20 декабря 2001
99

НОВАЯ ВЕСНА



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Роберт Джордан.
Новая Весна


Из сборника `Новые легенды`
ОСR: Кimrum


В воздухе Кандора ощутимо пахло новой весной, и Лан возвращался на
север, туда, где ему - он всегда знал это - суждено умереть. Ветви деревьев
обметало рыжими хлопьями набухших, готовых вот-вот лопнуть почек, и там, где
снежные заплаты уползли в тень, в бурой прошлогодней траве виднелись редкие
луговые цветы. Но солнце грело слабо, совсем не так, как на юге, а резкие
порывы ветра пробирались под куртку, и серые облака предвещали отнюдь не
дождь. `Почти дома`, - подумал Лан. Почти.
За сотни поколений широкую дорогу утоптали до каменной твердости, не
уступавшей окрестным скалам, и пыли почти не было, хотя к Канлууму двигался
целый поток запряженных быками телег - это фермеры спешили с утра на рынки.
К высоким городским стенам медленно стекались и купеческие обозы; высокие
фургоны окружали конные охранники в стальных шапках и в разрозненных
доспехах. Кое-где глаз замечал цепочки на груди - знак принадлежности к
гильдии кандорских купцов, а их собратьев по ремеслу из Арафела отличали
маленькие колокольчики. Там сверкнул красовавшийся в ухе у мужчины рубин,
здесь тускло блеснула жемчужная брошь на груди у женщины, но в большинстве
своем одежда торговцев была столь же неброска, как их сдержанные манеры.
Купцу, склонному к роскоши, не видать выгодных сделок, а значит, и барышей.
Фермерский же люд, направлявшийся в город, напротив, свой достаток выставлял
напоказ. Мешковатые штаны размашисто шагавших селян украшала богатая
вышивка, ничем не уступая в этом женским нарядам; хлопали на ветру яркие
плащи. Можно было подумать, что все они принарядились к праздничному
застолью и танцам близкого уже Бэл Тайн. Однако деревенские косились на
чужаков с той же настороженностью, что и купеческие охранники; те мимоходом
кидали взгляды исподлобья да перехватывали поудобнее копья или топоры,
Тревожно ныне в Кандоре, да и во всех Пограничных Землях. Разбойников за
минувший год развелось не меньше, чем сорняков, и Запустение хлопот
доставляло не в пример обычному. Ходили даже слухи, будто появился мужчина,
способный направлять Единую Силу. Чего- чего, а таких слухов всегда хватало.
Лан вел своего коня в поводу и, шагая в сторону Канлуума, почти не
обращал внимания на взгляды, какими путники окидывали его самого и его
товарища, и на хмурый вид и недовольное бурчание Букамы. Букама воспитывал
Лана с колыбели - Букама и еще другие, кого теперь уже нет в живых, - и Лан
не помнил на его обветренном лице иного выражения. Даже когда Букама
произносил слова похвалы, лицо его оставалось хмурым. На сей раз ворчал он
потому, что лошадь сбила камнем копыто и ему пришлось идти пешком. Ну, если
бы не копыто, сыскалось бы что другое.
Неудивительно, что на них оглядывались - двое очень высоких мужчин в
изрядно поношенной простой одежде, припорошенной дорожной пылью, шагали
рядом с верховыми лошадьми, ведя в поводу еще и вьючную, с парой видавших
виды плетеных корзин. Однако об упряжи и своем оружии их владельцы явно
заботились. Один в летах, второй - помоложе, у обоих - волосы до плеч и
прихвачены плетеным кожаным шнуром. Именно хадори притягивало взоры.
Особенно здесь, в Пограничных Землях, где кое-кто еще не забыл, что значит
эта кожаная лента на голове.
- Вот дурни, - пробурчал Букама. - Неужели принимают нас за
разбойников? Думают, мы их всех ограбим тут, на проезжей дороге, средь бела
дня?
Он глянул по сторонам и поправил у бедра меч, отчего несколько
охранников немедленно уставились на Букаму. Коренастый фермер отвел свою
запряженную волами телегу подальше от греха и от двух чужеземцев.
Лан промолчал. За теми Малкири, кто все еще носил хадори, укрепилась
репутация чуть ли не разбойников, однако напоминание об этом наверняка
заставит Букаму с черным юмором отозваться о нынешних временах. Он и так-то
ворчит о том, каковы их шансы сегодня вечером улечься в приличную кровать, и
при этом не на пустой желудок. Букама редко жаловался, хотя подчас и впрямь
приходилось ночевать под открытым небом или без еды; обычно он лишь
сокрушался об упущенных возможностях да сетовал по мелочам. Он мало чего
ожидал от жизни, а надеялся и на того меньшее.
Мысли Лана занимали совсем не еда и не ночлег, хотя дорога выдалась
длинной. То и дело он поворачивал голову и смотрел на север. И еще он не
пропускал ни одной подробности, ни одного человека, особенно тех, кто глядел
на него больше одного раза; он слышал звон упряжи и поскрипывание седел,
стук копыт и хлопанье болтающихся на ветру парусиновых покрышек фургонов.
Обращай внимание на любой необычный звук, услышанный на дороге, - таков был
первый урок, который Букама с товарищами вбили Лану еще в детстве: даже во
сне ты обязан знать все, что происходит вокруг. Лишь мертвому дозволено
забытье. Лан так и поступал, тем более что на севере лежало Запустение -
там, за холмами, в милях пути отсюда, и он чувствовал его, ощущал его порчу.
Пусть то было лишь в воображении Лана, какая разница! Запустение
напоминало о себе, когда Лан был на юге, в Кайриэне и в Андоре, даже в Тире,
почти в пяти сотнях лиг от него. Два года проведены вдали от Запустения -
тогда он отложил свою личную войну ради другой, и с каждым днем незримый тяж
становился крепче. Для большинства людей Запустение означало гибель. Смерть
и Тень, гниющая земля, испоганенная дыханием Темного, где убивает все. Где
все меняется, стоит лишь отойти на несколько шагов. Запустение напирало на
рубежи четырех стран, но свою войну Лан вел по всей границе с Запустением,
протянувшейся от Океана Арит до Хребта Мира. И не все ли равно, где
встретить смерть? Он уже почти дома. На пути в Запустение.
Стену Канлуума обегал ров - шириной в пятьдесят шагов и глубиной в
десять; через него в город вели пять широких каменных мостов со сторожевыми
башнями по обе стороны рва, и высотой эти башни не уступали тем, что
оберегали городскую стену. Троллоки и Мурддраалы в; своих набегах из
Запустения зачастую проникали в Кандор куда дальше Канлуума, но за эти стены
еще не прорвался ни один. Над всеми башнями развевался стяг с изображением
Алого Оленя. А он заносчив, этот лорд Вэран, Верховная Опора Дома Маркасив,
- над самим Чачином королева Этениелле не поднимает столько своих знамен.
У внешних башен стояли стражники в шлемах с гребнями в виде рогов,
какие носили все солдаты Вэрана, и с эмблемой Алого Оленя на груди; они
заглядывали внутрь фургонов и лишь затем пропускали их на мост. Изредка
стражники знаком просили кого-нибудь из проходивших сдвинуть капюшон с лица.
Хватало одного лишь жеста - во всех городах и селах Пограничных Земель закон
запрещал скрывать лицо, и вряд ли кому-нибудь захотелось бы, чтобы его по
ошибке приняли за Безглазого, вознамерившегося пробраться в город. Пока Лан
и Букама шли по мосту, стража провожала их суровыми взглядами. Лиц эти двое
не скрывали. Как не прятали и свои хадори. Тем не менее в настороженных
глазах стражников не промелькнуло и тени того, что они узнали Лана и Букаму.
Для Пограничья два года - долгий срок. За два года могли погибнуть очень,
многие.
Лан заметил, что Букама умолк - недобрый знак, - и потому предостерег
своего спутника.
- Из-за меня неприятностей не будет, - огрызнулся Букама, но пальцы его
по- прежнему поглаживали рукоять меча.
На стене над распахнутыми воротами, обитыми железом, прохаживались
часовые; они, как и солдаты на мосту, из доспехов носили лишь кирасы и
панцири, но бдительны были не меньше, особенно к двум Малкири с подвязанными
волосами. Букама с каждым шагом все больше поджимал губы.
- Ал`Лан Мандрагоран? Храни вас Свет, мы слышали, что вы погибли в
сражении с Айил у Сияющих Стен! - воскликнул молодой стражник, тот, что был
выше остальных; ростом он ненамного уступал Лану. Да и возрастом он был
всего на год или два младше Лана, однако этот срок казался пропастью
размером в десятилетие. Если не в целую жизнь. Стражник низко поклонился,
положив левую ладонь на колено. - Тай `шар Малкир - Истинная кровь Малкир. -
Я готов, ваше величество.
- Я не король, - тихо произнес Лан. Малкир давно погибла. Осталась
только война. Для него - по крайней мере. Букама же заговорил во весь голос.
- Ты готов, мальчик? А к чему? - Тыльной стороной ладони Букама хлопнул
стражника по груди, чуть выше Алого Оленя на кирасе, отчего юноша выпрямился
и отступил на шаг. - А что у тебя с волосами? Вон как коротко ты их
подрезал! - Каждое слово Букама будто выплевывал. - Ты присягнул кандорскому
лорду! По какому праву ты смеешь называть себя Малкири?
Молодой стражник краснел, тщетно пытаясь ответить. Другие стражники
двинулись было к этой паре, но остановились, когда Лан выпустил из руки
звякнувшую уздечку. Большего им было не нужно, его имя они уже знали и так.
Стражники смотрели на гнедого жеребца, который, глядя на солдат столь же
настороженно, как они на него, стоял неподвижно позади хозяина. Боевой конь
- оружие грозное, и откуда им знать, что Дикий Кот обучен в лучшем случае
наполовину.
Впереди, за воротами, образовался свободный пятачок - люди торопливо
отходили подальше и только потом оборачивались на шум, а на мосту уже
скопилась небольшая толпа. С обеих сторон раздавались крики: кому-то не
терпелось узнать, что там мешает проходу. Букама и бровью не повел, он не
сводил сурового взора с покрасневшего как рак молодого стражника. В руке
Букама по- прежнему сжимал уздечки вьючной лошади и своего светло-чалого
мерина.
Из каменной караулки за воротами показался офицер, шлем с гребнем он
держал под мышкой, но рука в латной перчатке лежала на эфесе меча. Этого с
виду грубовато-добродушного седеющего мужчину с двумя белесыми шрамами на
лице звали Алин Сероку, и за плечами у него были сорок лет армейской службы
на границе с Запустением, но и у старого солдата при виде Лана слегка
округлились глаза. Судя по всему, до него тоже доходили слухи о смерти Лана.
- Да осияет вас Свет, лорд Мандрагоран. Мы всегда рады приветствовать
сына эл`Ленны и ал`Акира, да благословит Свет их память! - Букаму офицер
окинул коротким взглядом, и отнюдь не приветливым.
Сероку остановился в воротах. По обе стороны вполне могли проехать по
пять всадников, но он, как того и добивался, преградил путь. Ни один из
стражников не двинулся с места, но у всех как по команде ладони легли на
рукояти мечей. У всех - кроме молодого стражника, тот горящим взглядом в
упор смотрел на рассерженного Букаму.
- Повеление лорда Маркасива - всем соблюдать спокойствие, - продолжал
Алин Сероку, отчасти извиняющимся тоном. - Город едва не бурлит. Мало нам
слухов о мужчине, способном направлять Силу, так в прошлом месяце на улицах
уже людей стали убивать. Да еще средь бела дня! Не говоря уж о странных
несчастных случаях. Люди шепчутся, будто по городу разгуливают Отродья Тени.
Лан чуть заметно кивнул. Запустение совсем рядом, а потому люди всегда
вспоминают об Отродьях Тени, когда не могут чему-то подыскать объяснения,
будь то внезапная смерть или неурожай. Тем не менее поводьев Дикого Кота в
руку не взял.
- Мы хотим отдохнуть здесь несколько дней, а потом двинемся на север.
На миг ему показалось, что Сероку изумлен. Неужели он ожидал обещаний
соблюдать мир? Или извинений за поведение Букамы? И то, и другое теперь лишь
опозорило бы Букаму. Жаль, если его война кончится здесь. Лану не хотелось
погибнуть, убивая кандорцев.
Его старый друг отвернулся от молодого стражника, который стоял, дрожа
и прижав стиснутые кулаки к бокам.
- Во всем лишь моя вина, - бесстрастным голосом заявил в никуда Букама.
- Я был неправ. Клянусь именем своей матери, что буду блюсти спокойствие
лорда Маркасива. Именем моей матери клянусь, я не обнажу меча в стенах
Канлуума.
У Сероку отвисла челюсть, и Лану самому с трудом удалось скрыть
потрясение.
Помешкав секунду, шрамолицый офицер шагнул в сторону, поклонившись и
коснувшись сперва рукояти меча, затем левой стороны груди.
- Здесь всегда рады приветствовать Лана Мандрагорана Дай Шан, -
церемонно промолвил он. - И Букаму Маренеллина, героя Салмарны. Да обретете
вы когда- нибудь оба покой.
- Покой - лишь в последнем объятии матери, - столь же церемонно
откликнулся Лан, в свою очередь коснувшись пальцами рукояти меча и груди.
- Да примет она нас когда-нибудь, - закончил формальное приветствие
Сероку. Конечно, никто не стремится в могилу, но могила - единственное
место, где в Пограничных Землях можно обрести покой.
С лицом, выражавшим не больше, чем железная чушка, Букама зашагал
вперед, потянув за собой Солнечного Луча и вьючную лошадь. Не дожидаясь
Лана. Недобрый знак.
Канлуум являл собой город из камня и кирпича, вокруг высоких холмов
вились мощеные улицы. Айильское вторжение не затронуло Пограничных Земель,
но отголоски войн всегда далеко раскатываются от полей сражений, сокращая
торговлю, и теперь, когда окончились и битвы, и зима, в городе было полно
народу чуть ли не из всех стран. Хотя Запустение притаилось едва ли не под
самыми городскими стенами, Канлуум процветал - в окрестных холмах рудокопы
добывали самоцветы. И благодаря еще, как ни странно, лучшим в мире
часовщикам. Даже поодаль от рыночных площадей гомон толпы прорезали
пронзительно-зазывные крики уличных торговцев и лавочников. На каждом
перекрестке выступали ярко разодетые музыканты, жонглеры, акробаты. В массе
людей, фургонов, повозок и тележек с трудом продвигалось несколько - по
пальцам можно счесть - лакированных экипажей; сквозь толпу пробирались
лошади, сверкая отделанными золотом и серебром седлами и уздечками, а одежды
всадников, украшенные с пышностью не меньшей, чем конская сбруя, были
оторочены мехом лисы, куницы или горностая. Столпотворение такое, что яблоку
негде упасть. Лан даже приметил нескольких Айз Седай - женщин с суровыми,
безвозрастными лицами. Прохожие узнавали их и по виду, и по тому смятению, с
каким им давали дорогу. Перед ними расступались кто из уважения или
осторожности, кто из благоговения или страха, но даже король или королева не
сочли бы зазорным отступить в сторону с дороги Айз Седай. Когда-то даже в
Пограничных Землях можно было год-два не встречать сестру из этого
своеобразного ордена, но вот уже несколько месяцев, с тех пор как умерла их
прежняя глава, занимавшая Престол Амерлин, Айз Седай появились как будто
повсюду. Возможно, причиной тому слухи о способном направлять Силу мужчине,
и если слухи не врут, то долго ему на свободе не бывать - сестры не
позволят. Лан старательно отводил взор от Айз Седай. Если какая из сестер
подыскивает себе Стража, то хадори вполне может привлечь ее внимание.
Как ни странно, но лица многих женщин скрывали кружевные вуали. Тонкие
- через них видны были их глаза, да и о Мурддраале женского пола еще никто и
никогда не слыхал, однако Лан и предположить не мог, что закон пойдет на
уступки веяниям моды. Того и гляди тут еще удумают погасить фонари вдоль
улиц, чтобы ночью стало темно. Больше всего потрясло Лана, что Букама
смотрит на этих женщин и... молчит. И рта не раскрывает? Букама даже не
моргнул, когда мимо него прошел Назар Кьюренин. Тот юный стражник у ворот
наверняка появился на свет после того, как Запустение поглотило Малкир, но
Кьюренин был вдвое старше Лана. И волосы у него были коротко стрижены, он
носил раздвоенную бородку, хотя годы и не стерли совсем следов хадори со
лба. Кьюренин был не один такой, и, увидев его, Букама должен был взорваться
от гнева. Лан встревоженно посматривал на своего старого друга.
Двигались они к центру города, и улицы вели их к самому высокому холму,
носящему название Олений, на вершине которого располагался похожий на
крепость дворец лорда Маркасива, а на террасах ниже виднелись дворцы и
особняки лордов и леди помельче. На пороге любого из них ал`Лана
Мандрагорана ожидает теплый прием, балы и выезды на охоту, и всякий
благородный, кто живет по меньшей мере в пятидесяти милях от города, сочтет
за честь пригласить его в гости. Нет сомнений, не будет недостатка и в
приглашениях из Арафела. Люди с жадным блеском в глазах будут слушать
рассказы о его `приключениях`. Молодежь вызовется сопровождать его в
вылазках в Запустение, а старики примутся сравнивать рассказы Лана с
событиями своего боевого прошлого. Женщины готовы разделить ложе с мужчиной,
которого - как утверждают глупые слухи - не может убить Запустение. Порой
Кандор и Арафел так же невыносимы, как южные края, к тому же кое-кто из этих
женщин наверняка замужем. И наверняка встретятся мужчины вроде Кьюренина,
которые стараются загнать подальше в глубину памяти воспоминания о погибшей
Малкир, и женщины, которые больше не украшают свой лоб ки `сайн - как
принято было скреплять клятву, что их сыновья до последнего вздоха будут
противостоять Тени. Лан мог не замечать их фальшивых улыбок, когда они
именовали его ал`Лан Дай Шан, увенчанным диадемой битвы и некоронованным
королем страны, что пала из-за предательства, когда Лан еще лежал в
колыбели. Букама же, в своем нынешнем настроении, мог запросто и убить. Или
же случится нечто похуже, памятуя клятву, данную им у ворот. Он мог сдержать
свое слово ценой жизни.
- Вэран Маркасив со всеми этими церемониями задержит нас не меньше чем
на неделю, - заметил Лан, сворачивая на улицу поуже. Вела она в сторону от
Оленьего Холма. - Мы здесь столько уже наслышались о разбойниках и тому
подобном, что он будет просто счастлив, если я не стану надоедать ему со
своими поклонами.
Что ж, в этом была доля правды. Лану однажды, несколько лет назад,
довелось встречаться с Верховной Опорой Дома Маркасив, но он помнил его как
человека всецело поглощенного своими обязанностями.
Букама последовал за Ланом, не проронив ни единого слова сожаления о
ночлеге во дворце или пиршественных яствах. Очень тревожный признак.
В нижней части города у северной стены дворцов не было и в помине, лишь
лавки и таверны, гостиницы, конюшни и фургонные дворы. Возле длинных складов
царила суматоха, но на колясках тут не ездили, да и на большинстве улиц едва
удалось бы развернуть телегу. Однако народу здесь оказалось не меньше, чем
на широких центральных улицах, и так же оглушал шум. Местные уличные артисты
ветошь своих нарядов старались возместить лужеными глотками, от них не
отставали и покупатели с продавцами - эти орали во всю мочь, будто хотели,
чтобы их услыхали на следующем перекрестке. В этакой толкотне наверняка
шастает уйма карманников и других охотников на чужие кошельки - кто из них
уже завершил свои дела в верхнем городе, а кто только снарядился на дневной
промысел. Удивительнее было бы обратное - ведь в городе, куда съехалось
столько купцов и` торговцев, раздолье для всякой воровской шатии. Когда в
толчее невидимые пальцы во второй раз легонько скользнули по куртке, Лан
засунул свой кошель под рубашку. Любой банкир ссудит его суммой куда
большей, под залог шайнарского имения - его владельцем Лан стал после
совершеннолетия, - но лишиться сейчас наличности означало бы, что придется
воспользоваться гостеприимством Оленьего Холма.
В первых трех гостиницах - крытые шифером серокаменные кубы с яркими
вывесками над дверями - хозяева не могли предложить путникам даже чуланчика.
До самых чердаков в них набились купеческие охранники и мелкие торговцы.
Букама начал бурчать, что можно устроиться на ночлег и на сеновале, но ни
словом не обмолвился о пуховых матрасах и свежих простынях, какие ждали бы
их на Оленьем Холме. Полный решимости найти какой-никакой ночлег, пусть даже
на поиски у него уйдет весь оставшийся день, Лан вошел в четвертую
гостиницу, `Синяя роза`, оставив лошадей под присмотром конюха.
В переполненной гостинице, где в гомоне и смехе почти тонула песня,
которую, аккомпанируя себе на цитре, пела стройная девушка, в центре общего
зала царственно возвышалась хозяйка - седая красивая женщина. Вокруг
потолочных балок вился табачный дым, из кухни вкусно пахло жареным барашком.
Увидев Лана и Букаму, хозяйка гостиницы одернула свой передник в синюю
полоску и решительно зашагала к ним. Ее темные глаза сверкали.
Лан не успел и рта раскрыть, как она схватила его товарища за уши,
потянула его голову вниз и крепко поцеловала Букаму. Кандорских женщин
застенчивыми не назовешь, но поцелуй тем не менее вышел на славу, к тому же
на глазах у стольких людей. По столикам пробежала волна смешков и улыбок.
- Я тоже рад тебя видеть, Раселле, - со слабой улыбкой пробормотал
Букама, когда та наконец отпустила его. - Не знал, что у тебя тут есть
гостиница. Как ты думаешь... - Он опустил взгляд, чтобы, как требует
вежливость, не смотреть ей прямо в глаза. Это оказалось ошибкой. Раселле от
души врезала ему в челюсть - Букама аж пошатнулся, мотнув головой.
- Шесть лет - и ни весточки, - рявкнула Раселле. -
Шесть лет!
Вновь схватив Букаму за уши, она еще раз поцеловала его и на этот раз
не отпускала подольше. И держала крепко, пресекая все попытки Букамы
высвободиться, так что ему пришлось сдаться и позволить Раселле поступать,
как ей вздумается. Ладно, раз она его целует, значит, нож в сердце не
вонзит. По крайней мере пока.
- По-моему, для Букамы у госпожи Аровни комната найдется, - раздался за
спиной Лана знакомый мужской голос. - И для тебя, пожалуй, тоже.
Повернувшись, Лан пожал руку мужчине, единственному в общем зале ростом
под стать ему и Букаме. Это был Рин Венамар, старейший его друг, не считая
Букамы. Хозяйка все еще разбиралась с Букамой, и Рин повел Лана к маленькому
столику в углу. Рин, пятью годами старше Лана, тоже происходил из народа
Малкири, но волосы его были заплетены в две длинные косицы, украшенные
колокольчиками. Такие же серебряные колокольчики тихонько звенели на
отворотах его сапог и на рукавах желтой куртки. Нельзя сказать, что Букама
`недолюбливал Рина, но сейчас еще больше испортить настроение Букаме мог
лишь вид Назара Кьюренина.
Лан с Рином уселись на скамьи, и служанка в полосатом переднике тотчас
же принесла горячего вина с пряностями. По-видимому, Рин успел заказать
питье, едва заметив Лана. Темноглазая девушка с пухлыми губками, поставив
кружку перед Ланом, откровенно оглядела его с головы до пят. Потом шепнула
ему на ухо: `Меня зовут Лайра`, и пригласила провести вместе ночь, если он
остановится в гостинице. Лану хотелось только одного - как следует
выспаться, поэтому он, потупив взор, начал бормотать, что она оказывает ему
слишком большую честь. Лайра не дала ему договорить. С хриплым смешком она
склонилась к Лану и укусила за ухо, а потом громко заявила, что до
завтрашнего восхода ему такую честь окажет, что он на ногах держаться не
будет. За столиками рядом раздались взрывы хохота.
Рин не дал Лану даже слова вымолвить - он швырнул девушке толстую
монету и увесистым шлепком пониже спины отправил красотку восвояси.
Засовывая монету в вырез платья, Лайра расплылась в улыбке, отчего на щечках
у нее появились ямочки, но, уходя, она то и дело кидала на Лана томные
взгляды. Тому оставалось лишь вздохнуть. Вздумай он сейчас сказать `нет`, на
подобное оскорбление с нее вполне станется ответить ударом ножа.
- А с женщинами тебе везет по-прежнему. - В смехе Рина послышались
раздраженные нотки. Возможно, у него самого имелись на Лайру виды. - Свету
ведомо, не считают же они тебя красавцем - с каждым годом ты все уродливей.
Наверно, мне стоит прикинуться скромником, пусть меня женщины за нос
поводят!
Лан открыл было рот, но вместо ответа отхлебнул вина. Объяснений не
требовалось, ведь отец Рина увез сына вАрафел в тот год, когда Лану
исполнилось десять. Рин носил единственный меч у бедра, а не два за спиной,
но до кончиков ногтей был арафелцем. Он и в самом деле заговаривал с
женщинами первым. Лана же воспитали в Шайнаре Букама и его товарищи, и его
окружало очень мало тех, кто придерживался малкирских обычаев.
Кое-кто из сидящих в общем зале поглядывал на столик Лана и Рина -
искоса, поверх кубков и кружек. Пухленькая меднокожая женщина, в платье
несколько более плотном, чем обычно носят доманийки, ничуть не скрывала
своего интереса, возбужденно переговариваясь с типом с закрученными усами и
крупной жемчужиной в ухе. Вероятно, пыталась угадать, будут ли из-за Лайры
неприятности. Или гадала, правда ли, что мужчина схадори на голове способен
убить за оброненную булавку.
- Не ожидал встретить тебя в Канлууме, - промолвил Лан, поставив на
стол кружку с вином. - Купеческий караван охраняешь?
Букамы и хозяйки гостиницы нигде не было видно. Рин поежился.
- Да, из Шол Арбелы. Говорят, самый удачливый торговец в Арафеле.
Точнее, говорили. Вот и договорились. Мы прибыли вчера, и прошлой ночью в
двух кварталах отсюда грабители перерезали ему горло. Так что за эту поездку
денег мне не видать. - Он мрачно улыбнулся, сделал большой глоток из своей
кружки, возможно, в память о купце, а возможно, жалея, что не получит вторую
половину платы. - Чтоб мне сгореть, если я думал свидеться тут с тобой.
- Не слишком верь слухам, Рин. С тех пор как я отправился на юг, меня,
можно сказать, и не ранили. - Если для них отыщется комната, тогда, решил
Лан, нужно обязательно поинтересоваться у Букамы, заплатил ли уже тот и
каким образом. Глядишь, от негодования забудет про свою угрюмость.
- Айил, - фыркнул Рин. - По-моему, им ты не по зубам. - Разумеется, с
Айил Рину сталкиваться не доводилось. - Я думал, ты вместе с Эдейн Аррел.
Слышал, сейчас она в Чачине.
Едва прозвучало это имя, как Лан резко повернулся к Рину.
- А почему я должен быть возле леди Аррел? - негромко спросил он.
Негромко, но особо выделив ее титул.
- Ну-ну, полегче, - произнес Рин. - Я вовсе не хотел... - С его стороны
было благоразумно оставить прежний тон. - Чтоб мне сгореть, неужели ты
ничего не слышал? Она подняла знамя с Золотым Журавлем. Разумеется, от
твоего имени. Едва год начался, как она отбыла из Фал Морана в Марадон, а
теперь возвращается. - Рин покачал головой, колокольчики, вплетенные в
косицы, тихонько звякнули. - Здесь, в Канлууме, нашлось сотни две-три,
готовых последовать за нею. То есть за тобой. Назвать некоторых, так ты не
поверишь. Старый Кьюренин заплакал, когда услышал ее речи. И все готовы
вырвать Малкир из лап Запустения.
- Что погибло в Запустении, того больше нет, - устало промолвил Лан. В
душе он ощущал ледяной холод. Теперь удивление Сероку, услышавшего, что Лан
собирается отправиться на север, внезапно обрело новый смысл, как и
нежданное заявление юного стражника. Даже взгляды, которыми Лана окидывали в
общем зале, показались ему иными. И со всем этим связана Эдейн. Она всегда
любила бури и грозы. - Пойду за лошадью своей присмотрю, - сказал Лан Рину,
со скрипом отодвигая скамью.
Рин что-то сказал вслед, мол, неплохо бы вечерком прошвырнуться по
окрестным тавернам, но Лан его не слушал. Он торопливо миновал кухню,
окунувшись в горячий от раскаленных железных жаровен, пышущих жаром каменных
печей и открытых очагов воздух, и вышел в прохладу конюшенного двора, где
смешались запахи лошадей, сена и дыма. На крыше конюшни щебетал серый
жаворонок. Весной серые жаворонки прилетают раньше малиновок. Тогда в Фал
Моране, когда Эдейн впервые обожгла его ухо жарким шепотом, тоже пели серые
жаворонки.
Лошадей уже завели в стойла, на дверцах стойл висели попоны, поверх них
лежали уздечки и седла. Вьючных корзин Лан не заметил. Очевидно, госпожа
Аровни дала знать конюхам, что Букама и Лан останутся ночевать у нее в
гостинице.
В сумрачной конюшне он увидел всего одного конюха - худощавая сурового
вида женщина сгребала навоз. Не прекращая своего занятия, она молча смотрела
на Лана, он похлопал Дикого Кота по шее, проведал и двух других лошадей. Так
же не проронив ни слова, женщина смотрела, как Лан принялся расхаживать
туда- сюда по конюшне. Меряя шагами усыпанный соломой земляной пол, он
пытался размышлять, но в голове крутилось лишь имя Эдейн. Лицо Эдейн, в
обрамлении черных шелковистых волос, что спускались ниже талии, прекрасное
лицо с огромными темными глазами, из-за которых, пусть даже полных
властности, иссохнет душа любого мужчины.
Вскоре женщина-конюх, коснувшись пальцами губ и лба, что-то
пробормотала в его сторону и поспешно вывезла из конюшни полупустую тележку.
Косясь через плечо на Лана, женщина чуть задержалась, затворяя дверь, и Лан
остался один. Сумрак прорезали косые солнечные лучи, что пробивались в щели
приоткрытых люков, ведущих на сеновал. В бледно-золотых полосах света
плясали пылинки.
Лан поморщился. Неужели она испугалась мужчины с хадори на голове?
Решила, что в том, как он ходит тут, таится угроза? Вдруг Лан поймал себя на
том, что его пальцы пробегают по длинной рукояти меча, на том, как напряжено
лицо. А как он ходит? Да нет, он не просто ходит, а повторяет шаги боевой
связки под названием `Леопард в высокой траве`, которую используют, когда со
всех сторон тебя окружают враги. Ему нужно успокоиться.
Лан уселся, скрестив ноги, на охапку соломы, мысленно представил себе
язычок пламени и отправил туда все свои эмоции, ненависть, страх, все до
последней крупицы, пока в конце концов не окружил себя коконом пустоты.
После многолетней практики для достижения ко`ди единения, потребовалось
совсем мало времени - лишь один удар сердца. Мысли и даже собственное тело
казались чем-то далеким, но в этом состоянии Лан воспринимал все окружающее
лучше обычного, он стал един с охапкой соломы, на которой сидел, с конюшней,
с мечом в ножнах позади себя. Лан `чувствовал` лошадей, жующих сено в своих
кормушках, и мух, жужжащих в углах. Они все были частью его, он слился с
ними. Особенно с мечом. Впрочем, именно такой бесстрастности он сейчас и
искал.
Из кошеля на поясе Лан достал тяжелое золотое кольцо-печатку с
вырезанным на нем летящим журавлем и принялся вертеть его в пальцах. Кольцо
королей Малкири, его носили мужчины, которые сдерживали Тень более девяти
сотен лет. Неизвестно, сколько раз кольцо перековывали, когда металл
истирался, но всякий раз старое кольцо расплавляли, чтобы оно стало частью
нового. Наверняка что-то в этом кольце помнило еще и руки правителей
Рамдашара, существовавшего до Малкир, и властителей Арамелле, что была
прежде Рамдашара. Этот кусочек металла олицетворял собой более чем
трехтысячелетнюю битву с Запустением. Кольцом Лан владел всю свою жизнь, но
никогда не надевал его. Обычно даже прикоснуться к кольцу он не мог без
внутренней борьбы, но каждый день заставлял себя вновь и вновь смотреть на
него, относясь к этому как к своеобразному упражнению воли. Сегодня же, без
погружения в пустоту, он вряд ли сумел бы сделать это. Только пребывая в
ко`ди, где мысль плавает свободно, а всякое чувство - далеко, на самом
горизонте.
Еще в колыбели Лан получил четыре дара. Кольцо на руку и медальон, что
сейчас висел у него на шее, меч у бедра и клятву, данную от его имени. Самым
ценным из даров был медальон, самым тяжелым - клятва. `Стоять против Тени,
пока крепко железо и тверд камень. Защищать народ Малкир до последней капли
крови. Отомстить за то, что нельзя защитить`. И тогда его помазали
благовонным маслом и нарекли Дай Шан, назвали следующим королем Малкир и
вывезли из страны, обреченной на гибель. Двадцать человек отправились в
опасный путь; до Шайнара добрались пятеро. Защищать уже было нечего,
оставалось только мстить за родную страну, и Лана готовили к этому с первых
его шагов. С подарком матери на груди, с отцовским мечом в руках, с кольцом,
обжигавшим ему душу, он мстил за Малкир с шестнадцати лет. Но никогда он не
вел никого с собой в Запустение. Да, с ним отправлялся Букама и другие, но
Лан не вел их. Его война - война в одиночку. Мертвого не оживить, а тем
более не вернуть к жизни погибшую страну. А именно это пыталась теперь
сделать Эдейн Аррел.
Ее имя эхом зазвучало в окружавшей Лана пустоте. На краю пустоты
холодными предрассветными горами проступили разнообразные чувства, но Лан
отправил их в пламя, чтобы все вновь обрело прежнее спокойствие. И вновь
сердце его стало биться медленно, будто вторя копытам стоявших в стойлах
лошадей, и биение мушиных крылышек зазвучало контрапунктом размеренному
дыханию Лана. Эдейн была его карнейрой, первой женщиной в его жизни. Об этом
едва ли не кричали тысячи лет обычаев, как бы он ни окружал себя коконом
пустоты.
Ему исполнилось пятнадцать, а Эдейн была более чем вдвое старше, когда
она запустила руки в его волосы, все еще вольно свисавшие до пояса, и
шепотом заявила ему о своих намерениях. Тогда женщины еще называли его
красивым и довольно смеялись, увидев, как он смущенно краснеет, и полгода
она находила удовольствие в том, чтобы ходить с ним под ручку и завлекать
его в свою постель. Так было, пока Букама и другие воины не вручили Лану
хадори. Когда на десятый день рождения ему дали в руки меч, по обычаю
Пограничья он стал считаться мужчиной, хоть и был еще слишком мал для меча.
Но у Малкири плетеная кожаная лента имела огромное значение, ведь с того
мига, как мужчина впервые повязывал ее себе на голову, он один вправе
решать, куда он идет, когда и зачем. И мрачная песнь Запустения стала
стоном, заглушившим все прочие звуки. Негромко произнесенная клятва,
запечатленная в сердце Лана, направила его шаги.
Минуло почти десять лет с той поры, как Лан верхом покинул Фал Моран и
Эдейн смотрела ему вслед. А когда он вернулся, ее уже не было. Но Лан ясно
помнил ее лицо - куда лучше, чем лица тех женщин, которым с тех пор
случалось делить с ним ложе. Больше он не мальчик, чтобы думать, будто она
любит его просто потому, что решила стать его первой женщиной, однако у
малкирских мужчин бытовало присловье: `Твоя карнейра навсегда уносит с собой
частицу твоей души и носит ее точно ленту в волосах`. И обычаи порой требуют
от человека большего, чем закон.
Скрипнула открывающаяся дверь, и на пороге конюшни появился Букама -
без куртки, рубаха будто второпях заправлена в штаны. Без меча он казался
голым. Словно бы в нерешительности, он осторожно распахнул обе створки и
только потом вошел внутрь.
- Ну, что ты собираешься делать? - в конце концов спросил он. - Раселле
рассказала мне о... о Золотом Журавле.
Лан спрятал кольцо, высвободился из объятий пустоты. Эдейн будто
смотрела на него со всех сторон, но ускользая от его взгляда.
- Рин мне сказал, что даже Назар Кьюренин готов выступить в поход, -
оживленно отозвался Лан. - Не хочешь полюбоваться на этакое зрелище? - Целая
армия может погибнуть, пытаясь одолеть Запустение. И не одна армия уже
погибла в подобных бесплодных попытках. Но память о Малкир уже исчезает. И
скоро сама страна превратится в воспоминания, как это уже случилось с
захваченной Запустением землей. - Тот мальчик у ворот отпустит волосы и
попросит у отца хадори. - Люди уже забывают о Малкир, стараются забыть.
Когда не станет последнего мужчины, который перевязывает волосы, когда не
станет последней женщины, которая наносит на лоб цветную точку, неужели
тогда в самом деле исчезнет и Малкир? - Глядишь, и Рин избавится от своих
косиц. - Из голоса Лана пропала всякая тень веселья, когда он добавил: - Но
такой ценой? Хотя кое-кто считает, что оно того стоит.
Букама хмыкнул, но не сразу. Возможно, он-то как раз так и считал.
Подойдя к стойлу с Солнечным Лучом, он принялся перебирать упряжь
своего чалого, словно забыв, что собирался сделать.
- Для всего есть цена. Всегда, - произнес Букама, не поднимая глаз. -
Но есть цена и цена. Леди Эдейн... - Он коротко взглянул на Лана, потом
повернулся к нему. - Она всегда была такой - заявляла о всех правах, на
которые могла претендовать, и требовала исполнения малейших обязательств.
Обычай связал тебя с ней, и, что бы ты ни решил, она станет направлять тебя,
как коня - поводьями. Если, конечно, ты как-то не вывернешься.
Медленно Лан заткнул большие пальцы за ремень, на котором висел меч.
Букама вывез Лана из Малкир, посадив за спину и привязав к себе. Последний
из тех пятерых. Букама вправе свободно говорить с ним, пусть даже речь идет
о карнейре Лана.
- И как, по-твоему, я могу уклониться от своих обязательств и не
навлечь на себя позора? - спросил Лан куда резче, чем хотел. Глубоко
вздохнув, он продолжил тоном поспокойней: - Ладно, не будем об этом. Кстати,
в общем зале пахнет лучше, чем тут. Рин предлагал вечером прошвырнуться по
кабакам. Если только госпожа Аровни тебя отпустит. Кстати, в какую цену нам
встали комнаты? Они хорошие? Надеюсь, не слишком дорогие.
Заливаясь краской, Букама двинулся вместе с Ланом к дверям.
- Нет, не очень дорого, - торопливо сказал он. - Тебе достался
соломенный тюфяк на чердаке, а я... э-э... А я буду в комнате у Раселле. Я
бы пошел с вами, но, кажется, Раселле... Я не к тому, что она меня не
отпус... Я... Ах ты, щенок! - прорычал Букама. - Ничего, тут есть одна
служанка-милашка, Лайра. Вот и посмотрим, удастся ли тебе сегодня поспать на
том тюфяке. Да и даст ли она тебе вообще поспать! Так что не думай, будто...
Букама умолк, когда они с Ланом вышли на солнечный свет, слишком яркий
после сумрака конюшни. Серый жаворонок по-прежнему выводил свою весеннюю
песню.
Шестеро мужчин шагали через опустевший конюшенный двор. Шесть
обыкновенных мужчин с мечами на поясе, ничем не отличающиеся от людей на
городских улицах. Но Лан все понял еще до того, как двинулись их руки, до
того, как их взгляды устремились на него, а шаги ускорились. Он не мог не
понять - слишком часто он встречался с теми, кто хотел его убить. И рядом
был Букама - связанный клятвой, не позволявшей ему взяться за меч, даже будь
при нем оружие. Если Лан с Букамой попытаются спрятаться в конюшне, те
шестеро доберутся до них раньше, чем они успеют затворить двери. Время
замедлилось, потекло как застывший мед.
- В конюшню! И заложи двери! - бросил Лан, а рука его метнулась к
эфесу. - Исполняй приказ, солдат!
Ни разу в жизни Лан не приказывал Букаме, и тот на миг замешкался,
потом церемонно поклонился и хрипло произнес:
- Моя жизнь - твоя, Дай Шан. Будет исполнено. Когда Лан двинулся
навстречу нападающим, то услышал, как в конюшне с глухим стуком опустился
засов. Чувство облегчения было далеким-далеким. Он пребывал в ко`ди един с
мечом, плавно выскользнувшим из ножен. Един с бросившейся к нему шестеркой.
По утрамбованной земле глухо топали сапоги, блеснула обнажаемая сталь.
Вперед вырвался один, худой как цапля, и Лан сделал первый шаг в боевой
стойке. Время точно застывший мед. Пел серый жаворонок, и худой закричал,
когда `Рассечением облаков` ему отрубило правую кисть у запястья, и Лан
продолжал движение, чтобы остальные не набросились на него все разом.

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован