20 декабря 2001
122

ОБРЯД ПЕРЕХОДА



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Алекс ПАНШИН

ОБРЯД ПЕРЕХОДА




ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Если честно, я не в состоянии вспомнить все, что происходило со мной
до и во время Испытания, так что кое-где я заполнила пробелы выдуманными
событиями - ложью, если угодно.
Совершенно очевидно, что я никогда не умела высказываться и
наполовину так гладко, как излагаю свою историю здесь. Некоторые
происшествия целиком мною вымышлены. Однако это не имеет значения.
Описанные события достаточно близки к тому, что происходило в
действительности, но главное в этом рассказе - не столько события, сколько
перемены, имевшие место во мне (и со мной) семь лет назад. Именно за ними
вам и нужно следить в оба глаза. Не начнись эти перемены - я бы не
выучилась на ординолога, не вышла бы замуж за того человека, за которого
вышла, и даже - меня не было бы в живых. Перемены здесь переданы точно -
никакой выдумки.
Я помню, что прошло много времени, прежде чем я начала расти. Для
меня это было важно. Когда мне исполнилось двенадцать лет, я была
черноволосой, черноглазой девочкой, худенькой, маленькой, без признаков
фигуры. Мои друзья незаметно менялись, а я оставалась все такой же, как
раньше, и уже начинала терять надежду. Хотя бы потому, что по словам Папы,
он заморозил меня в моем тогдашнем виде. Такой вот удар он нанес мне в
один прекрасный день, когда мне еще было десять лет; Папе вдруг захотелось
меня подразнить.
- Миа, - сказал он, - ты мне нравишься такой, какая ты сейчас есть.
Если ты вырастешь и станешь другой, это будет сущим безобразием.
- Но я хочу вырасти! - возразила я.
- Нет, - задумчиво произнес Папа. - Лучше я возьму и заморожу тебя.
Вот такой. Прямо сейчас. - Он взмахнул рукой. - Считай себя замороженной!
Я настолько всерьез обиделась, что Папа продолжил эту игру. К
двенадцати годам я изо всех сил старалась не обращать на нее внимания, но
это удавалось с трудом: с десяти лет я так и не выросла по-настоящему,
оставаясь по-прежнему маленькой и плоской. И когда Папа в очередной раз
принимался меня дразнить, единственное, чем я могла ответить, что все это
неправда... А потом я вообще перестала ему отвечать.
Однажды, перед тем, как мы переехали из Альфинг-Куода, я пришла домой
с синяком под глазом. Папа глянул на меня и спросил только:
- Ты победила или проиграла?
- Победила, - буркнула я.
- Ага, - произнес Папа, - значит, я могу тебя не размораживать.
Незачем, раз ты можешь за себя постоять.
Это произошло, когда мне было двенадцать лет. Я ничего не ответила,
мне нечего было сказать. И, кроме того, я и так уже была зла на Папу.
То, что я не взрослела, было лишь одной из моих проблем. С другой
стороны, мне мешало мое балансирование на натянутом канате: я не хотела
идти вперед - мне не нравилось то, что я там видела; но и назад я тоже не
могла идти - ничего хорошего не встретилось мне на уже пройденном
жизненном пути. Но нельзя всю жизнь провести на натянутом канате, и я не
знала, что мне делать.
На Корабле есть три главных праздника и несколько неглавных.
Четырнадцатого августа мы празднуем Старт Корабля - в прошлом августе была
164-я годовщина. Затем, между тридцатым декабря и первым января отмечается
Конец Года. Пять дней - никакой школы, никаких домашних заданий, никакой
работы. Повсюду застолья, повсюду висят украшения, тебя навещают друзья...
Подарки, вечеринки... Каждый четвертый год добавляется один день к
календарю.
Это - два веселых праздника.
Девятое марта - другое дело. Именно в тот день была уничтожена Земля,
а события такого рода не празднуют. Это то, чего нельзя забывать.
Из всего, чему меня научили в школе, вытекало, что истинной причиной
всех войн является перенаселение. В 2041 году на одной лишь Земле жило
восемь миллиардов человек, и никто не мог спокойно даже чихнуть, чтобы не
попало на других. Не хватало домов, не хватало школ и учителей, узкие
дороги не справлялись с чудовищным движением, природные ресурсы
истощились, и каждый человек постоянно недоедал, хотя до настоящего голода
еще далеко. Никто не смел повысить голос: сделай он это, он побеспокоил бы
сотню других людей, нарушив законы и кучу постановлений по соблюдению
порядка. Такая жизнь, наверное, - все равно что находиться в библиотеке со
строгим библиотекарем все двадцать четыре часа в сутки. А население все
продолжало расти. Есть предел тому, как долго такое может продолжаться, и
предел этот был достигнут сто шестьдесят четыре года назад.
Я знаю, мне повезло, что я вообще живу. Мои прапрадеды оказались
среди тех, кто понимал, что надвигается на людей, и именно их я должна
благодарить за то, что родилась на свет здесь, на борту Корабля.
Переселиться куда-нибудь еще в пределах Солнечной Системы было
нельзя. Земля представляла собой не только единственную приличную
недвижимость в округе, но и, когда ее уничтожили, та же участь постигла
все колонии в Системе. Первый из больших Кораблей был закончен в 2025 году
- один из восьми, которые сейчас в полете. Два улетели недостроенными с
остальными людьми в 2041 году. Между этими двумя датами мы, Корабли,
основали 112 колоний на планетах стольких же звездных систем. (Сто
двенадцать их было вначале, но немало колоний погибло, и по крайней мере
семь вели себя плохо, и их пришлось `морально дисциплинировать`. Так что
сейчас существует около девяноста колоний.)
Мы усвоили урок. И, хотя на Корабле лишь небольшое, замкнутое
общество, мы не выродимся. И перенаселения у нас тоже не будет. У нас есть
предохранительный клапан. Не позднее трех месяцев с того дня, как вам
исполнится четырнадцать лет, вас забирают с Корабля и высаживают в
одиночку на одну из планет-колоний. И вы обязаны - в меру своих сил и
возможностей - прожить там тридцать дней. Не бывает никаких исключений, и
имеется разумно высокий процент смертей. Если ты глуп, придурковат, незрел
или просто неудачник, то ты не проживешь этот месяц. Но если ты вернулся
домой - ты становишься взрослым.
Так вот, проблема моя заключалась в том, что в двенадцать лет я
боялась не умереть, я боялась покинуть Корабль. Я даже не могла найти в
себе мужества оставить тот Куод, в котором мы жили.
Месяц проживания мы называем Испытанием, и кажется, с тех пор, как
мне минуло одиннадцать, не было дня, чтобы оно хоть однажды не приходило
мне на ум. Как раз в то время сын одного человека по фамилии Чаттерджи
должен был, как полагается, отправиться на Испытание. Отец, однако,
сомневался, что парень в нем преуспеет. Стараясь облегчить сыну экзамен,
он пошел на большие хлопоты: выяснил, куда предполагали забросить парня, а
затем проинструктировал его обо всех опасностях, которые, как он узнал,
должна была таить та планета. Потом, перед самым отправлением, мистер
Чаттерджи подсунул сыну целую кучу оружия, которое не разрешается брать на
Испытание, и посоветовал сразу после посадки найти какое-нибудь убежище,
укрыться там и месяц не высовываться. Так, он полагал, у мальчика будет
больше шансов выжить.
Мальчику это все же не удалось. Наверное, он был не очень умен. Я не
знаю, какой была его смерть: он мог не справиться с какой-либо из
опасностей, о которых его предупреждали, мог столкнуться с чем-то
непредвиденным, мог случайно оторвать себе голову тем оружием, которое ему
не полагалось иметь, а мог и просто споткнуться о собственную ногу и
сломать шею. Короче, он не вернулся домой.
А мистера Чаттерджи изгнали с Корабля. Скорее всего, он тоже умер.
Возможно, это жестоко - не мне судить. Хотя на самом деле вопрос о
жестокости не имеет смысла, потому что это изгнание было неизбежно, таков
закон, а о неотвратимости исполнения закона я знала отлично еще до своих
одиннадцати лет. В то время, однако, этот случай произвел на меня огромное
впечатление, и если бы я заставила себя взглянуть в лицо тому миру,
который находился за границами родного Куода, остальное далось бы мне
намного легче.
Могли быть и другие причины, но я подозреваю, что именно из-за меня
Папа решил, что мы должны переехать, когда он стал Председателем Совета
Корабля.
И мальчики, и девочки, все дети на Корабле растут, играя в футбол.
Наверное, я умела играть в него уже в четыре или пять лет и, конечно,
гоняла мяч еще раньше. Обычно мы играли при каждом удобном случае, и вот
однажды - дело было во дворе нашего Альфинг-Куода, на Четвертом Уровне, -
во время игры мне велели идти домой.
Двор имеет три яруса в высоту и по двести ярдов в каждой стороне. Там
есть футбольное поле стандартных размеров, зеленое и в прекрасном
состоянии, но ребята постарше, недавно вернувшиеся с Испытания и оттого
чувствующие себя словно вдвое выше ростом, от зазнайства решили забрать
поле себе. Пришлось нам перейти на устроенное в противоположном конце поле
поменьше и играть там.
В футбол играют пять человек передовой линии; три полузащитника,
являющиеся первой линией обороны; два защитника, которые находятся только
в обороне, и голкипер - он охраняет ворота. Игра требует постоянного
движения, остановки бывают, только когда назначаются пенальти или мяч
уходит за пределы поля. Или когда забивается гол. Но и тогда игра
останавливается лишь на мгновение.
Я играла левым полусредним, так как у меня сильный удар левой. Это у
меня ударная нога от природы.
С середины поля, стараясь перевести дух после длинной пробежки, я
следила, как наш голкипер бросился на сильный прострел по воротам. Он
почти сразу же поднялся, подкинул разок мяч - и по высокой длинной дуге
послал в поле. Вратари - единственные игроки, которым разрешается касаться
мяча руками. Остальные должны работать только головой, ногами и локтями.
Это-то и делает игру интересной.
Наш правый полузащитник сбил мяч и поймал его ногой. Мгновение он
подержал его, потом отпасовал центральному полузащитнику Мэри Карпантье, и
наша команда рванулась в атаку на ворота.
Мяч метался за нами по полю, словно он жил своей собственной жизнью;
круглый коричневый шар юлил и подскакивал в воздух, но всегда бывал
пойман, все время находился под контролем и почти не терялся. Лишь однажды
противник перехватил мяч, и он оказался на нашей половине поля, но Джей
Виндер срезала неудачную передачу, и мы снова пошли вперед.
Наконец, когда я на мгновение осталась без прикрытия, Мэри Карпантье
отдала пас мне. Параллельно бежала Вени Морлок, игравшая против меня в
защите. Она была рослой, но медлительной. Даже сосредоточившись на том,
чтобы гнать мяч перед собой, я бегала быстрее ее. У меня уже открылся
хороший выход для удара по воротам, когда Вени увидела, что мяча ей не
отобрать. Она круто свернула и, толкнув меня в спину, заставила тормозить
носом. Я ничего не смогла сделать - слишком велика была скорость, и
покатилась по земле, а мяч прошел мимо штанги.
Я поднялась, давясь от злости.
- Футбол - не контактный спорт! - воскликнула я.
Именно такие фокусы и выкидывает Вени, когда не видит никакого
другого способа избежать поражения, а особенно - от меня. Мы с ней давние
враги, хотя такая политика велась больше с ее стороны, чем с моей.
Как раз в тот момент, когда я поднялась с земли, громкоговорители
дважды просвистели, требуя внимания. На сей раз вызывали меня.
- Миа Хаверо, тебя просят домой. Миа Хаверо, тебя просят вернуться
домой, - донеслось из динамиков.
Обычно Папа никогда не вызывал меня по общей связи, позволяя
приходить, когда я вдоволь нагуляюсь. Была, правда, одна женщина, по
фамилии Фармер, которая не уставала твердить Папе, что я - непослушное
создание, но это вранье. Когда Папа меня звал, ему не приходилось
повторять вызов.
- Тебе пора домой, - сказала Вени. - Беги скорее.
Первая вспышка гнева уже прошла, но я все еще дымилась.
- Я еще не хочу уходить, - ответила я. - Мне полагается штрафной
удар.
- За что?! - взвилась Вени. - Я не виновата, что ты на меня налетела.
Если бы я врезалась носом в землю по своей собственной вине, у меня
не было бы причин жаловаться. Но раз виновата была Вени, то мне полагался
штрафной удар по воротам или даже пенальти. Таковы правила футбола. Вени
же думала, что если она будет отрицать свою вину достаточно долго и
громко, то кто-нибудь примет ее слова всерьез.
Тут заговорила Мэри Карпантье, моя лучшая подруга:
- Да брось ты, Вени. Все видели, что произошло. Пусть Миа пробьет
свой пенальти, а уж потом пойдет домой.
Еще несколько минут поспорив с Вени, все сошлись на том, что мне
действительно полагается пенальти. И я поставила мяч на отметку `Х` перед
воротами.
Вратарем был сын миссис Фармер, Питер; он был младше меня и такой
медлительный, что его ставили только в ворота. Он принял стойку, руки на
коленях, и замер в ожидании. Размеры ворот - восемь футов в высоту и
двадцать четыре в длину, а мяч устанавливается в тридцати футах от них.
Вратарю приходится перекрывать большую площадь, но, сделав пару быстрых
шагов, он может достать мяч, летящий в любой угол ворот. Чтобы забить гол,
нужен хороший удар.
Обе команды стояли позади меня и смотрели, как я отошла от мяча на
несколько шагов, затем разбежалась, сделала обманный финт левой ногой и
провела правой несильный удар - прямо меж растопыренных пальцев вратаря в
угол ворот.
Потом я ушла.
Свернув в наружный коридор, я направилась прямо к своему излюбленному
кратчайшему пути. Отжав настенную решетку, преграждавшую путь в
воздуховоды, я приподняла ее и протиснулась сквозь узкое отверстие в
темноту. Потом, уже изнутри, поставила решетку на место. Это всегда было
самым трудным делом - ставить решетку изнутри. Сначала нужно было
просунуть палец, затем вывернуть локоть так, чтобы палец мог добраться до
зажима, и теперь уже крутить зажим, пока он не попадал в паз. Наверное, у
меня слишком короткие пальцы, потому что мне постоянно приходилось
испытывать пару-другую неприятных минут, пока решетка не вставала на
место.
Закрепив решетку, я повернулась и пошла в темноте, обдуваемая легким
встречным ветерком, щекотавшим щеки. И, проходя мимо, я считала боковые
отводы.
Превращение Корабля из грузового транспорта для колоний в
Корабль-город потребовало, вероятно, таких же огромных трудов, как
перевоплощение моей матери в художницу - это было, насколько я помню, ее
постоянным желанием. В самом деле, здесь много общего: ни в том, ни в
другом случае не было достигнуто полного успеха, по крайней мере с моей
точки зрения. В обоих случаях за кадром оставалось много болтающихся
хвостов, которые следовало бы подобрать и связать в аккуратные узелки.
Вот пример: граница, где кончается наш Куод и начинается другой, -
чисто номинальна, физически она никак не обозначена. Сам Куод, а все они
похожи, представляют собой лабиринт глухих стен, тупиковых аллей,
бесконечных расходящихся коридоров и лестниц. Так было сделано с
определенной целью - не дать людям заскучать и разлениться, а на Корабле,
вроде нашего, это очень важно.
Так или иначе, прямых путей в Куоде очень мало, и поэтому, чтобы не
совершать долгих переходов, надо знать, как идти. В чужом Куоде без
провожатого запросто можно заблудиться, и часто передаются сообщения о
том, что организуются поиски какого-нибудь заплутавшего трехлетки. И
теперь, покинув двор Куода, я направилась именно по кратчайшему пути,
чтобы наверстать упущенное время.
Если бы Корабль был живым существом, то воздуховоды выполняли бы роль
его кровеносной системы. У человека кровь циркулирует от сердца к легким,
там она насыщается кислородом и из нее удаляется углекислый газ; затем -
снова к сердцу и оттуда - по всему телу, где происходит газообмен. Процесс
этот повторяется снова и снова, раз за разом.
На Корабле воздух поступает по воздуховодам к Третьему Уровню,
обогащается там кислородом, оттуда - в жилую зону, а затем - на Первый
Уровень - к Инженерам, где из него удаляют вредные примеси, углекислый газ
и микробы. Только потом, после очистки, воздух снова подается на Третий
Уровень. Процесс этот тоже циклический.
Воздуховоды тянутся прямолинейно, и если идти внутри них, проходя
сквозь стены, то почти куда угодно попадешь быстрее, чем по коридорам. Но
человек крупнее меня - слишком велик, чтобы протиснуться сквозь едва
приоткрытую вентиляционную решетку. Для ремонтников есть отверстия
побольше, но их держат на запоре, - а другие ребята, которых я знала,
скорее всего, побоялись бы следовать моему примеру. Так что кратчайший
путь пока что оставался моим личным путем. Все, кто знал о нем, считали,
что я дурачусь, бродя по воздуховодам, и престижа ради я иногда
притворялась, будто они правы, хотя, конечно, это не так. Пока избегаешь
гигантских вентиляторов, все будет о`кей.
И если честно, меня больше пугали люди, а не вещи.
Добравшись до нашего отвода, я отжала решетку и выбралась наружу.
Потом задала взбучку своей прическе - никак она не хотела вести себя как
полагается. Волосы, глаза, прямой нос и цвет кожи я унаследовала от своих
предков, испанцев и индейцев, с отцовской стороны. И хотя мои черные
волосы всегда коротко острижены, ведут они себя отвратительно.
- Привет, Папа, - сказала я, входя в нашу квартиру. - Я опоздала?
В гостиной царил самый настоящий кавардак. Книги и бумаги кучей
валялись на полу, мебель была сдвинута в угол. Квартира наша обычно имела
вполне жилой вид, но сейчас она выглядела как после погрома.
Папа сортировал книги, сидя на стуле. Папу зовут Майлс Хаверо, он
небольшого роста, среднего возраста, на его лице обычно сложно что-нибудь
прочесть, но все говорят, что у него очень трезвый ум. Папино главное
занятие - математика, хотя уже много лет он заседает в Совете Корабля и
имеет большой опыт по этой части. В этой квартире мы с ним живем с тех
пор, как в девять лет я покинула интернат.
Папа вопросительно глянул на меня.
- Что с тобой случилось? - спросил он.
- Я не хотела опаздывать.
- Я не это имею в виду, - пояснил Папа. - Что с твоей одеждой?
Я опустила голову. На мне были белая рубашка и желтые шорты, спереди
все в полосах пыли и грязи.
Корабль - такое место, где почти невозможно испачкаться. Прежде
всего, земля во дворах Куодов - это не настоящая почва и трава, а
искусственное покрытие, изготовленное на основе молотого фибропласта.
Когда один квадрат покрытия изнашивается, его отдирают и кладут новый,
точно так же, как ремонтируют пол у вас в гостиной. Единственное место,
где есть грязь, в любом количестве, это Третий Уровень. Там, собственно,
ничего, кроме нее, и нет. Конечно, немного пыли разносится по всему
Кораблю, но в конце концов она всасывается в коллекторы воздуховодов и
продувается к Инженерам, на Первый Уровень, где ее используют для
подкормки Конвертеров, которые производят тепло и энергию. Короче, вам
ясно, что на Корабле у вас немного шансов вывозиться в грязи.
Однажды я спросила у Папы, почему конструкторы не создали систему,
которая удерживала бы грязь в единственном месте ее возникновения - на
Третьем Уровне, - тогда не пришлось бы очищать весь Корабль. Сделать такую
систему несложно.
Папа ответил вопросом на вопрос:
- Ты ведь знаешь, для чего был построен Корабль?
- Да, - сказала я. - Это все знают. Он был построен, чтобы везти
грязеедов основывать колонии.
Я, кстати, не зову колонистов так в присутствии Папы. Может
показаться странным, но он не любит этого слова.
Папа пустился в объяснения. Грязееды - то есть колонисты - грузились
в жуткой тесноте. Они были не слишком чистоплотными людьми - попробуйте
заставить регулярно мыться среднего крестьянина - но в любом случае люди,
теснящиеся в замкнутом пространстве, будут потеть и от них будет вонять.
Главным образом по этой причине Корабль и был построен с очень эффективной
системой очистки и распределения воздуха. Теперь, когда он используется
для совершенно иной цели, такая система больше не нужна, это верно, но
Папа добавил, что мое предложение не совсем продумано.
- Но почему тогда Совет ничего не принимает? - спросила я.
- Подумай сама, Миа, - ответил Папа. Он всегда старался, чтобы я
думала сама прежде, чем искать ответы на свои вопросы в справочнике или
приставать к нему.
Потом я поняла. Действительно, глупо разрушать нынешнюю сложную
систему воздуховодов, работающую надежно и без особых затрат, и заменять
ее другой системой, единственным достоинством которой будет простота.
Выгода здесь сомнительна.
Я встряхнула рубашку, и большая часть пыли отправилась своей дорогой.
- Я шла коротким путем.
Папа кивнул с отсутствующим видом и ничего не сказал.
Его невозможно понять. Однажды меня отвели в сторонку и стали
усиленно выяснять: как Папа собирается голосовать в Совете по какому-то
вопросу? Это были не особенно симпатичные люди, и, вместо того, чтобы
вежливо объяснить им, что я не имею ни малейшего представления, я им тогда
наврала. Очень трудно догадаться, о чем думает Папа. Он сам должен сказать
мне, что у него на уме.
Он отложил книгу, которую листал, и сказал неожиданно:
- Миа, у меня есть для тебя добрые вести. Мы переезжаем.
Я завопила и бросилась ему на шею. Эту новость мне давно хотелось
услышать. Несмотря на то, что на Корабле было множество пустых квартир, мы
теснились в старой. Почему-то после того, как я из интерната перебралась к
Папе, мы так и не собрались поменять его маленькую квартирку на большую.
Слишком были заняты жизнью. Но чего я терпеть не могла, когда жила в
интернате, так это дефицит свободного пространства. В интернате считают,
что за тобой нужно следить в оба глаза - всегда и везде; переезд же
означал, что у меня теперь будет собственная комната. Своя большая
комната. Это Папа обещал мне давно.
- Ой, Папа! - воскликнула я. - А в какую квартиру мы поедем?
Население Корабля сейчас составляет примерно тридцать тысяч человек.
Когда-то Корабль перевозил раз в тридцать больше, плюс груз, и я до сих
пор не понимаю, как здесь могло разместиться столько людей. И хотя мы с
тех пор расселились пошире, заполнив некоторое добавочное пространство,
пустующие квартиры есть во всех Куодах. Если бы мы с Папой захотели, то
могли бы переехать в соседнюю.
И тут Папа сказал так, словно это не имело ровно никакого значения:
- Это огромная квартира в Гео-Куоде...
И от моего ликования ничего не осталось.
Я резко отвернулась, почувствовав головокружение, потом села. Пол
уходил из-под ног. Папа не просто хотел, чтобы я покинула дом. Он хотел
лишить меня той ненадежной устойчивости быта, которую я создала для себя.
До девяти лет у меня не было ничего, а теперь Папа хотел, чтобы я бросила
все, что с тех пор сумела построить.
Даже сейчас мне нелегко вспоминать. Не будь это так важно, я
перескочила бы через этот эпизод, не удостоив его и словом. Мне было очень
одиноко в девять лет - я жила в интернате, под присмотром, с четырнадцатью
другими детьми, выслушивала нотации о том, что можно и чего нельзя,
видела, как сменяет друг друга целая череда воспитательниц, и чувствовала
себя всеми покинутой. Так продолжалось почти пять лет, и наконец настал
момент, когда я уже была не в силах там находиться. Я сбежала. Села в
челнок - не помню сейчас, как я узнала, куда мне ехать, - и отправилась на
встречу с Папой. Всю дорогу я представляла, что я скажу ему и что скажет
он, переволновалась, и в конце концов, когда мы встретились, я могла
только плакать и икать, не в силах остановиться.
- Что случилось? - спрашивал Папа, тщетно пытаясь добиться от меня
ответа. Он достал платок, вытер мне лицо, но лишь с большим трудом сумел
меня успокоить и выяснить, что же я хочу ему сказать. На это потребовалось
немало времени.
- Я страшно огорчен, Миа, - серьезно сказал он. - Я совершенно не
понимал, что происходит. Мне казалось, что в интернате с другими детьми
тебе должно быть лучше, чем жить здесь со мной одной.
- Нет, - отвечала я. - Я хочу жить с тобой, Папа.
На секунду он задумался, затем слегка кивнул и сказал:
- Ладно. Я позвоню в интернат, предупрежу, чтобы они не волновались.
А то подумают, что ты потерялась.
Альфинг-Куод стал тогда одной из самых надежных основ в моей жизни.
Нельзя рассчитывать на интернат или на воспитательницу, но на Куод или на
отца рассчитывать можно наверняка. И вот теперь Папа хотел, чтобы мы
покинули одну из моих опор. А Гео-Куод находился даже не на Четвертом
Уровне. Он был на Пятом.
Корабль разделен на пять уровней. Первый Уровень в основном занят
техническими службами - Инженерная, Спасательные средства, Конвертеры,
Двигатель и прочее. Второй - Администрация. На Третьем - почва и холмы,
настоящие деревья и трава, песок, животные и растения, - там нас, ребят,
готовят перед тем, как выбросить на планету на Испытание. Четвертый и
Пятый Уровни - обитаемые, и Пятый - самый последний. Все наши ребята
знали, что если ты живешь на Пятом Уровне, то ты немногим лучше грязееда,
ты - не совсем человек...
Я долго сидела в своем кресле, размышляя и стараясь прийти в себя.
- Неужели ты всерьез говоришь про Пятый Уровень? - спросила я,
надеясь, что, может быть, Папа пошутил, - но все же я не очень-то на это
рассчитывала, скорее просто пыталась подольше не смотреть фактам в лицо.
- Разумеется, всерьез, - сказал Папа совершенно спокойно.
- Мне долго пришлось искать, пока я нашел эту квартиру. Видишь, я уже
начал готовиться к переезду. Тебе там должно понравиться. Я даже знаю, там
в школе есть мальчик примерно твоего возраста, который немного тебя
обогнал. Так что у тебя будет шанс поусердствовать, вместо того, чтобы
плавать здесь по мелководью. А то ты совсем никакой конкуренции не
испытываешь.
Мне было страшно, и поэтому спорила я отчаянно, называя подряд все
места, куда мы могли переехать - в пределах Альфинг-Куода. Я даже
заплакала - что случалось теперь не так уж часто, - но Папа был
непоколебим. Наконец, я провела рукой по лицу, вытерла слезы и, сложив на
груди руки, заявила:
- Я не сдвинусь с места...
Но это была неправильная тактика по отношению к Папе. Он лишь
убедился в том, что я упрямая девчонка, хотя это было уже не упрямство. Я
боялась и была уверена, что, если мы переедем, там мне никогда не будет
так хорошо, как здесь. Но я не могла сказать этого Папе, я не могла
признаться ему, что боюсь.
Он подошел к креслу, в котором я сидела, вызывающе скрестив руки, с
застрявшими в уголках глаз слезинками, и положил ладони мне на плечи.
- Миа, - произнес Папа, - я понимаю, что тебе нелегко переезжать. Но
меньше чем через два года ты будешь сама себе хозяйкой, будешь жить где
пожелаешь, и делать что захочешь. Но если ты сейчас не можешь принять
неприятное для тебя решение, то какой же ты будешь взрослой? А теперь, -
резко добавил он, - никаких споров. Я переезжаю. У тебя есть выбор: либо
переезжай вместе со мной, либо перебирайся в интернат здесь, в
Альфинг-Куоде.
В интернате я уже жила и возвращаться туда не имела ни малейшего
желания. Я хотела остаться с Папой. В конце концов я решилась.
Насухо вытерев глаза полой рубашки, я медленно вернулась во двор
Куода. Обе игры в футбол уже кончились, и весь двор превратился в
калейдоскоп разбросанных повсюду разноцветных рубашек и шорт. Не увидев в
массе игравших ребят Вени Морлок, я спросила о ней у одного знакомого
мальчика.
- Она вон там, - показал он рукой.
- Спасибо, - ответила я.
Я свалила ее с ног. Потерла носом о землю и заставила молить о
пощаде. За усердие я получила синяк под глазом, но он стоил того, чтобы
заставить Вени помнить, кто есть кто, даже если я буду жить на Пятом
Уровне.
Потом мы с Папой переехали.
Администрации школ очень консервативны. Вероятно, так обстоит дело
везде, не только на нашем Корабле. Если тебя прикрепили к учителю, ты
годами не сменишь его на другого. Я знала в Альфинг-Куоде одного мальчика,
который настолько ненавидел своего опекуна и так плохо с ним ладил, что
оба они могли похвастаться шрамами. Так вот, этому парню потребовалось три
года, чтобы поменять своего учителя на другого.
По сравнению с этим все остальное должно казаться пустяком.
Утром в понедельник, спустя два дня после нашего переезда, я
отметилась у своего нового директора школы в Гео-Куоде. Он был худощав,
официален и чопорен, и звали его мистер Куинс.
Мистер Куинс посмотрел на меня, стоящую перед его столом, поднял
брови, отметив мой синяк под глазом, и наконец предложил:
- Садитесь.
На директоре школы лежит вся административная работа. Он назначает
учителей, контролирует переводы из класса в класс и программы для
обучающих машин, разнимает драки, если таковые случаются, и прочее. Для
большинства людей такая работа малопривлекательная, поэтому никого не
заставляют оставаться на ней дольше трех лет.
После того, как мистер Куинс, поджав губы, просмотрел все мои бумаги
и сделал запись в картотеке, он изрек:
- Мистер Уикершем.
- Извините? - не поняла я.
- Вашим учителем будет мистер Уикершем. Он живет в Гео-Куоде, 15/37.
Вы встретитесь у него дома в среду в два часа пополудни и в дальнейшем
будете встречаться три раза в неделю, когда вам будет удобнее. И
пожалуйста, не опаздывайте в среду. Теперь пойдемте на первый урок, я
покажу вам ваш класс.
Школа - для детей с четырех до пятнадцати лет. После четырнадцати,
если выживешь, разрешается бросить все несущественные уроки. Ты просто
работаешь со своим учителем или мастером, идя в соответствии со своими
интересами к своей же цели.
Примерно через два года мне предстояло на этот счет принять какое-то
решение. Беда заключалась в том, что кроме математики и чтения старых
романов у меня появились совершенно иные увлечения. Еще год назад их не
было и в помине. А поскольку настоящий математический талант у меня
отсутствовал, а от чтения старинных романов вообще пользы мало, мне
требовалось выбрать что-то более определенное. Но на самом деле мне не
хотелось специализироваться: я хотела стать синтезатором, человеком,
который знает обо всем неглубоко, но достаточно, чтобы уметь складывать
разрозненные детали в единое целое. Именно такая работа меня привлекала,
но я никому не рассказывала о своем желании, подозревая, что ума у меня
для такой работы маловато. Мне нужен был плацдарм для отступления. На
всякий случай.
Иногда, в минуты депрессии, мне казалось, что только и плачет по мне
местечко воспитательницы в интернате. А то и кое-что похуже.
В один прекрасный день - где-то между четырнадцатью и двадцатью
годами - каждый человек заканчивает `среднее` образование. С этого
момента, выбрав дисциплины, которые нравятся вам больше всего, вы должны
изучать только их. Потом, после двадцати лет, если вы уже не ведете
какие-нибудь исследования, можно взять отпуск для дальнейшей учебы или
работать над своим проектом. Именно этим была занята моя мать.
Вслед за мистером Куинсом я отправилась в класс, на первый урок.
Никакого желания идти туда у меня не было, и я чувствовала себя и немного
испуганно и чуть воинственно одновременно, не зная, какая сторона возьмет
верх в следующий миг.
Мы вошли, и по классу пронеслась буря стремительных перемещений. Но
стоило всем занять свои места, как оказалось, что в классе всего четверо
ребят, два мальчика и две девочки.
- Что здесь происходит? - вопросил мистер Куинс.
Ответом было молчание - никто, никогда и ничего не делает для
директора, если может этого избежать. Таков закон.
- Ты, Дентремонт, - обратился мистер Куинс к одному из мальчиков. -
Что ты делал?
- Ничего, сэр, - ответил тот.
У мальчика были рыжие волосы и очень большие уши. Он казался совсем
маленьким, хотя - вряд ли был младше меня, раз мы попали с ним в один
класс.
На мгновение пристально глянув на него, мистер Куинс допустил, что
это возможно, и снизошел до того, что представил меня классу. В обратную
сторону - мне - он представлять никого не стал, рассудив, что скоро я сама
узнаю все имена. Затем прозвучал звонок на первый урок, и мистер Куинс
обронил на прощанье:
- Ладно. Давайте заниматься делом.
Он вышел, и рыжий мальчик сразу полез за одну из обучающих машин и
занялся привинчиванием ее задней стенки.
- В один прекрасный день мистер Куинс поймает тебя, Джимми, и тогда
действительно будет беда, - заметила ближайшая ко мне девочка.
- Я просто любопытен, - ответил Джимми.
Ребята в меру сил игнорировали меня, вероятно зная о том, как
относиться ко мне, не больше, чем я - как относиться к ним. Они наблюдали
за мной, и я ничуть не сомневалась, что при первом же удобном случае они
расскажут все и каждому - _ч_т_о_, по их мнению, представляет собой эта
новенькая с Четвертого Уровня. Я быстро поняла, что они смотрели на нас
так же подозрительно, как мы на Четвертом смотрели на них. Но только в
нашем случае это было оправдано, в их - нет.
Мне совершенно не понравилось, что эти девчонки, поглядев на меня,
потом наклонились друг к дружке и стали шептаться и хихикать, и будь я
более уверена в себе, я бросила бы им вызов. Но пока я притворилась, что
ничего не замечаю.
После первого урока трое ребят ушли, остался только Джимми
Дентремонт. Я - тоже, поскольку в моем расписании значился и второй урок в
классе. Джимми пристально меня разглядывал, и это мне не нравилось. Я
совершенно не знала, что сказать. Впрочем, многие люди глазели на нас,
тыкали в нас пальцами и даже подсматривали за нами с той минуты, как мы
переехали в Гео-Куод.
Нашу мебель перевезли в субботу утром - то, что мы хотели взять с
собой, - а мы с Папой прибыли в полдень, захватив, что полегче. У меня
были четыре коробки, заполненные шкатулочками, одеждой и всякими мелочами.
Еще там была спасенная мною старинная губная гармошка - примерно восьми
дюймов в длину, с латунными торцами и дырочками для пальцев. Она нашлась,
когда мы разбирали какую-то старую Папину коробку. Папа отложил ее в свою
кучу `на выброс`, но я ее оттуда сразу же забрала. Иногда я совсем не
понимаю своего отца.
Коробки прибыли в мою новую комнату. Она была просторней старой, и
еще - тут было гораздо больше книжных полок, чему я очень обрадовалась. Не
люблю, когда книги свалены в кучу из-за отсутствия места. Мне нравится,
когда они стоят аккуратно и ими удобно пользоваться.
Я смотрела на коробки, набираясь решимости разом их разобрать, а пока
что взялась за губную гармошку - почему-то захотелось посмотреть, какие
звуки я смогу из нее извлечь. Три минуты - ровно столько прошло спокойно,
а потом раздался звонок в дверь.
Первыми были соседи. Они ввалились целой толпой.
- О, мистер Хаверо! Это так волнующе, узнать, что вы здесь, в нашем
коридоре, мы надеемся, вам здесь понравится, как и нам... И мы иногда
собираемся вместе, знаете, на вечеринку, имейте это в виду... О! А это
ваша дочь? Как она мила, как восхитительна, мистер Хаверо, я не шучу,
поверьте, и вы знаете, мистер Хаверо, есть несколько вопросов, которые я
намеревался обсудить с нашим представителем в Совете, но теперь, когда вы
здесь, ну, я с таким же успехом могу сказать это прямо вам, ха-ха, так
сказать, на самый верх...
Потом пошли просто любопытствующие и просители, множество просителей.
От соседей их отличало то, что меня они старались умаслить так же, как и
Папу. Соседи обрабатывали только Папу.
Уж не знаю, почему так, но обычно приятнее встречаться как раз с теми
людьми, у которых хватает ума и такта остаться в таких случаях дома и
никого не беспокоить. Но соотношение в количестве тех и других - грустная
и, наверное, неразрешимая проблема.
Через несколько минут Папа отступил в свой кабинет, и жаждущие с ним
поговорить целиком заполнили гостиную. В новой квартире было два крыла, и
между ними гостиная - как начинка в сэндвиче. В одном крыле находились две
спальни, ванная и кухня со столовой, в другом - комнаты отца и его
кабинет. К дальней стене кабинета примыкала еще одна, меньшая квартирка.
Со временем там предполагалось устроить комнату ожидания или приемную для
посетителей, но она была еще не готова.
Некоторое время я наблюдала за публикой, потом протолкалась сквозь
толпу и ушла в спальню. Оттуда я позвонила Мэри Карпантье.
- Хелло, Миа, - сказала она. - Посмотришь на тебя по видику, и
кажется, что ты еще дома.
- А я и есть дома. Еще не переехала.
- О, - произнесла Мэри, и лицо у нее вытянулось. Должно быть, она
настроилась на звонок с большого расстояния.
- Ха, - сказала я, - не волнуйся. Шутка! Я переехала.
От этих слов лицо Мэри снова просветлело, и мы немного поболтали. Я
рассказала ей о назойливых людях, захвативших нашу гостиную, и мы как
сумасшедшие смеялись над воображаемыми поручениями, которые мы им
придумывали. И еще мы вновь поклялись, что будем верными подругами на веки
вечные.
Поговорив с Мэри, я вышла в холл - и вдруг увидела выходящего из моей
спальни грузного мужчину. Я точно знала, что раньше с ним не встречалась
никогда.
- Что вы тут делаете? - спросила я.
Прежде чем ответить, он на мгновение сунул голову в соседнюю комнату.
- Любопытствую, - сказал он. - Как и ты.
- Я не любопытствую, - возразила я спокойно. - Я здесь живу.
Он понял, какую совершил ошибку, ничего не ответил, покраснел и
поспешно шмыгнул мимо. И с тех пор так бывало частенько.
Но вернемся в класс.
Пристально глядя мне в лицо, Джимми Дентремонт спросил:
- А что у тебя с глазом?
Я вообще не считаю нужным отвечать на наводящие вопросы. Но даже без
того у меня не было ни малейшего намерения рассказывать первому встречному
мальчишке, `что у меня с глазом`.
- Тебе сколько лет? - спросила я ровным голосом.
- Зачем тебе?
- Если ты и в самом деле такой маленький, каким кажешься, то не
пристало тебе ни о чем меня спрашивать. Детям полагается вести себя так,
чтобы их видели, но не слышали.
- Да ну, - сказал Джимми, - я постарше тебя. У меня день рождения 8
ноября 2185 года.
Если он не врал, значит, он действительно был меня старше на три
недели.
- Откуда ты знаешь, сколько мне лет? - спросила я.
- Поинтересовался, когда узнал, что вы сюда приезжаете, - откровенно
признался он.
Теперь вам понятно, что я имею в виду? Все глазеют и подсматривают.
Прозвенел звонок на второй урок.
- Это Первый Класс? - спросила я.
- Не знаю, - ответил Джимми Дентремонт. - Об этом не говорят.
Это я сама знала. Логика у взрослых проста: дети не должны
чувствовать себя неловко или, наоборот, чересчур зазнаваться в зависимости
от того, в каком классе они учатся. Хотя, проделав однажды элементарное
сравнение табелей, каждый отлично знает, какого уровня его класс.
Просто Джимми Дентремонт был упрямым мальчишкой. Пока что мы лишь

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован