эту ужасную бумагу... Мы решили записаться на Прием к
администратору города, подать жалобу...
- Меня больше никто не разыскивал?
Задал я этот вопрос непринужденным тоном. Втайне надеясь, что заходила
Помела, хотя, конечно, я понимал, это невозможно.
- Нет. Никто из твоих друзей не появлялся. Утром встретила во дворе
Кима Жове, он сделал вид, что не заметил меня. Так обидно!
- Ничего, - стал утешать я маму, - вс╗ перемелется.
Мы еще немного поговорили, я убеждал е╗, что со мной ничего не
случится, и тут услышал вдалеке раскатистый человеческий голос.
Быстро попрощался и выключил передатчик.
Голос приближался, я догадался - говорят с медленно подлетающего
аэрол╗та.
Метрах в пятнадцати росли кусты, я подхватил блок за щупальца и поволок
к ним.
Крупные капли окатили с головы до ног. Аэрол╗т показался над верхушками
сосен.
Сквозь листья было видно лицо пилота и ещ╗ одного человека, который,
открыв дверь, сидел на полу, свесив ноги вниз.
- Нино Мискевич, - говорил он, - мы знаем, ты здесь! Голос, усиленный
мегафоном, разливался по лесу, и показалось, что они увидели меня,
скрываться бесполезно и нужно выходить, чтобы не продолжать глупую игру в
прятки. Но я плотнее прижался к кустам, не решаясь раздвигать ветви и
смотреть сквозь них.
- Нино Мискевич, тебе не сделают ничего плохого, - уговаривал человечек
с аэрол╗та. - Ты зря испугался. Не получавшие квалификационного балла
попадают в школу.
Там им подбирают занятие, которое их устроит. После этого они проходят
квалификацию ещ╗. И обязательно получают профессию! Не бойся, выходи!.. Мы
не сделаем тебе ничего плохого. Подумай, набери на передатчике код, мы
вышлем за тобой машину.
Человечек передохнул и завел снова:
- Нино Мискевич, мы знаем, ты здесь! Нино, тебе не сделают ничего
плохого...
Аэрол╗т удалялся, и скоро голос затерялся вдали. Я долго не рисковал
выглядывать из кустов, опасаясь какой-нибудь хитрости... Единственное, что
я понял из их уверений, - они во что бы то ни стало хотели заполучить меня.
В небольшом складе аварийного блока я нашел массу полезных вещей. Набор
их поверг меня в недоумение, школьная информация во многом оказалась
неправильной.
Оставалось предположить, что аэрол╗т принадлежал Службе Преследования,
а они оснащают аварийные блоки по-другому... В продуктах, слава богу,
разобрался и с удовольствием пообедал. Сухарики, помазанные джемом, были
вкусны. Я умудрился сделать крепкий кофе, набрав воды из лужи и растворив
в ней порошок...
Предназначения большинства предметов я не знал. Здесь был бластер -
чтобы владеть им, требовалось специальное разрешение. Я видел такие в
кино, где гремели фантастические космические войны - так что, как им
пользоваться, знал.
Были непонятные приборчики с кнопками и без, была трубка с рычажком,
еще какие-то штуки, которые видел впервые. Все, с чем не был знаком,
аккуратно сложил под кустом, не решаясь экспериментировать: вдруг нажму
какую-нибудь кнопку - и сюда со всех сторон ринутся аэрол╗ты. Такого мне
не хотелось.
Между тем день кончился, солнце скрылось за деревьями, и наступил вечер.
Это был тихий, удивительно приятный вечер. В другое время я с
удовольствием бы погулял по экзотическому месту, но сейчас оно казалось
враждебным. Сумерки положили на мир таинственные тени, и я подумал, что
здесь, должно быть, есть агрессивные животные, хищники, от которых нужно
обороняться, потому что они любят нападать на людей. В фильмах, а их я
пересмотрел много, храбрые первопроходцы с бластерами в руках смело
покоряли неизведанные миры чужих планет. Там вс╗ кончалось благополучно...
Здесь не кино, я отчетливо понял это, когда тьма сгустилась окончательно и
невдалеке прошмыгнула какая-то тень.
Внезапно из темноты сверкнули два ярких зеленых глаза. Они буквально
припечатали меня к месту, смертельно испугав. Я даже забыл, что со мной
бластер, палочка выручалочка во всех опасных ситуациях.
Приготовился не спать, долго сидел под кустами, прилепившись спиной к
их гибким стволам, но незаметно погрузился в сон...
Проснулся утром от непонятного сопения. Кто-то большой и тяжелый шумно
дышал рядом. Я осторожно открыл глаза.
Совсем близко стояло огромное животное и, вытянув голову, спокойно
общипывало листья с моих кустов. Я наблюдал, как оно тянется к ветке,
открывает розовую пасть и толстыми губами берет листья. Каждый раз после
такого движения животное довольно вздыхало и переступало массивными
ногами. - Кыш, - сказал я.
Оно наклонило голову, уставившись на меня большими круглыми глазами.
- Кыш отсюда.
Животное тяжело вздохнуло и, с явным сожалением повернувшись, поплелось
в лес.
Тонкий хвост его добродушно похлопывал по крутым бокам.
На секунду охватило раскаянье - зачем прогнал его? Толстяк не собирался
меня жевать. Но его уже не вернуть.
Я страшно проголодался. Голод раздирал внутренности - хорошо, что была
еда. Я устроил царский завтрак. Съел все, что досталось от аварийного
блока. В заключение выпил кофе, оно придало массу энергии. Жаль только, за
ночь лужа солидно поуменьшилась, так что я еле насобирал воды в большой
стакан, который нашел в предусмотрительном складике.
Ночные страхи исчезли. Утро замечательное! Сосны под легким ветром
тихонько раскачивались - нужно было идти вперед. Раз жизнь преподносит
неожиданности, то, значит, что-то обязательно ждет впереди. Я напоминал
себе первобытного человека, попавшего на незнакомый континент.
Положил в карман три оставшихся пакетика` с порошком кофе, засунул за
пояс бластер и нож. Передатчик на длинном ремешке перекинул через плечо.
Остальное оставил под кустом. Вперед, только вперед!
Компас обнял запястье руки. Я двинулся по мягкой траве, держа
направление на юг... Долго тянулся разреж╗нный сосновый бор. Ш╗л не спеша,
оглядываясь по сторонам: встреча с. дикими животными не страшна. Боялся
одного - повстречаться с людьми. Я знал, в заповедниках работают уч╗ные,
бывают лесники, которые следят за лесом, подкармливают животных и птиц, по
тропам проезжают экскурсии. Мне ни разу не пришлось побывать здесь. Зато
мой приятель, вернее бывший приятель Киме Жове, однажды ездил в `Терра Фе`
с родителями. Целый месяц описывал потом он поездку. Я ш╗л и вспоминал его
рассказы.
В заповедниках автобусы катаются по специальным дорожкам.
Путешественникам запрещается выходить. Для того чтобы размяться,
существуют оборудованные стоянки... Встречи с экскурсантами не следует
опасаться, сделано все, чтобы они не шлялись по лесу.
Оставались ученые и лесники - они наверняка предупреждены. И потом -
люди с аэрол╗тов могут послать кого-нибудь прочесывать лес. Ведь трудно
предположить, что беглец будет двигаться ночью, а значит, достаточно
прочесать небольшой пятачок в радиусе десяти - пятнадцати километров, и
меня можно обнаружить.
Должно быть, я оказался прав - минут через тридцать над деревьями
показался бесшумный аэрол╗т, я еле успел нырнуть в высокую траву. Как и
вчера, дверцы аэрол╗та были открыты, и на полу, свесив ноги, сидел
человек. На этот раз он не пытался уговаривать меня, а внимательно
вглядывался вниз.
Я ощутил в душе мгновенный ужас - меня нашли! Но аэрол╗т пролетел,
скрывшись за деревьями. Какое счастье, что он не оснащен. Со школы я знал,
найти человека с воздуха легко. Существуют приборы, которые показывают на
экране объекты, излучающие тепло. Можно настроить такой прибор на
температуру от тридцати шести до тридцати восьми градусов, и готово дело -
они извлекают меня из леса, как миленького.
Но если на аэрол╗те не было такого прибора, где гарантия, что его не
будет на следующем?! Нужно торопиться. Я ускорил шаг.
Минут через десять сосновый лес сменился лиственным и пошел под уклон.
Я сбежал по склону, легко переставляя ноги. Мне нравилось быстро идти,
иногда переходя на бег.
Впереди мелькнула голубая полоска воды.
Это оказалась река. Я вышел на берег и остановился. Вниз по течению лес
кончался, и начиналось огромное поле. Километрах в двух стояло несколько
домов, отсюда - маленьких, два двухэтажных и несколько одноэтажных. Рядом
с ними сверкали на солнце точки аэрол╗тов. Пока я разглядывал, приложив
ладонь к глазам, дома, три аэрол╗та вспорхнули с поля и, не набирая
высоты, над самой землей помчались к лесу.
Слева лес стоял стеной, быстрая речка вырывалась из него и бодро бежала
вниз.
Первой мыслью было ринуться в чащу, бежать, бежать, бежать, пока хватит
сил...
Но я вовремя остановил себя. Тогда же меня найдут сразу.
В это время на волнах речки показалась здоровенная коряга. Она плыла из
леса ко мне, растопырив короткие, причудливые корни. Решение пришло
мгновенно. Я оглянулся и, не заметил ничего подозрительного, спустился к

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован