21 декабря 2001
104

ОДЕРЖИМЫЙ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Владимир Санин.
Одержимый.

Оверкиль, товарищи, это опрокидывание судна вверх килем, отчего они быстро
и неизбежно гибнет вмести с экипажем.

(Из выступления капитана Чернышева)


Соболезнование ЦК КПСС и СОВЕТА МИНИСТРОВ СССР
В результате жестокого шторма, сопровождавшегося морозами до
21 градуса и интенсивным обледенением, 19 января с. г. погибли
находившиеся на промысле в Беринговом море средние рыболовные
траулеры `Бокситогорск`, `Севск`, `Себеж` и `Нахичевань`.
Центральный Комитет КПСС и Совет Министров СССР выражают
глубокое соболезнование семьям погибших на своем посту моряков
советского рыбопромыслового флота.
`ПРАВДА`,
11 февраля 1965 г.
ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С КАПИТАНОМ ЧЕРНЫШЕВЫМ

Теперь, когда экспедиция закончилась и волнения, ею вызванные, поулеглись,
пришло самое время объективно и по возможности подробно рассказать об этой
истории: она обросла слишком многими наслоениями, и человеку, слышавшему ее
из разных уст, весьма трудно понять, что же произошло на самом деле. Одни в
запальчивости говорят, что Чернышева нужно судить, другие требуют его
наградить, третьи берут сторону Корсакова, четвертые... Словом, сколько
людей, столько мнений!

Взяв на себя смелость рассказать о происшедших событиях, я исхожу из
следующего. Во-первых, на `Семене Дежневе` я был от первого до последнего
дня, причем не как член экспедиции, а как прикомандированный: немаловажное
в данном случае преимущество, ибо ни в спорах, ни в принятии решений не
участвовал и посему могу с большими, чем кто-либо, основаниями претендовать
на роль летописца. Во-вторых, профессия приучила меня с чрезвычайной
осторожностью прислушиваться к чужим мнениям и не принимать их на веру, а
всегда стараться выслушать другую сторону: в легковерной молодости я не раз
ошибался и захлебывался восторгом там, где следовало, по меньшей мере,
проявить сдержанность. Поэтому, работая над очерками, я стремлюсь не
попадать под влияние даже собственных симпатий и антипатий, обязываю себя к
беспристрастному изложению событий. Ну а получается это или нет - вопрос
другой.

Несколько слов о себе. Зовут меня Павел Георгиевич Крюков, мне тридцать
семь лет, и по профессии я журналист. Работаю в редакции областной газеты
разъездным корреспондентом, издал книгу очерков о своих земляках,
знаменитых и безвестных. Меня считают неудачником (за пятнадцать лет работы
ни заметных отличий, ни большой прессы не получал, по службе не
продвинулся, жена ушла к другому, мебель в квартире обшарпанная и прочее),
но сам к себе я отношусь более снисходительно: бродячая жизнь мне по душе -
Дальний Восток изъездил вдоль и поперек и повидал кое-что, на мебель мне
плевать, а Инна обязательно должна была уйти (не женись на красавице, если
сам рылом не вышел!), поскольку каждый вечер весь город любовался ею по
телевизору и письма к ней таскали мешками. Не буду лукавить: к успеху я
вовсе не равнодушен и в минуты расслабления думаю о том, что достоин лучшей
у части; как и любой мой коллега, я мечтаю набрести на своего `настоящего
человека` и поймать на перо неповторимое мгновение, но самое интересное,
как давно доказано, происходит до нас или после нас; впрочем, бродить по
свету я еще не устал, так что надежды не теряю.

Итак, с чего начать?

Будь я кинематографист, начал бы свою картину с такого эффектного кадра:
ураган, бушующее море, волны высотой с двухэтажный дом, и вдали виднеется
что-то похожее на айсберг. Крупный план: это вовсе не айсберг, а сплошь
закованный в лед, от клотика до ватерлинии, крохотный кораблям, неведомо
каким чудом удерживающийся на плаву. Или: на воду спускается шлюпка, в ней
рулевой матрос и человек с низко склоненной головой. Лица этих людей не
видны, но зритель догадывается, что происходит нечто необычное,
драматическое...

Кинематографиста, однако, из меня не получилось (два сценария были
зарублены на телевидении), а раз так, лучше всего отказаться от эффектов и
начать последовательно излагать события.

На борту `Семена Дежнева` я оказался потому, что у моего битого, дряхлого и
склеротичного `Запорожца` долго не заводился двигатель. Его величество
Случай! Я по натуре фаталист и к случаю отношусь с огромным уважением: по
моему глубочайшему убеждению, именно случай, а не достоинства или
недостатки человека играют в его судьбе решающую роль. Случай - это порыв
ветра, который подхватывает щепку и либо возносит ее ввысь, либо сбрасывает
в пропасть, это... На данную тему я могу философствовать часами. Если
спорно, останемся, как говорится, при своих.

Итак, двигатель не заводился, и на утреннюю планерку я опоздал на десять
минут. У нашего главного редактора, человека, в общем, справедливого и без
предубеждений, имеется слабость: опоздание на планерку он воспринимает как
личное оскорбление и разгильдяя наказывает не каким-нибудь пустяковым
взысканием, а куда более изощренно - поручает готовить самый неприятный
материал. Таковым на сегодня и оказался очерк о капитане Чернышеве: двести
строк по случаю победы в соревновании за второй квартал.

О Чернышеве я был наслышан предостаточно. До сих пор судьба нас не
сталкивала, за что я не предъявлял ей никаких претензий. Мои товарищи,
которым доводилось иметь с ним дело, говорили, что если и есть на свете
более тяжелый характер, то он им не попадался. Рассказывали, ему ничего не
стоит и даже доставляет удовольствие вселять страх и трепет в подчиненных,
поднимать на смех уважаемых капитанов и доводить до белого каления каждого,
кто имеет несчастье в нем нуждаться.

- На редкость неприятная личность, - посочувствовал Гриша Саутин, который
когда-то брал у Чернышева интервью. - Льет дождь, а он вытащил меня на
корму и молол дикую чепуху, пока я не промок как собака. Не поздравлять, а
фельетон бы о нем писать! Послушай, ты когда-то жаловался на радикулит, я
бы на твоем месте взял больничный.

Я вышел на улицу и пнул сжавшийся в комок `Запорожец`. Черт бы побрал эту
развалину!

Рассудив, что лучше других о Чернышеве могут рассказать его коллеги, я стал
наносить визиты тем, с кем был знаком лично. Узнав о цели моего визита,
капитан Астахов прямо, что называется в лоб, спросил:

- Прославлять будешь?

Я заверил его, что успехи успехами, но в очерке я собираюсь писать правду и
только правду.

- Тогда другое дело, - смягчился Астахов. - Вытащи хромого черта на божий
свет и покажи голенького, со всем его нахальством. Ты не подумай, что я
предвзято, он мне дороги не переступал. Я даже, если хочешь, отношусь к
нему хорошо. Ну, грубиян, нахал - этого у него не отнимешь, зато моряк он
не из последних. Скажем так, средний, из второго десятка.

- Рыбу он вроде ловит неплохо, - заметил я.

- Везуч! Феноменально везуч! Ты с Чупиковым поговори, он его с детского
сада знает - их горшки рядом стояли.

Капитан Чупиков, уравновешенный и интеллигентный человек, при упоминании
фамилии Чернышева слегка побагровел.

- Да, мы действительно знакомы с детства, но я не считаю это большой
удачей. Чернышев... как бы получше выразиться... человек весьма
эксцентричный, никогда не знаешь, в какую сторону его развернет в следующую
минуту. Пообщаетесь с ним - поймете. Бешено честолюбив, ради успеха готов
на все, через лучшего друга перешагнет. К тому же циник и хам. Вот вам
образцы самых изысканных комплиментов, которыми он удостаивает своих
товарищей по работе: `Хоть глаза и бараньи, а не так уж безнадежно глуп`.
Или: `Хороший моряк, я, пожалуй, взял бы его третьим помощником` - это,
между прочим, об Астахове, капитане с двадцатилетним стажем!

- Да-а... Сам-то Чернышев - моряк приличный?

- Моряк - это совокупность многих качеств. А человек, который может в глаза
обозвать своего коллегу... э-э... бараном с куриными мозгами, такой
человек...

Чувствуя, что мой собеседник разволновался, я свернул разговор и пошел к
отставному капитану Ермишину, который на старости лет сам пописывал в
газетах и был для местных газетчиков неиссякаемым источником всякой морской
информации.

- Все верно, - подтвердил Ермишин, - трудная личность, чуть что - втыкает
шило в одно место. Многие его не любят...

- Чупиков, например, - выжидательно подсказал я.

- Ну, с Чупиковым все понятно, в молодости Алексей Машу из-под венца у него
увел. Неужто не слышал? Большой скандал был. Но вот что я тебе скажу:
поменьше ты их спрашивай, такого тебе наговорят! Рыбу он лучше их ловит -
вот и все дела. У меня, прошлое дело, был нюх на рыбу, но у Алексея - мое
почтение. Целая флотилия по морю пустая шастает, а он забьется куда-нибудь
под рифы, куда другой и подойти боится, и таскает один трал за другим. Ему
самому уже за сорок, а не стесняется прийти, спросить совета у старика -
тоже характеризует, верно? Обложить, облаять, конечно, может, недостатков у
кого не бывает, среди нашего брата рыбака святых не водилось, разве что
Николай-угодник.

Приободренный, я тут же позвонил Чернышеву и представился.

- Валяй, - прозвучал в трубке скрипучий голос, - я дома.

- Ты его не бойся, - напутствовал меня Ермишин, - не съест. Пропускай, если
что не нравится, мимо ушей и не пяль глаза на Машу, он этого не любит, а
при случае может и врезать. Ну, бывай, потом доложишь.

Чернышев жил в доме напротив.

- Входи, борзописец, - вполне дружелюбно предложил он. - Надень тапочки, я
паркет надраил.

- Мы сразу переходим на `ты`? - поинтересовался я, разуваясь.

- А чего церемониться, и ты не Толстой, и я не министр. Маша, знакомься,
тот самый газетный деятель, что из меня героя хочет делать.

Слегка располневшая, но очень миловидная особа лет тридцати церемонно
протянула мне теплую руку. Глаза у Чернышевой были влажные и влекущие,
полные губы чуть тронула улыбка - тоже влекущая, так называемая загадочная
улыбка, что-то на первый взгляд обещающая, а что - один черт знает. Позабыв
про совет Ермишина, я несколько дольше, чем следовало, `пялил глаза` и был
немедленно поставлен на место.

- Ты к моей жене пришел или ко мне? - буркнул Чернышев. - Смотри, друг
ситный, не вздумай брать у Маши интервью, когда я уйду в море.

- А когда вы уходите? - исключительно глупо спросил я. - Я к тому, что...

Чернышевы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

- Понятно, - прервал Чернышев. - Маша, заноси в свой реестр еще одного леща
и ступай... Что, хороша у меня жена?

- Хороша, - согласился я, опять же с несколько большим энтузиазмом, чем
следовало. - А что, много этих... лещей в реестре?

- Штук десять наберется, - беззаботно ответил Чернышев, вводя меня в
комнату, служившую, видимо, кабинетом и гостиной, и с грохотом пододвигая
кресла к журнальному столику. - Тебя Павлом зовут? Садись, Паша, и
спрашивай, что надо.

Пожалуй, самое время дать его портрет. Представьте себе человека чуть выше
среднего роста, очень худого, но ширококостного, с туго обтянутым дубленой
кожей лицом, на котором весьма приметны высокий лоб - за счет отступившей
полуседой шевелюры, серые с льдинкой глаза, ястребиный нос и мощный
подбородок; руки сильные и узловатые, с ревматическими утолщениями на
пальцах, а походка энергичная, несмотря на легкую хромоту.

- Садись же, - повторил Чернышев и сам удобно погрузился в кресло. - Твое,
как вы говорите, творчество мне знакомо, читал твою книжку про знатных
земляков.

Я польщено склонил голову.

- Плохая книжка, - продолжил Чернышев. - Плаваешь на поверхности, не
человека описываешь, а как он план выполняет, И опять же умиляешься на
каждой странице: смотрите, какие они у меня все хорошие! Блестят твои
земляки, как хромированные. А ведь книга немалые деньги, полтинник стоит.
Купишь такую, полистаешь и расстраиваешься: лучше бы мне дали по морде!

Я вытащил кошелек, отсчитал пятьдесят копеек.

- Что ж, это справедливо! - Чернышев взял деньги и сунул в карман пижамы. -
Будем считать, познакомились, приступим к делу.

Со стыдом припоминаю, что впервые в своей журналистской практике я
растерялся. До сих пор люди, о которых я собирался писать, вели себя
совершенно по-иному: одни со сдержанным достоинством, другие чрезмерно
предупредительно, третьи не скрывали радости, что их имя появится в газете,
- простительная человеческая слабость; но впервые человек, которого я
интервьюировал, лез вон из кожи, чтобы произвести самое неблагоприятное
впечатление.

- Мне поручено, - я, сделав акцент на последнем слове и ледяным тоном
повторил, - поручено написать о вашем последнем рейсе. Какие обстоятельства
предопределили успешное выполнение плана добычи рыбы?

- Молодец, - похвалил Чернышев. - Берешь быка за рога. Записывай: первое -
дружба, второе - взаимопомощь, третье - энтузиазм и трудовой подъем. Все
или еще чего добавить?

- Пожалуй, достаточно. - Я встал и сунул блокнот в карман. - Был счастлив
познакомиться, всего хорошего.

- Ладно, хватит валять дурака! - Чернышев довольно бесцеремонно толкнул
меня обратно в кресло. - Маша! - неожиданно рявкнул он так, что я
вздрогнул. - Кофе корреспонденту! Книга твоя, конечно, не высший сорт, но
про капитана Прожогина ты написал совсем не худо, хотя и со слезой: он у
тебя добряк и размазня, а на самом деде Демьяныч держал команду в великом
страхе, молоток был капитан и знатный ерник. Бери назад свою полтину и не
дуйся. Агентура донесла, ты обо мне наводил справки, а я о тебе. Старик
Ермишин заверяет, что с тобой дело иметь можно, а я его уважаю за ум и
трезвость. Давай договоримся: когда пойду на корм рыбам, сочинишь про меня
некролог, можешь хоть в стихах, а сейчас мне от тебя нужно другое.

- Но редакционное задание...

Чернышев досадливо поморщился.

- Если так уж надо, напиши, что отличились старпом Лыков, тралмастер Птаха,
матросы Воротилин и Дуганов. Придумай что-нибудь и разведи водой, ваш брат
это умеет. А дело вот какое. Про нашу зимнюю историю в Беринговом море
хорошо знаешь? Про гибель судов от обледенения?

Я неуверенно кивнул. Ну и собеседник! Прав Чупиков - не угадаешь, в какую
сторону развернет Чернышева через минуту.

- Ни хрена ты не знаешь, - бросил Чернышев и достал из портфеля сколотые
скрепкой бумаги. - Здесь мои заметки на эту тему, не сейчас, дома прочтешь,
только пока ни гугу, на меня и так всех собак вешают. Вот если ты мне с
этим делом поможешь... Завтра с утра в управлении рыболовства важное
совещание, приходи с блокнотом. Очень нужно, чтоб газета поддержала, шуму
там будет много, зимний промысел на носу, а кое-кто рассуждает по-бараньи...

Приоткрыв ногой дверь, да так, что распахнулись полы короткого халата, с
подносом в руках вошла Маша.

- Застегнись, бесстыжая, - перехватив мой взгляд, буркнул Чернышев. -
Корреспондента из строя выводишь.

- А пусть они не смотрят, куда не надо, - дерзко ответила жена, небрежно
запахнув халат. - Ешьте, пейте, дорогой гость.

- Всыплю я тебе когда-нибудь, - со вздохом пригрозил Чернышев, провожая
жену взглядом, отнюдь не свидетельствующим о том, что эта угроза будет
приведена в исполнение. - Я так скажу, Паша: все они бесовки, и нет на них
никакой управы. Сам-то женат?

- Был когда-то.

- Свободный охотник, - неодобрительно констатировал Чернышев. - Знаю я
вашего брата, так и вынюхиваете, где что плохо лежит. Я бы всех таких гуляк
собрал в одну кучу и в принудительном порядке переженил на самых злющих
бабах, чтоб вы, собаки, еле ноги таскали. Маша!

- Черт побери, вы меня заикой сделаете! - возмутился я.

Маша просунула в дверь голову.

- Минуты без меня прожить не может, - пожаловалась она. - Истоскуется, пока
плавает, и ходит за мной, как малое дитя. Ну, чего?

- Попридержи язык! Где сахар?

- Возьмешь в буфете. - Маша захлопнула дверь.

- Я же тебе говорил, что они бесовки. - Чернышев развел руками. - А с
другой стороны, разве без ихней сестры проживешь?

Я сочувственно изогнул брови, подтверждая сию истину. Мне стало весело. По
всей видимости, `бесовка` явно не из тех, кто позволяет собой помыкать, я
вряд ли Чернышев дома капитанствует. Не по-христиански, но я почувствовал
глубокое удовлетворение от этой мысли. И тут же окончательно в ней
утвердился. В прихожей послышались детские голоса, и в комнату, размахивая
портфелями, одна за другой влетели три девочки-погодки, лет от десяти до
двенадцати.

- Папа, ты обещал в кино!

- Немедленно одевайся!

- Ну, па-па!

Чернышев попытался принять строгий вид, но расплылся и не скрипучим, а на
удивление домашним голосом призвал дочек к порядку, все-таки дома гость, а
они такие шумные и невоспитанные. Прежде всего дети должны доложить, как
прошли уроки, ведь они знают, что папу беспокоят контрольные, а Танюшу
могли вызвать по географии. Он стал так умилен и благообразен, что я только
диву давался: неужели этот отменнейший семьянин и есть тот самый `хромой
черт`, одна язвительная ухмылка которого приводит в неистовство окружающих?
В эту минуту Чернышев разительно напоминал старого, уставшего от лая
цепного пса, который выполз из конуры и, урча от удовольствия, позволяет
ползать по себе хозяйским детям.

- Дамское общество, - проворчал Чернышев, пытаясь угадать понимание на моем
лице. - Слово есть слово, ничего не поделаешь. Завтра увидимся, будь здоров.

В самом неопределенном настроении я пришел домой, уселся за стол и со
скукой начал листать отпечатанную на машинке копию то ли варианта статьи,
то ли наброска доклада с многочисленными вставками от руки, вкривь и вкось
разбросанными на полях.

Но вскоре мое внимание обострилось.

ИЗ ЗАМЕТОК ЧЕРНЫШЕВА

Когда советские и японские рыболовные суда стали переходить от сезонного к
круглогодичному промыслу, они еще задолго до событий в Беринговом море
встретились с чрезвычайно тяжелыми гидрометеорологическими условиями.

Речь пойдет об обледенении судов, когда в результате действия стихийных сил
на открытых конструкциях образуются большие массы льда. В наиболее тяжелых
случаях потеря остойчивости может наступить мгновенно: достаточно удара
волны или порыва ветра, чтобы судно опрокинулось вверх килем.

Поскольку в данной ситуации экипаж гибнет, не успевая подать сигнал
бедствия, подробности подобных катастроф обычно остаются невыясненными.

(Вставка от руки: `У японцев, по их данным, за период с осени 1957 года по
весну 1961 года оверкиль от обледенения - 44 судна, погибло 427 моряков`.)

Некоторые сведения о судах, не вернувшихся на свои базы.

Группа японских рыболовных траулеров закончила промысел у западного берега
о. Сахалин и возвращалась в порт Вакканай. Все суда были на связи. В это
время над проливом Лаперуза проходил циклон, обусловивший на пути
следования судов северо-восточный ветер 15 м/с. Температура воздуха
понизилась да минус 15 градусов, высота волны достигла 5 метров. На
подходах к порту Вакканай траулер `Такарахи Мару └ 15` перестал выходить на
связь. Как выяснилось позже, все суда группы подверглись сильнейшему
обледенению и производили непрерывную околку льда. На следующий день в море
была обнаружена резиновая надувная лодка с тремя умершими от переохлаждения
членами экипажа `Такарахи Мару └ 15`. Остальные 12 человек экипажа вместе с
судном пропали без вести.

В другой раз флотилия из восьми японских траулеров оказалась в тыловой
части сильного циклона. Ветер был северо-восточный 20 м/с, высота волны 5
метров, температура воздуха минус 16 градусов. С борта судна `Тенью Мару └
31` в отдел Морской охраны порта Вакканай поступила радиограмма: `Сильное
обледенение, опасный крен, вернуться в нормальное состояние не можем,
просим помочь`. После этого связь оборвалась - судно пропало без вести.

В аналогичной ситуации капитан `Майсин Мару └ 6` передал срочное сообщение:
`Но могу двигаться прошу помочь`, - затем последовал сигнал SОS, и это
оказалось последним известием о судьбе траулера.

Одновременно траулер `Кацун Мару └ 1`, окончив промысел, направился в порт
Кусиро и внезапно подвергся интенсивному обледенению. Во время околки льда
два члена экипажа были смыты за борт неожиданно налетевшей волной. Больше
сообщений с траулера не поступало. Есть все основания полагать, что он
потерял остойчивость и опрокинулся.

(Вставка на полях: `Сам по себе выход судна в море представляет известный
риск, а освоение новых районов промысла в осенне-зимний период - повышенный
риск, так как мореплаватели здесь решают задачу со многими неизвестными:
жестокие, еще не изученные условия плавания, особенно для малых судов,
обледенение, с которым пока что непонятно, как бороться, и прочее`.)

Наш домашний пример.

У восточного берега Камчатки в районе острова Уташуд находились шесть
средних рыболовных траулеров: (СРТ) `Кавран`, `Семипалатинск`, `Баранович`,
`Алушта`, `Карага`, `Кит` и рыболовный сейнер `Пильво`. Ураган застиг их в
5-7 милях от берега. Ветер работал с материка, развив высокую волну, суда
подверглись очень сильному обмерзанию. Далее привожу по памяти рассказ
капитана `Каврана` Бориса Федоровича Баулина:

`20 февраля шли из Петропавловска в район промысла. В 22 часа ветер от
северо-запада усилился до 11-12 баллов, температура воздуха понизилась до
минус 20 градусов. Изменив курс на 270-280 градусов в берег, поднял команду
на околку льда согласно судовому расписанию. В 14 часов ветер усилился до
ураганной силы. Команда в две смены непрерывно скалывала и выбрасывала лед
за борт. Слой льда на лобовой переборке надстройки достигал около 80
сантиметров, ванты и мачта в верхней части срослись в сплошную глыбу льда.
Брашпиль, носовая тамбучина и траловая дуга представляли ледяную гору.
Судно перестало слушаться руля, развернуло лагом к волне и повалило на
борт. Образовался крен около 60 градусов. Правое крыло мостика уходило в
воду. Положение стало критическим. Дал самый полный аварийный ход, положив
руль лево на борт. При таком крене на палубе находиться было невозможно,
команда ушла в укрытие, судно лежало на борту, не слушаясь руля, тогда
переложил руль право на борт, чтобы развернуться под ветер. Судно стало
набирать скорость и, описав циркуляцию, снова вышло на ветер, крен
выровнялся. Приступили к околке льда. Главная судовая антенна под тяжестью
намерзшего льда оборвалась. В 00 часов ветер начал стихать, в 04 часа
подошли под берег, вошли в молодой лед и произвели околку`.

В таком же положении оказались и остальные суда. Даже тогда, когда ураган
получил развитие, они до последней возможности вели борьбу со льдом и
успели войти в укрытие.

(Вставка на полях; `Обратить внимание: все суда были малотоннажные и
низкобортные! Очень важно!`)

(Еще одна вставка: `Доказано, что на палубе танкеров лед не намерзает, так
как она непрерывно подвергается обмыву морской водой. На танкерах обмерзают
лишь верхние конструкции, и если с них своевременно скалывать лед, бороться
за остойчивость танкера куда легче`.)

Танкеры и сухогрузы, как правило, крупнотоннажные, а средние рыболовные
траулеры маленькие, поэтому именно для них обледенение представляет
наибольшую опасность. А ведь именно они - основной рыбодобывающий флот,
ныне работающий круглый год почти во всех районах Мирового океана.

Еще важный случай.

В январе 1964 года СРТ `Норильск` вел промысел сельди в Беринговом море.
Проходивший над районом глубокий циклон вызвал усиление ветра северных
направлений до 10-11 баллов с понижением температуры воздуха до минус 25
градусов. По рассказам членов экипажа, вырисовывается такая картина:

`После каждого каскада брызг на судовых конструкциях оставалась тонкая
корочка льда, толщина которой увеличивалась на глазах. Судно
перекрашивалось в бело-снежный цвет, быстро обрастало льдом и, наконец,
превратилось в бесформенный айсберг. Около суток экипаж, непрерывно
сменяясь, вел борьбу со льдом. Несмотря на околку, нарастание льда было
настолько интенсивным, что ванты и мачты, брашпиль, вьюшки и тамбучина
превратились в глыбу льда, штормовые портики и шпигаты замерзли, траловая
лебедка сравнялась с надстройкой. Судно начало крениться, и, когда подошел
рефрижератор `Невельской`, траулер имел креп за 40 градусов. Команда
`Норильска` обессилела, руки у людей были обморожены и распухли, так что
экипаж не способен был даже завести штормовые концы. Тогда капитан
`Невельского` объявил аврал и направил на `Норильск` своих людей для
швартовки и оказания медицинской помощи обмороженным членам экипажа. (Тут
же замечание на полях: `Далее - чрезвычайно важно!`) Для спрямления
траулера закрепили концы за мачты, то есть с помощью лебедок выправили крен.

Перехожу к трагическому дню 19 января 1965 года...

ЧЕРНЫШЕВ ВЗРЫВАЕТ БОМБУ

Всю ночь я метался и в пять утра так врезал ногой по стене, что взвыл от
боли и проснулся окончательно. Снилась мне всякие кошмары: волны высотой с
телебашню, Чернышев, который гонялся за мной с шилом в руке, Маша, которая
почему-то оказалась главным редактором и мужским голосом требовала, чтобы я
отныне приходил на работу в коротком халате, и прочая чертовщина. Все это я
коротко изложил Монаху, выражавшему крайнее недовольство тем, что его
разбудили в такую рань. В знак протеста он демонстративно зевнул и фыркнул,
но стоило мне пойти на кухню, как он тут же превратился в подхалима и на
всякий случай последовал за мной: а вдруг что-нибудь обломится?

Когда пять лет назад мы с Инной полюбовно разделили нажитое имущество, мне
достались пишущая машинка и Монах, которого я подобрал в подъезде слепым
котенком. С тех пор он вырос в дюжего, мохнатого кота, с ног до головы
покрытого боевыми шрамами и обожаемого окрестными кошками, из которых он в
ходе нескончаемых сражений с конкурентами сколотил свой гарем. Уходя в
редакцию, я выпускаю Монаха на промысел, и он целыми днями наводит порядок
в прилегающих дворах, на крышах и чердаках. Найти Монаха - дело несложное,
поскольку его передвижения по местности сопровождаются улюлюканьем и
проклятиями. На счету Монаха множество подвигов, но высшим своим
достижением он считает обольщение сиамской кошки - труднейшее и полное
романтики предприятие, с блеском осуществленное Монахом в кроне векового
дуба, растущего в нашем дворе. Хотя та кошка принесла здоровое, полное
неуемной энергия разноцветное потомство, ее хозяйка, соседка из квартиры
напротив, при каждой встрече желает Монаху скорой кончины под колесами
грузовика и похорон на свалке. Монах, однако, игнорирует намеки, ставящие
под сомнение его доброе имя, и отличнейшим образом здравствует: пылкий в
любви, он чрезвычайно осмотрителен в обыденной жизни и счастливо избегает
опасностей, на каждом шагу подкарауливающих беззащитное домашнее животное.

Пока я готовил кофе, Монах расправлялся с рыбешкой и слушал мои соображения
по поводу сна. В дневное время я обычно советуюсь с Гришей Саутиным, ночью
же мой главный собеседник - Монах; с ним я обсуждаю наиболее щекотливые
вопросы, и, должен заметить: еще ни разу он не дал мне плохого совета.

У меня вдруг возникло ощущение, что сегодня со мной произойдет нечто очень
важное. Психоанализом я никогда всерьез не занимался - так, скользил по
верхушкам, но к сему таинственному предмету отношусь со свойственным
дилетанту суеверным уважением. В данном случае, однако, установить
причинную связь было несложно. Первое звено - общение с Чернышевым, второе
- чтение его записок, разволновавших меня не только описанием морских
катастроф, но и тем, что некоторых ребят с опрокинувшихся судов я знал и
теперь был потрясен обстоятельствами их гибели; третье - через несколько
часов начнется совещание в управлении рыболовства.

Не буду врать про внутренние голоса и тому подобную мистику, но после чашки
кофе я уже был совершенно уверен, что эти три звена составляют одну цепь и
каким-то образом я буду к ней прикован. Я еще представления не имел, как
будут дальше развиваться события, но доподлинно знал, что меня ждет что-то
из ряда вон выходящее и что без Чернышева здесь не обойдется. А между тем в
его заметках не было ни слова об экспедиции! Раньше говорили -
предчувствие, теперь - подсознание, но суть от этого не меняется: нечто
скрыто в нашей психике такое, что разумом объяснить невозможно и что
когда-то приводило на костер несчастных ясновидцев и колдунов.

Впрочем, кое-какую пищу моим предчувствиям подбросил старик Ермишин.
Вечером, когда я докладывал ему о встрече с Чернышевым, он посмеялся и,
довольный, промычал в трубку: `Погоди, завтра на совещании еще не то
будет!` А на мои расспросы Андреевич туманно ответил: `Ты пойди, пойди
туда, не на двести, а на все пятьсот строк материалу наскребешь`.

Я вообще не люблю ходить на совещания, так как убедился в том, что обычно
все самое важное решается наверху, но сегодня смотрел на часы с нетерпением
влюбленного студента. Я так суетился, что в конце концов вызвал у Монаха
законное подозрение.

- Что-то у тебя глаза блестят... Всю ночь лягался и сбрасывал меня на пол,
галстук новый надел. Уж не для Марии ли Чернышевой?

- Вот еще, - возмутился я. - Тоже мне Софи Лорен.

Мой ответ Монаха не удовлетворил.

- Представляю, как она вчера перед тобой вертелась, - мяукнул он. - Учти,
про ее гастроли весь город знает.

- Брехня, - я деланно зевнул. - Бабьи наговоры.

- И брюки нагладил, - с растущим подозрением установил Монах.

- Уши вымыл, - добавил я. - Нужен я ей очень...

- А она тебе? - ехидно закинул удочку Монах. - Знаем мы вашего брата,
свободного охотника, сами на стороне пробавляемся.

- Пошел вон, негодяй, - душевно сказал я. - Распутник, ворюга, а еще с
критикой лезет.

Обиженный Монах ушел не простившись. Полюбовавшись из окна свалкой, которую
он затеял на задворках рыбного магазина, я спустился, кое-как завел
`Запорожец` и вошел в конференц-зал управления за четверть часа до начала
совещания. Туда уже загодя пришло много народу: верный признак того, что
совещание обещает быть интересным.

- И пресса здесь? - приветствовал меня Чупиков. - Какими судьбами? Ага,
Чернышев пригласил, ясно... Значит, будет выступать, рвется в газету!

- Давать материал о себе он отказался, - возразил я.

- Вы, извините, наивны, ведь это тоже реклама: вот, мол, какой я скромный!
Он и рассчитывает, что вы напишете: `О себе Чернышев говорить не любит, но
охотно рассказывает о таких отличившихся на промысле людях, как старпом
Лыков, тралмастер Птаха, матрос Воротилин...`

- Именно эти фамилии он и назвал, - признался я.

- Еще бы, - торжествовал Чупиков, - опора, личная гвардия! Держу пари, что
он был с вами исключительно вежлив и предупредителен.

- Пари проиграете.

- Неужели нахамил? - У Чупикова радостно блеснули глаза.

- Ну не то что нахамил, а так... Но это не имеет значения, человек он
все-таки незаурядный.

- Очень может быть, - сухо проговорил Чупиков, сразу теряя ко мне интерес.
- Желаю успеха.

И отвернулся. Чего требовать от человека, у которого из-под венца увели
невесту!

Кивнув, прохромал мимо Чернышев, тонкие губы, искривились в усмешке - это
он раскланивался с Астаховым; многие поздравляли его с победой в
соревновании, и Чернышев благодарил все с той же довольно неприятной
усмешкой, ставящей под сомнение искренность поздравителей. Ему бы шляпу с
пером и шпагу - Мефистофель! Появился и Ермишин, которого капитаны
приветствовали с подчеркнутой почтительностью, старика здесь любили. Я
помахал ему рукой, и он сел рядом.

- Старею, - отдуваясь, проговорил он. - На третий этаж без лифта поднялся -
чуть главный двигатель не пошел вразнос.

- Курить надо бросать.

- Э, я свою плантацию давно выкурил, - вздохнул Ермишин, - пустую трубку
посасываю. Блокнотом запасся?

Я с заговорщическим видом приоткрыл портфель, где лежал магнитофон.

- С пятого ряда? - усомнился Ермишин. - Не возьмет.

- Микрофон мощный, шепот из-за дверей улавливает.

- Постой, так ты и меня записывал? - спохватился Ермишин. - Все словечки?

- Словечки размагничу, - пообещал я. - Не бескорыстно, конечно, за вечер
воспоминаний.

- Ах ты, сукин сын... Ладно, помолчим.

Председательствующий постучал по графину, совещание началось.

А примерно через два часа Чернышев обвинил в трусости двадцать девять
капитанов.


Вообще-то такое слово произнесено не было, но оно угадалось и вызвало
всеобщее возмущение.

Но сначала выступали другие. Гибель четырех траулеров была еще свежа в
памяти, и капитаны, сменяя друг друга на трибуне, высказывали самую
серьезную тревогу и сомнения: не слишком ли велика опасность обледенения
для низкобортных сейнеров и СРТ в открытом море? Капитаны были опытные, а
иные знаменитые, познавшие славу, их мнение много значило - и почти все они
говорили о том, что осваивать новые районы лова в штормовые зимние месяцы
дело хотя и на редкость перспективное, но чреватое опасными последствиями.
Обледенение судов вдруг предстало коварнейшим врагом, в повадках которого
еще следовало разобраться. И когда Сухотин, один из самых заслуженных
капиталов, прямо предложил на зимний промысел посылать лишь большие
морозильные траулеры, зал притих: что скажет начальство?

Ситуация была щекотливая: ведь все прекрасно понимали, что именно сейнеры и
СРТ `делают план`, дают основную часть добычи рыбы; понимали, что снять,
резко уменьшить план добычи - дело чрезвычайное и вряд ли министерство на
это пойдет, но ведь и опасность обледенения - дело чрезвычайное. Словом,
все притихли - предложение прозвучало, и на него следовало дать ответ.

Вот тогда-то Чернышев и взорвал свою бомбу.

Когда он попросил слова, зал оживился: на собраниях любят ораторов с
`изюминкой`, а этого добра у Чернышева, как я уже успел понять, было
навалом. `Включай свою механику. - Ермишин толкнул меня локтем в бок. -
Валяй, Алексей!`

Чернышев пошел к трибуне, взгромоздился на нее и дружелюбно рявкнул:

- Что, здорово перепугались, ребята?

Далее выступление Чернышева и реплики привожу по расшифрованной
магнитофонной записи.

Возгласы: `Выбирай слова! `, `Внимание, весь вечер на ковре Чернышев!`,
`Тише!`

ЧЕРНЫШЕВ. Хорошо, слова буду выбирать тщательнейшим образом, чтобы, упаси
бог, никого не обидеть - ни одного из присутствующих здесь паникеров. (Гул
в зале.) Так вот, зная большинство из вас добрых двадцать лет, я был
поражен, услышав такую баранью чушь!

Снова гул в зале. Председательствующий стучит по графину: `Товарищ
Чернышев, держите себя в рамках!`

ЧЕРНЫШЕВ. Слушаю и повинуюсь! (Отвешивает председательствующему низкий и
совершенно неуместный поклон, что вызывает в зале смешки.) Итак, что мы
имеем? Мы имеем, товарищи, замешательство, переходящее в панику. Да, мы
начали осваивать новые районы лова зимой и потеряли хороших ребят - вечная
им слава и память. Не буду повторять того, что вы по этому поводу говорили,
- у самого душа болит. Скажу только, что главная причина гибели траулеров -
беспечность, с какой мы до сих пор относились к обледенению. Привыкли зимой
ловить у берегов, чуть что - в бухту, вот и укрепилось в сознании:
`Подумаешь, не видали мы льда, шапками собьем!` А вышли на скорлупках в
зимнее море, столкнулись с настоящим, а не игрушечным обледенением и вместо
того, чтобы спокойно разобраться, в панике закричали: `Прекратить! Назад, к
берегу, где наши предки ловили! Пусть на промысел выходят дяди на больших
кораблях!`

Возглас: `Ты не обзывай, ты конкретно!`

ЧЕРНЫШЕВ. Конкретно говорю о тебе, Сухотин, предложение твое. Ты знаешь,
как я тебя люблю и уважаю...

Возглас Сухотина: `Расскажи своей бабушке!`

ЧЕРНЫШЕВ, Обязательно, непременно навещу в раю старушку, как только
высвобожу свободную минутку. Знаю, сам видел, как ты чуть не перевернулся в
то утро, а почему? А потому, что опомнился и стал окалываться, когда оброс
льдом, как бродяга пушниной! Кто тебе мешал начать избавляться ото льда на
несколько часов раньше? И ты, Полушкин, очень умно возвестил с трибуны: `В
условиях интенсивного обледенения средний рыболовный траулер особенно
быстро теряет остойчивость`. Правильно, если капитан этого СРТ - баран. Не
вскакивай, я не тебя имею в виду, это я иносказательно и с любовью. Да, ты
чудом остался на плаву, а опять же почему? А потому, что пожалел механиков,
отец родной, и своевременно не набрал забортной воды в опустевшие топливные
танки. Еще бы, танки потом сутки чистить надо, разве можно перегружать
мотористов работой? И ты, Хомутинников, зря на стихию сваливаешь: ураган
ураганом, а почему не убрал с кормы трал и сотню бочек? Вот и обледенел,
как сукин сын, зарос льдом с головы до пяток.

Возглас Полушкина: `Ты о себе скажи!`

ЧЕРНЫШЕВ. Поставь, ящик пива - хоть всю ночь буду про себя рассказывать.
Ладно, без шуток. Как только получил штормовое предупреждение, снял
заглушки штормовых портиков и деревянные щиты зашивки фальшборта, орудия
лова и груз убрал в трюм. Подготовил инструмент для околки льда, трюма
задраил по-походному. Когда началось обледенение, команда работала
непрерывно, сменяясь каждые два часа. Окалывали лед прежде всего с вант,
мачт, надстроек и тамбучины. Благодаря открытым шторм-портикам вода
свободно сходила за борт, очищая палубу от ледяной каши и обломков, льда с
вертикальных конструкций. Ну и конечно, запрессовал все днищевые танки,
топливные и водяные, забортной водой, что уменьшило опасность потери
остойчивости. Так и выбрался... А вообще, если честно, за свою моряцкую
жизнь такого ледяного шторма не видывал... Но не будем все валить на
стихию, товарищи. Мы сто раз заседали, одурели от разборов - кто как себя
вел, а посему закругляюсь... Или нет, можно еще пять минут? Вот ты,
Сухотин, хорошо сказал, я даже записал за тобой: `Главная причина
трагических событий - одновременное действие неотвратимых сил: ураганный
ветер и чрезмерное волнение, низкие температуры воздуха и воды, снегопад,
парение моря и, как результат, сильнейшее обледенение`. Ничего не наврал?
Но послушайте, что сказал другой человек, который понимал в нашем деле
получше нас с вами, - академик Алексей Николаевич Крылов.

Возглас: `То теория, ближе к делу!`

ЧЕРНЫШЕВ. Ближе, товарищи, некуда, я эти слова наизусть выучил и вам
советую! Цитирую по памяти: `Часто истинная причина аварии лежит не в
действии непреодолимых и непредвиденных сил природы, не в неизбежных
случайностях на море, а в непонимании основных свойств и качеств корабля,
несоблюдении правил службы и самых простых мер предосторожности,
непонимании опасности, в которую корабль ставится, в небрежности,
неосторожности, отсутствии предосторожности`. Вот так. Из этой
замечательной мысли следует, что мы не смогли оценить всей сложности
обстановки, недостаточно знали о возможностях своих судов, о мерах, которые
необходимо принять для предотвращения аварийного состояния, - и поэтому
попали в обледенение, борьба с которым намного превышала физические
возможности экипажей судов. Констатирую факт: чего мы не знаем, того и
боимся, как первобытные дикари, к примеру, боялись грома. С обледенением
шутки плохи, но его можно и должно изучить, чтобы научиться его избегать
или, ежели влипнешь, знать, как с ним бороться. Необходимо к этому делу
подключить науку, организовать экспедицию и на судне типа СРТ сознательно
пойти на обледенение...

Возглас: `К медведю в берлогу? Вот сам и пошел бы!`

ЧЕРНЫШЕВ. Считай, Григоркин, что поймал на слове, поручат - пойду. Без
такой экспедиции не обойтись, иначе будем сослепу тыкаться носом в стенку и
на горьком опыте набираться ума. Я читал, что ученые в своих лабораториях
моделируют обледенение на макетах в бассейне, но нам с вами не в бассейн, а
в открытое море выходить за рыбой. Экспедицию я мыслю так: нужно
переоборудовать СРТ, пригласить ученых, экипаж набрать из одних только
добровольцев и выйти в зону интенсивного обледенения, скажем, в
северо-западную часть Японского моря, где наблюдается самая высокая
повторяемость опасного обледенения. Главное - понять, сколько льда может
набрать корабль, каков предел его остойчивости, как маневрировать в
условиях сильного обледенения и где она, критическая точка, за которой -
оверкиль.

Возглас: `Перевернешься вверх килем - точно узнаешь!`

ЧЕРНЫШЕВ. Мудрое замечание, Чупиков, недаром я с детства уважаю тебя за
светлый ум. А вот ты, судя по твоему выступлению, усвоил другое: что на
берегу зимой значительно безопасней, чем в открытом море. И те, кто с
одобрением твою баранью... - прошу прощения, товарищ председатель! - твою
дикую чушь слушали, тоже небось прикинули, что зиму лучше в своих городских
берлогах пересидеть. Были морские волки - стали морские зайцы.

Шум в зале.

ЧЕРНЫШЕВ. Прошу прощения, если кого обидел, я ведь насчет зайцев для юмора,
чтоб вместе с вами посмеяться над веселой шуткой. Только вот что скажу
сразу: раз начали, значит, будем ловить рыбу зимой. Будем, душа из нас вон!
А если кто до смерти перепугался, то на берегу тоже дел невпроворот, без

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован