20 декабря 2001
189

ОБРЕЧЕННЫЙ НА БОЙ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Злотников Роман.
Обреченный на бой.

ПРОЛОГ
Солнце зашло за западный кряж, окрасив восточные отроги Драконьего хребта
в причудливые красно-золотистые тона. От тасожских стойбищ на лагерь
наползла синяя тень. Многим это показалось недобрым знаком. Еще пять лет
назад князья долин и лорды побережья, науськиваемые возбужденными
толкователями завета, вдрызг бы переругались друг с другом. Но за последний
год Старейший, да пошлют ему духи предков силу и здоровье, крепко вбил в
упрямые головы властителей почтение к верховной власти. Недаром Палата
князей на треть опустела. Семнадцать родов князей и лордов под корень
вырублены, и каких родов! А князь Баргот, самая голова непокорных, ныне
держит штандарт Старейшего, покуда тот отбыл ни юг. На него и легла вся
тяжесть отпора. Да только никто не верил, что Старейший такую добрую драку
пропустит, потому и сей недобрый знак с надеждой приняли, а не со страхом.
Привык народ - от благородного старейшины тейпа до оборванного водоноса, -
что чем хуже, тем быстрее Старейший объявится. Хотя вроде куда уж хуже-то -
Большая орда! Такое лишь деды дедов помнили. Семь поколений прошло с той
поры. Хоть и отчаянно дрались предки, да остановить тасожские тьмы не
смогли. Обезлюдели в тот год долины. Кто не полег в боях, того угнали в
тасожские степи, продали на горгосских рынках либо отдали на алтари открытых
степным ветрам капищ, на которых грязные - ибо Великий Отец Степи орошает
степь лишь дождями и не переносит другой воды - тасожские колдуны щедро
поливали сухой степной ковыль горячей кровью горских женщин, дабы обильнее
рос степной ковыль и тучнее становились тасожские табуны. Два поколения
после того года гордые горянки покупали себе мужей на невольничьих рынках, и
с той поры нередки стали в высокогорных селениях русые, каштановые,
белокурые, рыжие ребячьи головки.
И вот опять старая напасть. Да только сейчас есть надежда. Предки дрались
порознь, каждая долина сама за себя, а ныне все сорок родов прислали свои
отряды. Да и лорды побережья прислали свои двенадцать дружин. Все пришли.
Даже те, в коих Старейший весь род властителей под корень извел. Их дружины
старейшины привели. Все горы в этой долине собрались, весь Атлантор. И
лагерь един. От стройных рядов палаток Дивизии до пестрых шатров морских
забияк лорда Газага весь лагерь обнесен валом с частоколом, и каждый вечер
князья, лорды и старейшины собираются в палатке князя Баргота и... ждут.
Старейший, как всегда, появился внезапно и совсем не с той стороны,
откуда его ждали. Солнце уже скрылось, только верхушки самых высоких пиков
несли последний привет уходящего дня, когда дозорные у засек всполошенно
вскинули пики навстречу возникшему как из-под земли всаднику на огромном
серебристо-черном коне. Однако в то же мгновение пики восторженно взлетели
вверх, и долину огласил радостный клич. Бойцы Дивизии, старейшины, ополченцы
и охотники посыпались из шатров и палаток, повскакивали с истертых кошм и,
узнав новость, присоединились к всеобщему реву. Старейший галопом проскакал
к шатру князя Баргота, из которого степенно, но с явно читаемым на лицах
облегчением выходили властители долин и побережья. Князь Баргот вышел
последним, однако не остановился в пяти шагах от Старейшего, как того
требовал обычай, а, шагнув вперед, резким движением выдернул длинный родовой
меч из ножен, покрытых почерневшей от времени кожей, и бросил его к ногам
Старейшего.
- Суди, Старейший, моя вина. - Он опустился на левое колено и откинул
длинные волосы, перехваченные серебряным обручем, с крепкой широкой шеи.
По рядам князей и лордов пронесся шепот. Все знали, что, когда месяц тому
назад к князю примчался Гагригд, командир первого полка Дивизии, с вестью о
том, что дивизионная разведка видела сотни телег и тысячные табуны, медленно
ползущие к горам, князь, кривя губы, фыркнул:
- Даже младенцу среди горцев известно, что степь не ходит в набеги по
выжженной солнцем траве.
Гагригд, известный горячим нравом, на сей раз сдержался и глухо ответил:
- Все когда-нибудь происходит в первый раз. - Потом повернулся и вышел.
А на следующий день разослал верховых с запечатанными приказами
Старейшего, велев вскрыть печать по дымовому сигналу. Поэтому, когда Большая
орда, сбив слабый заслон Дивизии на Ореховом перевале, хлынула в долины
Драконьего хребта и опомнившийся князь Баргот со своей дружиной, стиснув
зубы от позора, рванул навстречу врагу, Гагригд встретил его с Дивизией у
Змеиных отрогов и остановил его безумный налет словами:
- Дружины будут здесь через неделю. От твоей смерти, князь, выиграет
только орда. Ты должен собрать войско.
И вот сейчас князь Баргот требовал суда. Столпившиеся вокруг шатра воины
вытягивали шеи, пытаясь через головы властителей разглядеть, что будет
дальше. Об умении Старейшего владеть мечом ходили легенды. Князей же занимал
другой вопрос. Сейчас перед Старейшим стоял, преклонив колени, последний из
князей, чей род когда-то давал Атлантору Старейших князей страны, последний,
кто мог претендовать на каменный трон, высящийся у короткой стены Палаты
князей. К тому же мятежник - единственный из выживших сторонников Древнего
Пути. Один удар и... Старейший медленно наклонился и взял меч. Толпа затаила
дыхание. Старейший покачал меч, приноравливаясь к балансу, потом высоко
воздел над головой склоненного князя. Следующее движение не успел уловить
никто. Меч исчез, гулко взвыл рассекаемый воздух, блеснувшее лезвие,
совершив полный оборот, на мгновение вновь зависло в высшей точке и рухнуло
вниз. Меч вошел в землю у самого обреза сапога, срезав тонкую, прозрачную
стружку с кожаной подошвы.
- Есть, - вдруг заорал кто-то в толпе, - есть кровь! Но князья и сами
видели, что кожа на шее, натянутая между двумя позвонками, рассечена
короткой царапиной, кровь выступила и лежала жирным, набухшим червяком.
Однако ни одной капли не пролилось на землю. Князь Чегор восхищенно цокнул
языком и, как старший по годам, громко выкрикнул древнюю формулу:
- Наказан и прощен!
Толпа возбужденно загудела. А Старейший вдруг наклонился и помог
подняться князю Барготу. Тот был взмокший и растерянный, В миг, когда лезвие
коснулось его шеи, он успел распрощаться с жизнью.
- Спасибо за заботу о домене, князь, - серьезно произнес Старейший и
повернулся к остальным: - И вам спасибо, властители долин и побережья.
Завтра к полудню жду вас на совет. Да пребудут с вами духи предков. - И,
резко повернувшись, двинулся сквозь возбужденную толпу к палаткам Дивизии.
У полога штабной палатки он обернулся к отставшему на полшага Гагригду и
ласково похлопал его по плечу;
- Ну что, ежик, пришлось сдерживать характер?
Тот смущенно хмыкнул.
- Ладно, иди отдыхай. О твоих делах я наслышан, одобряю, ну а подробности
завтра доложишь.
В палатке, у стола, сидел человек в стандартном серо-черном комбинезоне
`ночной кошки`. Старейший плотно задернул полог и, знаком посадив
вскочившего гостя, растянулся на разостланной в углу огромной шкуре
пещерного медведя.
- Ну, что скажешь, король сумерек?
Посетитель соскочил с раскладного кресла и, опустившись на корточки,
произнес:
- Завтра.
Старейший презрительно фыркнул:
- И все? Да об этом знает половина войска. Франк, сколько раз тебе
говорить: что, где, когда - это тактика. Если мы ограничимся тактикой, они
нас раздавят. Ты мне ответь - почему?
Собеседник медленно кивнул:
- Я думал, но... я не знаю.
- Думать, милый, мало, надо искать. - Старейший нахмурился, потом
спросил: - Что ты можешь сказать о том большем шатре?
- Что у выхода из Лягушачьего лога? Это капище.
- А почему капище в шатре?
- Ну-у-у...
Тот, кого назвали Франком, озадаченно потерся щекой о правое плечо. А
действительно, почему? Старейший иронично посмотрел на него.
- Вот-вот, милый, я думаю, ты идентифицировал все собравшиеся кланы и
роды, локализовал вождей и старейшин, прочесал каждый бугорок в долине, а
ответа на мой вопрос не знаешь.
- Но мы и не искали, кому нужно капище?!
- А все-таки любое тасожское капище открыто всем ветрам, а это в шатре -
почему?
- Ну-у-у... не знаю.
Старейший неодобрительно покачал головой, но глаза блестели, явно
посмеиваясь над смущением молодого начальника `ночных кошек`.
- Там Чернозуб.
- Что-о? - У Франка округлились глаза. - Но ведь это значит... - Он
замолчал, не смея произнести вслух вспыхнувшую мысль.
- Ты прав, если они волокут за собой воплощение Великого Отца Степи, это
не набег, это кочевье. Похоже, их кто-то выдавливает из степи. Или... тащит.
- И что же нам делать? Старейший глубоко вздохнул:
- Займемся арифметикой. - Поймав удивленный взгляд Франка, рассмеялся: -
Минус на минус дает плюс. Поднимай `ночных кошек`. Сегодня ночью пойдем
говорить с ханами. К заходу луны чтоб были готовы, а я пока вздремну. Третьи
сутки в седле.
Когда за Франком упал полог, Старейший завернулся в медвежью шкуру и,
засунув под голову кулак, попытался задремать, но сон не шел, Перед глазами
вдруг как живые встали лица из другого времени и иного мира.
Часть I
РАБ
Полковник в отставке Казимир Янович Пушкевич на риторический вопрос: `Чем
солдат отличается от убийцы?` - мог бы ответить так: `Солдат убивает намного
больше`, И был бы полностью прав, особенно если на место расплывчатого
понятия `солдат` он поставил бы самого себя. Самый знаменитый убийца всех
времен и народов - Джек-потрошитель`` - отправил на тот свет немногим более,
десятка жертв. Двадцатый век породил монстров, убивших сотни. За свою долгую
воинскую судьбу полковник Пушкевич отправил на тот свет своими руками
несколько тысяч человек, а если учесть и погибших в пущенных под откос
эшелонах, а также иные жертвы его диверсий, то счет можно было вести уже на
десятки тысяч. Возможно, если бы кто узнал, что невысокий, сухонький
старичок, каждый день степенно прогуливавшийся по тенистым скверам
Бульварного кольца, являлся одним из самых мощных видов оружия рухнувшей
сверхдержавы, к нему бы тотчас прицепились километровые хвосты журналистов,
а суматошные пикетчики расцветили его маршруты яркими плакатами, но сие было
скрыто покровом тайны, за которым бдительно следили неутомимые стражи архива
бывшего КГБ.
Между тем его детство никак не предвещало такую судьбу. Его отец был
потомственным шляхтичем. На определенную традициями воинскую стезю у семьи
Януша Пушкевича не хватило денег, поэтому весьма одаренный юноша вскоре
очутился в Краковском ветеринарном училище. Блестяще закончив училище, он
без экзаменов был принят на медицинский факультет Варшавского университета.
Отдав дань модному в студенческой среде увлечению учением господина Маркса,
студент Пушкевич благополучно отошел от р-р-революционной деятельности, чему
не смогла помешать даже встреча с будущей звездой русской революции -
господином Дзержинским. До самой войны господин Пушкевич практиковал в
Варшаве и Лодзи, завел полезные знакомства и считался завидным женихом.
Война, революция, немецкая оккупация и образование Польской республики
пронеслись над головой частнопрактикующего врача, особо его не задев, но
`санационный` режим Пилсудского заставил припомнить неосторожное увлечение
юности и озаботиться дальнейшей судьбой. Доктор Пушкевич счел за лучшее
исчезнуть из столичных салонов и. припомнив первую профессию, удалился во
вновь присоединенные восточные земли, нанявшись управляющим у своего давнего
варшавского знакомого.
Бурные волны буденновского прилива выбросили на обочину сего небольшого
имения стройную русоволосую девушку и огромного бородатого и громогласного
мужчину - ее отца, а в недалеком прошлом еще и приват-доцента кафедры
металлургии Киевского университета. Хрупкая беженка, оказавшаяся бывшей
`смолянкой`, пленила сердце зрелого мужчины, и зимой 1922 года в скромном
сельском костеле старенький ксендз сочетал законным браком `раба Божия
Януша` с `рабой Божьей Ксенией`. Громогласный тесть, пережив зиму с молодыми
в господском доме, по весне обосновался в давно пустующей деревенской кузне
и со всем жаром своей неуемной души отдался любимому делу. Тем же летом у
придорожной кузни остановился передохнуть шустрый седенький старичок,
который, услышав громкий голос кузнеца, заулыбался и, раскрыв объятия,
кинулся внутрь. Это оказался профессор того же Киевского университета,
известный почвовед Барский. Закончив лобзания, кузнец, как тесть
управляющего, повел давнего знакомого в дом зятя, где тут же, к немалому
облегчению Януша, слабо разбиравшегося в агрономических науках, был решен
вопрос о трудоустройстве. Так у будущего Казимира появился, кроме дедушки
Потапа, и дедушка Иосиф. Тяжелые скитания не прошли бесследно для Ксении, и
первые две беременности закончились неудачно. Однако на третий раз Януш
отказался от услуг дорогих варшавских гинекологов и из глухой деревушки под
Белостоком привез бабку Олесю, знахарку-травницу. То ли помогли ее отвары,
то ли Господь наконец сподобил, но весенним утром 1927 года Ксения
разрешилась от бремени крепеньким мальчуганом, которого в том же костеле,
где сочетались браком его родители, окрестили и нарекли Казимиром.
Казимир рос шустрым и пытливым мальчишкой. Дед Потап, с рождением внука
перебравшийся к дочери, и дед Иосиф, занимавший пару комнат в господском
доме, где жила и семья управляющего, в мальчугане души не чаяли. Но тесное
общение семьи неожиданно принесло некоторые осложнения. Дед Потап оказался
ярым монархистом, а дед Иосиф - убежденным кадетом. Поэтому их жаркие
словесные баталии о судьбах рухнувшей великой империи временами не давали
уснуть остальной части семьи до первых петухов. После решительного
вмешательства мамы Ксении дискуссия приняла более цивилизованный характер,
но продолжалась с неизменным упорством до самого рокового июньского дня 1941
года. С пяти лет Казимир выучился читать, и на семейном совете было принято
решение создать для мальчика полноценную школу. Дед Потап был отряжен на
занятия физикой и математикой, дед Иосиф - естествознанием, мать занялась
языками и русской словесностью, а отцу достался польский язык. Кроме этого,
каждый день к услугам мальчика были предметные уроки по медицине,
ветеринарии, полеводству и кузнечному делу, а вечером - лекции по социологии
и политологии. Пребывание в столь насыщенной знаниями атмосфере должно было
бы отбить у мальчика всякое желание учиться, но неизвестно по какой причине
произошло наоборот. Казимир учился не просто с удовольствием, а с жадностью.
В десять лет он поверг в прострацию обоих дедов, выдав им наизусть цитату из
`Политики` Аристотеля. В одиннадцать лет он собственноручно выковал себе
набор хирургических инструментов, а в тринадцать, обливаясь потом,
прооперировал аппендицит у районного уполномоченного, прикатившего в бывшее
имение организовывать колхоз. Сия операция вкупе с удачно упомянутым
Пушкевичем-старшим эпизодом его давней встречи с Дзержинским позволила
единогласно избрать председателем вновь созданного колхоза `пламенного борца
с царизмом и давнего друга Советского Союза товарища Пушкевича`, чему
крестьяне были чрезвычайно рады, поскольку Пушкевич-старший пользовался в
имении чрезвычайным уважением. Все закончилось жарким июньским утром 1941
года, когда на пороге комнаты, в которой вся семья собралась за традиционным
воскресным завтраком, появился одетый в грязно-зеленую форму автоматчик и,
осклабившись и проорав: `Коммунистен - швайн!` - швырнул на стол тяжелую
гранату с деревянной ручкой. Через полчаса немецкие мотоциклисты покидали
село, таща на поводу коров и коз, а Казимир, которого спас тяжелый дубовый
стол и мощная длань деда Потапа, швырнувшего парня на пол, стоял на опушке
леса и смотрел на столб дыма, поднимавшийся над тем местом, где был его дом.
Так закончилось его детство.
Что он делал в следующие полгода, Казимир осознавал смутно. Опять он
включился в реальность, стоя в землянке уполномоченного СМЕРШа партизанского
отряда Кострова. Тот воткнул в Казимира тяжелый взгляд, потом поднялся,
налил кружку спирта и сунул ему в руку:
- Пей.
Казимир залпом выпил. Костров покачал головой:
- Лихо пьешь, партизан, - потом помолчал несколько минут и, когда
Казимира изрядно развезло, резко спросил: - Боишься меня?
- Нет, - пьяно качнувшись, ответил Казимир.
- Дурак, - подвел итог Костров, потом, помолчав, так же резко продолжил:
- А смерти боишься?
- Нет, - упрямо гнул свое Казимир.
- Вдвойне дурак, - усмехнулся Костров, - по всему видать - тебя скоро
шлепнут. Так вот, чтоб твой дурной героизм зазря не пропал, будешь работать
на СМЕРШ.
- Я подрывник, - шатаясь, заупрямился Казимир.
- А я тебя в свою землянку и не зову. А теперь - пшел вон.
Через полгода Костров вызвал его снова. Как и прошлый раз, сунул в руку
кружку со спиртом, но сейчас налил вполовину меньше.
- Боишься меня; Пушкевич?
- Нет.
Костров усмехнулся, покачал головой:
- Как был дураком, так им и остался. Но надо признать, дурак ты
удачливый. Сколько людей полегло, а на тебе ни царапины. Ну да ладно,
удачливые нам нужны. Я завтра улетаю на `большую землю`. Ты летишь со мной.
- Я воевать хочу, - набычился Казимир. Костров нахмурился:
- Мне насрать на то, что ты хочешь, я сказал, что ты сделаешь. А теперь -
пшел вон.
Войну Казимир закончил капитаном с шестью боевыми орденами и десятком
медалей. Когда его, едва отошедшего от трехдневного празднования Победы,
вызвали в штаб, то, взявшись за ручку двери, он уже знал, кого там увидит.
Костров, позаимствовавший на полчаса кабинет начальника штаба (еще бы,
посмел бы тот отказать подполковнику государственной безопасности),
традиционно сунул ему в руку кружку, наполненную теперь немецким шнапсом, и
произнес:
- За Победу! - А выпив, поставил кружку на стол, утер губы и спросил: -
Боишься меня? Казимир хмыкнул и покачал головой:
- Нет.
- И зря. - Костров взял со стола какое-то предписание и сунул Казимиру: -
Ознакомься, едешь со мной - устанавливать Советскую власть на Западной
Украине. Там проверенные люди со знанием польского и немецкого - на вес
золота.
Именно там Казимир получил прозвище, под которым потом проходил по всем
картотекам западных разведок. Бандеровцы прозвали его Клыки. Однажды, после
непрерывной двухнедельной погони, его оперотряд вышел к глухому хутору, на
котором, у одной из своих любовниц, передыхал знаменитый глава провода
Зозуля. Операция была молниеносной и кровавой. Они положили всех: самого
Зозулю, десяток его охраны, его молодуху, их сына. В живых остался только
посеченный осколками гранаты престарелый отец молодухи, доживающий свой век
бобылем с дочерью и внуком. Когда Казимир увидел щепки дубового стола и
трупы Зозули, женщины и ребенка на полу, его вдруг поразило странное
сходство с тем жарким июньским утром, которого он старался не вспоминать.
Казимир резко повернулся и ударил по стволу ППШ, который его заместитель уже
упер в грудь старика.
- Ты чего, командир? - не понял тот.
- Этого возьмем с собой.
- Да толку от него... - начал заместитель, но, натолкнувшись на яростный
взгляд, осекся.
Так у Казимира появился дядько Богуслав. После трех дней допросов Казимир
забрал его из подвалов Львовского управления МГБ и отвез к себе на квартиру.
Дядько Богуслав довольно быстро обжился, завел знакомства с крестьянками,
привозившими продукты на местный рынок, и однажды, когда Казимир с трудом
разлепил глаза после дикой пьянки по случаю успешного завершения очередной
операции, он увидел у своих губ кружку с огуречным рассолом, а ласковый
голос произнес:
- Испей, Казимирушко, голове легше станет. Он некоторое время ошарашенно
разглядывал кружку, потом осторожно глотнул. Поздно вечером, хмуро наблюдая
за тем, как дядько Богуслав суетливо накрывает на стол, Казимир внезапно
произнес:
- Я твою семью под корень извел, а ты меня - рассолом...
У старика подкосились ноги. Рухнув на скамеечку, он грустно улыбнулся:
- Да ведь тебя раньше Бог наказал, как же на тебя сердиться-то, тебя
жалеть надо. - И, вздохнув, добавил: - Одни мы с тобой на белом свете
остались. Казимирушко, куда нам рядиться-то?
В конце сороковых Казимир уехал в Москву, на учебу. Однако, когда его
сразу после выпуска срочно вызвали с банкета к ректору института, он был
почти уверен, кого застанет в обширном кабинете.
- Боишься меня? - Костров звякнул граненые `мерзавчиком` о запотевший
стаканчик Казимира.
Тот хмыкнул, а Костров, блестя новенькими полковничьими погонами,
добродушно буркнул:
- Дурак, традиции соблюдать надо. - И, опрокинув стопку, продолжил: - Я
тебя к себе забрал, на Дальний Восток.
Однажды, возвращаясь из очередной командировки, Казимир застал у дверей
своей квартиры бравого милиционера. Тот грозно потребовал документы, но,
увидев маленькую книжечку, побледнел и забормотал:
- Тут, я извиняюсь, родственничка вашего... того... ограбление,
понимаешь, а он сопротивляться... медальки ваши не дал...
У Казимира потемнело в глазах. Через час он сидел у следователя, который
вел это дело. Тот суетливо перекладывал на столе какие-то папки и убежденно
рокотал:
- Найдем, чего ж не найти, я их, сук, на такой срок упеку...
- Погоди, капитан, - остановил его Казимир, - ты мне их просто так
покажи, на улице, дальше мое дело.
Через неделю капитан позвонил Казимиру и попросил зайти. Когда Казимир
вошел в кабинет, в глаза бросилась рельефная серебряная чарка, которую
дядько Богуслав привез еще из Львова. Он шагнул к столу и коротким, без
замаха, ударом врезал вальяжно раз валившемуся на стуле фрайеру. Тот отлетел
к стене и опрокинулся на пол. Капитан ошарашенно покачал головой:
- Да это не он, он шулер, эту штуку в карты выиграл, но о тех, кто вашу
квартиру взял, он кое-что знает.
Когда очухавшемуся шулеру предъявили документы Казимира, тот сразу сник.
- Запомни, - инструктировал его капитан, - опишешь товарища майора как
`кликушника`. Ты его наказал на крупную сумму, и он расплатился с тобой
церковной `рыжухой`, причем ты просек, что ее у него много.
После этого Казимир стал гулять в указанном капитаном месте, у старых
пакгаузов, с большим чемоданом. На третий день его встретили трое: два
здоровых жлоба и маленький, шустрый мужичок со злыми глазами.
- Слушай, фрайер, - начал шустрый, - а тебе не кажется, что товарищ
Сталин велел таких жлобов, как ты, на пику сажать? - И он выхватил финку. -
Гони `рыжуху`, козел.
А Казимир не отрываясь смотрел на маленький серебряный униатский крестик,
который дядько Богуслав не снимал даже в бане, только заворачивал в дубовый
листок от веника, чтоб не жгло.
- Ты че, фрайер, уже умер? - заржал шустрый. Казимир отбросил чемодан и
скользнул вплотную к бандитам. Через несколько мгновений один жлоб лежал в
пыли со сломанным позвоночником, а второй пускал кровавые пузыри из пробитых
осколками ребер легких. Казимир наклонился над повизгивающим шустриком,
пытавшимся отползти, волоча за собой сломанные руку и ногу, и, заглянув в
округлившиеся от ужаса глаза, спросил:
- Помнишь старика из квартиры на Краснофлотской?
Тот замер, а Казимир повернулся, подобрал финку и, захватив в кулак
крестик, перерезал бечевку. Потом сунул его бандиту в лицо и сказал:
- Это его, - потом повернулся и, отойдя на десяток шагов, не
поворачиваясь, метнул финку. За спиной раздался судорожный всхлип, потом все
стихло.
Через неделю Костров вызвал Казимира к себе.
- Вот что, Пушкевич, если еще раз сотворить что-либо подобное... Короче,
ты меня понял, - он помолчал, - собирайся, сегодня вечером вылетаешь в
Пномпень. Надо помочь корейским товарищам подготовить подразделения
глубинной разведки. Так что это дело как раз для тебя. Да и здесь партийные
органы успокоятся. - Костров хмыкнул. - Надо же, майор государственной
безопасности взялся бандитов мочить. Что, руки зачесались? - И, не
дождавшись ответа, закончил: - Там для твоих рук большущее поле деятельности
скоро откроется.
Через неделю Казимир, сопровождаемый комиссаром и переводчиком, двигался
вдоль строя `убежденных ленинцев-сталинцов, верных последователей дорогого
товарища Ким Ир Сена`, скептически разглядывая выпирающие ключицы и худые
шеи, которые вкупе с остекленелыми глазами демонстрировали кандидаты в
разведчики-диверсанты.
- Значит, четыреста человек? Комиссар, улыбаясь, быстро закивал головой и
что-то залопотал. Переводчик старательно перевел:
- Каждый из них горит классовой ненавистью к южным капиталистам и,
руководствуясь путеводным учением товарища Ким Ир Сена, готов отдать свою
жизнь за дело освобождения угнетенного рабочего класса и крестьянства юга
страны от нещадной эксплуатации международным империализмом.
Казимир хмыкнул:
- Посмотрим. - Он окинул строй хмурым взглядом, потом повернулся к
песчаной отмели метрах в ста от поляны, на которой выстроились курсанты. -
Личные вещи из мешков! Мешки наполнить песком под завязку! Построение на
своих местах через десять минут. Разойдись! - Потом повернулся к
переводчику: - Бегом два мешка с песком мне и комиссару,
Он оставил тридцать пять человек. Всех, кто добежал двадцатый километр.
Комиссара среди них не было.
Ровно через год, когда он подготовил уже второй выпуск, его разбудил
среди ночи посыльный с приказом срочно прибыть в советскую торговую миссию.
Там его ждал Костров,
- Я тебе давно говорю, Пушкевич, что меня стоит бояться. - Он потер
почерневшее от бессонницы лицо. - Готовь группу глубинной разведки, можешь
отзывать с фронта любого из своих орлов, группу поведешь сам.
- Куда?
- Пусан.
Казимир присвистнул.
- Там же американцы!
- Вот поэтому группу поведешь ты. - Костров поднялся, подошел к шкафчику,
налил две чашки вонючей рисовой водки и сунул одну Казимиру. - И запомни,
если вдруг... ну... ты понимаешь... американцы не должны получить от тебя ни
одного целого куска. И желательно - ни одного живого из твоих, корейцев.
Казимир кивнул и вышел.
Он припомнил этот разговор, когда с остатками группы уходил из района
сплошного поиска. Трижды они чудом проскальзывали мимо засад, два раза сами
устраивали бойню зарвавшимся `зеленым беретам`. Вторую неделю они находились
под проливным дождем. Последний раз ели четыре дня назад. А за последние
двое суток ни на минуту не сомкнули глаз. Карты раскисли и расползлись.
После последнего боя все оставшиеся патроны Казимир как лучший стрелок
забрал себе. Имея при этом в виду и приказ Кострова. Получилось два магазина
к ТТ и еще восемнадцать в рожке ППШ. Когда шедший прямо за ним радист Ким
рухнул на тропинку и умер, Казимир понял, что им необходимо срочно отдохнуть
хотя бы час. Он скомандовал привал, а сам полез на дерево. С трудом он
преодолел три нижние ветки и вцепился в ствол, ожидая, пока исчезнут круги
перед глазами. Когда он сумел сфокусировать взгляд, то совсем рядом, метрах
в трехстах, увидел белую ступенчатую крышу какого-то здания, похожего на
храм. Почти рухнув вниз, он чуть не пинками поднял троих оставшихся бойцов,
и они двинулись сквозь заросли. Когда они подошли к пагоде, один из бойцов
вдруг бухнулся на колени и что-то возбужденно залопотал. Казимир, у которого
не осталось сил на вопросы, ткнул того кулаком и двинулся к зданию. Ен,
лучше всех усвоивший русский язык, шатнулся за ним и, едва шевеля губами,
проговорил:
- Лю говорит, что это храм Белого Шлема, его хранитель - искусный воин, в
храм имеет право войти только претендент на должность хранителя. Если он
проиграет, то старый хранитель его убьет.
Казимир раздраженно оттолкнул Ена и шагнул внутрь. У него не было ни сил,
ни желания играть в эти игры, В храме было сухо и сумрачно. Казимир
облегченно опустился на пол и привалился к стене, Вдруг откуда-то из-за
стоявшей в нише конструкции, напоминавшей не то башнеподобную шапку, не то
шапкообразную башню, выскочил какой-то седенький старичок. Издав громкий
крик, он прыгнул к дверному проему и, кувыркнувшись в воздухе, засветил в
лоб Ену и Ро и повернулся к Казимиру. В это мгновение бухнул ТТ, старичка
отбросило на улицу, Казимир убрал пистолет и, кивнув бойцам на старичка,
буркнул:
- Пусть помокнет. Я ему бедро прострелил. Уйдем - очухается. Очнулся
Казимир оттого, что из тонких стен пагоды летели щепки, а где-то совсем
рядом грохотал крупнокалиберный браунинг. В голове мелькнуло: `Достали,
сволочи`. Казимир перекатился по полу, резанул длинной очередью прямо сквозь
стену туда, откуда раздавался звук пулеметных очередей. Послышался вскрик, и
пулемет замолчал. Казимир огляделся. Бойцы были мертвы. Их расстреляли
сквозь стену. Видимо, они даже не успели проснуться. Послышались команды на
английском. Казимир мгновенно выпустил остатки рожка в ту сторону, и
очередная команда оборвалась на полуслове. Он успел отбросить ППШ, достать
ТТ и перекатиться за башнеобразную конструкцию, как на пагоду обрушился
шквал огня. Через минуту огонь прекратился, сквозь дыры в стене влетели две
гранаты, шарахнуло. Башнеобразную конструкцию смяло в какую-то
сюрреалистическую скульптуру, Потом в проеме двери и проломах стен
показались рослые фигуры в зеленой форме. Казимир открыл беглый огонь из
пистолета. Он успел вновь перекатиться, сменить и расстрелять последний
магазин, когда фигуры исчезли. Больше патронов не было. Он вздохнул. Пора
было выполнять приказ Кострова. Казимир сунул руку за пазуху, вытащил
`лимонку` с примотанной к ней двухсотграммовой толовой шашкой и взялся за
чеку, как вдруг кто-то тронул его за плечо. Казимир крутанулся, выдернул
чеку и посмотрел на того, кто к нему подкрался. Это оказался тот самый
седенький старичок. Знаками он показал, что ему нужно отодрать от пьедестала
остатки башни. Казимир, несколько мгновений поколебавшись, свободной рукой
достал нож и всунул в щель, работая лезвием как рычагом.
- Эй, рашен, - заорал вдруг кто-то на улице, - мы знать, что ты есть
здесь, мы предлагать почетный сдача плен, мы обязаться сохранить личное
оружие, предоставить медикел помощь и хороший питание.
Старичок с грохотом скинул остатки башни, вытянул из углубления
пьедестала что-то напоминавшее перевернутую серебряную салатницу и, отскочив
к стене, нажал на какой-то выступ. Часть пола ушла в сторону. Американцы,
услышав грохот от упавшей конструкции, опять начали сумасшедшую стрельбу, а
старичок нырнул в открывшийся люк, обернулся и поманил Казимира за собой.
Тот наблюдал за ним широко открытыми глазами. В этот момент огонь
прекратился, и сквозь проломы опять замаячили бегущие к пагоде люди. Казимир
аккуратно положил `лимонку` с толовой шашкой у края люка и нырнул вниз.
Его выпустили только в 1956 году. У ворот зоны его ждала `Победа`, в
которой блестели генеральские погоны. Костров выгнал водителя и разлил
армянский коньяк по массивным хрустальным стопкам.
- Ну, Пушкевич, поумнел? Это ж надо было додуматься - из секретного рейда
приволочь за собой корейского монаха.
Казимир усмехнулся, а Костров, кинув в рот пластик специального
ротфронтовского шоколада, продолжил:
- Ладно, подполковник, этот твой идиотизм сегодня нам изрядно помог.
Слишком нелепо для американского агента таскать за собой бандеровца, мочить
уголовников на улицах и якшаться с корейскими монахами. Короче, ты
реабилитирован, но под подозрением, учти... - Он сделал паузу и, лихо
опрокинув стаканчик, закончил: - У меня в отделе есть должность как раз по
тебе.
- А если я не хочу?
Костров уставился на него тяжелым взглядом. Казимир залпом вылил в себя
коньяк и зло заговорил:
- Ты знаешь, с какими людьми я сидел, Костров?.. Профессор медицины,
архитектор, историк, металлург. Ты знаешь, какие здесь ножи делают? А ты
видел операцию трахеотомии, сделанную обожженной щепкой? Что происходит с
нашей страной, если такие люди сидят?
- А ты стал опасным человеком, Пушкевич. - Костров налил себе еще коньяку
и залпом выпил. - Никогда, запомни, НИКОГДА больше не задавай таких
вопросов. А насчет твоего желания... Не думай, что со смертью Сталина в
нашей системе что-то изменилось. Отсюда, - он кивнул на маячивший за окном
забор зоны, - для таких, как ты, всего два пути: либо обратно, либо в вечную
мерзлоту. И радуйся, что при всех этих пертурбациях первый путь открылся.
Через несколько лет все вернется на круги своя, и опять останется только
вечная мерзлота.
Казимир задумчиво потер небритый подбородок.
- Ты ведь на меня поставил, Костров? Если я не соглашусь, то ты влетишь,
ведь так? Костров криво усмехнулся.
- Где кореец, генерал?
- Ты что думаешь, что я...
- Именно, Костров, именно. - Он сделал паузу и спросил, криво
усмехнувшись: - Тебе никогда не приходило в голову, почему я тебя ни разу не
сдал, не подставил, не подсидел? Ведь не от большой любви?
- Мы же с тобой с войны...
- Брось, - жестко рубанул Казимир, - я для тебя всю жизнь был лишь
надежной ступенькой, которая бесперебойно подбрасывала тебя к новой
должности, званию, ордену, и ничего больше. А я... я прекрасно знал, что ты
дерьмо.
Он замолчал, в машине на несколько мгновений повисла мертвая тишина.
Потом Костров, сгорбившись, потянулся за бутылкой, налил еще, выпил и
повернулся к Казимиру:
- Ну и почему?
Казимир повторил его движения и, проглотив содержимое стопки, ответил:
- Просто ты - мое дерьмо. У меня были слишком умные родители и слишком
талантливые учителя, чтобы мне нравилось все то, что творится в нашей
стране. Хотя, пока я стараниями наших друзей не попал сюда, я о многом не
догадывался. А ты входишь в круг людей, с которыми мне волей-неволей
приходится общаться, я если тебя скинут, то придется привыкать к другому
дерьму. А это более неприятно, чем общаться с тобой.
Костров окинул его ненавидящим взглядом.
- А кореец-то тебе зачем?
- Просто, кроме дерьма, хотелось бы, чтобы рядом был хотя бы один
нормальный человек, а корейцу я обязан жизнью. Так что... я полечу в Москву
на твоем самолете, генерал, но ты уж постарайся.
- А если он умер? - В голосе у Кострова сквозила безнадега.
- Костро-о-ов, - иронично протянул Казимир, - а оно тебе надо:
эксгумация, экспертиза, поддельные дела, протоколы? Это ж ведь не
Валленберг, подсадите его к толпе каких-нибудь буддистских монахов из
Бурятии, а потом реабилитируйте всем скопом, и всего делов.
Когда Казимир вернулся из первой командировки, в его комнате пахло
вареным рисом и хе, у окна сидел как будто совсем не постаревший Люй, а на
доставшемся в наследство от прежних хозяев комоде аккуратно лежала вещица,
похожая на перевернутую серебряную салатницу, оказавшаяся тем самым Белым
Шлемом, в честь которого была построена пагода.
В шестьдесят втором Казимир женился. Все произошло быстро и неожиданно.
После войны стандартным набором развлечений для офицерского круга были
карты, водка, женщины. При том дефиците мужиков и относительной зажиточности
людей в погонах все это было легко, доступно и быстро надоедало. Тем более в
карты Казимир всегда выигрывал. Он помнил всю колоду по рубашкам уже после
третьей раздачи. Пьянел он очень медленно и без кайфа, а общаться с пьяными
мужиками будучи почти трезвым... А женщины... В конечном счете одна
повторяла другую с точностью сестер-близняшек.
Тамара ворвалась в его жизнь как ураган. Она была младшей дочерью
крупного дипломата и выросла в Индии. Еще подростком она увлеклась
тантрическими культами. После окончания института защитила кандидатскую
диссертацию по буддизму и с помощью отца укатила в Индию собирать материал
для докторской, но вскоре была уличена в том, что под видом сбора материала
принимала участие в тантрических оргиях. Ходили слухи, что дело было не
столько в этом, просто один из тех всевластных людей, которые и решали
судьбу совслужаших за границей, вознамерился затащить ее в свою постель, а
она ответила, что сама выбирает, с кем спать, а он у нее вызывает только
позывы к рвоте. Причем заявлено это было на приеме в советском посольстве
при большом скоплении народа. Разразился крупный скандал. Несостоявшегося
любовника отозвало родное ведомство, папашу быстренько выгнали на пенсию,
дочку вернули и сделали невыездной, а кроме того, выжили с работы. Когда
Казимир встретился с ней на одной из вечеринок московского бомонда, ему
нашептали, что это - `шикарнейшая шлюха, мужиков заставляет на стенки
кидаться, нигде не работает, но живет неплохо`. Подобные дамы его не
привлекали. Он в своих бесконечных командировках успел попробовать всяких
женщин: от черных рослых африканок, до краснокожих хрупких индианок - и, как
он считал, женщины теперь интересовали его только с точки зрения экзотики.
Однако к концу вечера она сама подошла к нему:
- Здравствуйте, Воин, я давно мечтала с вами познакомиться.
Казимир удивился, до сих пор его так называл только Люй.
- А почему Воин?
Она рассмеялась, и он почувствовал, как от ее смеха у него пошли мурашки
по коже.
- Но это же ваша сущность, и не пытайтесь от меня скрыться - бесполезно.
Мы созданы как две части единого целого.
Из толпы вывернулся какой-то солидный мужчина в прекрасно сшитом костюме
и, бросив неприязненный взгляд на Казимира, капризно спросил:
- Куда ты пропала, дорогая? Пойдем, машина ждет. Тамара, не отрывая
взгляда от Казимира, резко качнула головой.
- Отстань, я ухожу от тебя. К нему. Я согласилась пойти сюда с тобой,
только чтобы встретиться с ним, и за это я тебе благодарна. А теперь уходи.
Мужчина ошарашенно разинул рот, а Казимир, преодолевая какой-то
внутренний протест, сухо сказал:
- Извините, я привык сам решать, с кем мне встречаться, а с кем нет, - и,
слегка кивнув, вышел.
Через неделю она пришла к нему домой. Люй, никогда и никому не
открывавший дверь без предварительного звонка, без звука впустил ее в
квартиру. Когда Казимир вернулся домой, она сидела, поджав ноги, на диване в
его кабинете и разглядывала коллекцию оружия, развешанную на стене и
наваленную на стеллажи.
- Здравствуй, Воин, как видишь, я была права. - Она указала пальчиком на
сверкающие предметы убийства и спросила: - А что из этого самое
смертоносное?
- Человек.
Она довольно улыбнулась.
- А ты философ?
- Нет, - Казимир покачал головой, - реалист. Обученный человек может
убить тарелкой, подушкой, голыми руками, наконец. Неумелый со всем этим
арсеналом только порежется.
Она встала, провела рукой по ножу-кхукри, индийской чакре, потом
повернулась.
- Ты все это привез?
- Большую часть - нет, сделал по запомнившимся образцам.
- И всем этим умеешь пользоваться? Казимир раздраженно поджал губы. Он не
любил, когда кто-то посторонний узнавал о его `невинных` увлечениях.
- Более или менее. Женщина усмехнулась.
- А ты разносторонний человек. - Она подошла к книжным стеллажам, провела
пальцами по корешкам. - Макиавелли, Тарле, о, Кейнс! А это что, `История
мостостроения`? Фантастика! Никогда не думала, что старшие офицеры КГБ

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован