20 декабря 2001
104

ОТКЛОНЕНИЕ ОТ НОРМЫ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Джон УИНДЕМ

ОТКЛОНЕНИЕ ОТ НОРМЫ




1

Еще в очень раннем детстве мне иногда снился Город. В этом не было
ничего странного, если бы не одно обстоятельство: сны эти стали посещать
меня задолго до того, как я узнал, что это, собственно, значит - Город.
Тем не менее, видения эти упрямо повторялись. Я видел ослепительное солнце
над голубым заливом, улицы, здания, набережную, огромные лодки у
пристани... Наяву мне никогда не доводилось видеть ни моря, ни лодок.
Дома во сне были совершенно не похожи на те, которые окружали меня в
жизни. Улицы тоже поражали необычностью: странные на вид экипажи двигались
сами по себе, без лошадей. Иногда в небе мелькали какие-то огромные
блестящие предметы, и почему-то я твердо знал, что это не птицы.
Обычно это удивительное место представало передо мной, залитое светом
- там был день. Но иногда - очень редко - там была ночь, и тогда какие-то
яркие огни освещали берег. Некоторые из них напоминали молнии,
пронизывающие небо.
Это было удивительное, ни на что не похожее зрелище. Однажды, когда я
был еще настолько мал, чтобы понять, что совершаю оплошность, я спросил
свою старшую сестру Мэри, где может находиться это необыкновенное место.
Выслушав меня, Мэри отрицательно мотнула головой и сказала, что
такого места нигде нет. Во всяком случае, в наше время. Быть может,
сказала она, мне снилось то, что было очень давно, много-много лет назад.
Сны вообще забавная штука, для них ведь нет никаких границ, и то, что я
видел, могло быть миром Древних - тем самым чудесным миром, в котором жили
Древние до того, как на них обрушилась _К_а_р_а_.
Объяснив мне все это, Мэри очень внимательно на меня посмотрела, и
лицо ее приняло озабоченное выражение. Тихо, но очень настойчиво она
предупредила, чтобы я ни под каким видом никогда и никому не говорил об
этих удивительных снах. Насколько она знает, никого больше не посещают
такие причудливые видения, ни во сне, ни наяву, поэтому ни в коем случае
не следует упоминать о них при посторонних.
Это был хороший совет, и, к моему великому счастью, я ему последовал.
У всех наших соседей было весьма острое чутье на все, хоть сколько-нибудь
необычное. Даже на то, что я был левша, они смотрели косо. Так вот и
вышло, что я долго-долго никому не рассказывал о своих странных снах. Я
даже почти забыл о них: чем старше я становился, тем реже мне удавалось во
сне видеть свой Город.
Но совет старшей сестры сделал свое дело. Если бы не он, я наверняка
сболтнул бы кому-нибудь не только об этих снах, но и о нашем
необыкновенном общении с моей кузиной Розалиндой. А это уж, без сомнения,
кончилось бы страшной бедой для нас обоих. (В том случае, конечно, если бы
нам поверили). Хотя в то время мы с Розалиндой не придавали нашим
`разговорам`, как мы это называли, никакого значения, мы все-таки держали
их в тайне. Впрочем, я, кажется, забежал вперед. О своих, так называемых
`разговорах` с Розалиндой, я расскажу позже.
Несмотря на мои странные сны и тайну, связывавшую меня с Розалиндой,
я совсем не чувствовал себя не похожим на других. Я был нормальным
мальчишкой, как и все мои сверстники, и воспринимал действительность,
окружавшую меня, как единственно нормальную и единственно возможную форму
жизни.
Так продолжалось до тех пор, пока я не встретил Софи.
Впрочем, даже и тогда я не ощутил особого сдвига в своем сознании.
Только теперь, оглядываясь назад, я безошибочно могу выделить этот день,
как самый первый момент, когда у меня, ребенка, появились первые сомнения.
В этот день, как это часто бывало и раньше, я был предоставлен самому
себе, никто не обращал на меня никакого внимания. Мне было тогда лет
десять, не больше. Самая младшая из моих сестер была пятью годами старше
меня, поэтому большую часть своего времени я проводил в одиночестве.
Я решил пойти по нашей проселочной дороге к югу. Миновав несколько
полей, я подошел к высоченной насыпи и взобрался на самый ее гребень.
Тогда я еще совершенно не задумывался о происхождении этой насыпи.
Она была слишком грандиозна, чтобы я мог предположить, что ее сделали
люди. И уж совсем не приходило мне в голову связывать ее с Древними, о
которых я тогда уже слышал от взрослых. Насыпь сперва описывала как бы
часть очень правильного круга, а потом, превратившись в прямую и длинную,
как стрела, линию, уходила в сторону гор. Для меня это была просто часть
окружавшего меня мира, не вызывавшая никакого удивления, как не вызывали
его река, небо или те же горы.
Я и раньше часто взбирался на ее гребень, но почти никогда не
спускался оттуда на противоположную сторону. Почему-то я считал землю по
ту сторону насыпи чужой - не враждебной, а просто чужой, мне не
принадлежащей. Но недавно я обнаружил там одно местечко, где дождевая
вода, стекающая по противоположной стороне насыпи, образовала в песке
довольно большую лощину. Если сесть на самом гребне склона этой лощины и
сильно оттолкнуться, можно было прокатиться на хорошей скорости вниз, а
под конец пролететь несколько футов в воздухе, прежде чем приземлиться в
кучу мягкого, теплого песка.
Я бывал здесь и раньше, но мне ни разу еще не приходилось кого-нибудь
встретить. Но на этот раз, когда я поднимался с песка после третьего
своего полета, чей-то голос сзади окликнул меня:
- Привет!
Я обернулся. Сперва я не мог понять, откуда доносится это
приветствие, но потом мой взгляд привлекли шевелящиеся ветки кустарника.
Ветки раздвинулись, и из них выглянуло маленькое загорелое личико,
обрамленное темными кудряшками. Выражение его было серьезно, даже
настороженно, но глаза светились доверчивостью и любопытством. Некоторое
время мы молча смотрели друг на друга. Потом я осторожно кивнул и тоже
сказал:
- Привет!
Девчушка поколебалась немного, отвела ветки в сторону и вышла из
кустарника. Она была чуть ниже ростом, да и, наверно, моложе меня. На ней
были рыжие штанишки из грубой ткани и желтая рубашонка. Несколько секунд
она стояла неподвижно, не решаясь отойти от кустарника, но любопытство
взяло верх, и она подошла ближе.
Я уставился на нее с изумлением. У нас часто бывали многолюдные
сборища, на которых я видел всех детей, живущих в округе даже на
расстоянии многих миль. Немудрено, что я был удивлен до крайности,
повстречав незнакомую девчонку.
- Как тебя зовут? - спросил я.
- Софи, - ответила она. - А тебя?
- Дэвид, - назвал я себя и, помолчав, спросил: - Ты где живешь?
- Там, - она неопределенно махнула в сторону `чужой` земли.
Она не могла оторвать глаз от песчаного желоба, по которому я только
что лихо скатился.
- Тебе не страшно было? - спросила она, глядя уже не так
настороженно.
- Ничуть. Хочешь попробовать?
Ни слова не говоря, она ловко вскарабкалась на насыпь. Сильно
оттолкнувшись, слетела вниз, с развевающимися кудряшками и пылающим от
возбуждения лицом. Глаза светились восторгом.
- Давай еще! - крикнула она и, не дождавшись меня, полезла наверх.
Второй полет раззадорил еще больше. Но третий оказался неудачным.
Немного не рассчитав, она приземлилась не там, где я, а чуть левее. Я ждал
что она вот-вот поднимется, и мы снова полезем наверх. Но она почему-то
осталась сидеть на песке.
- Ну! Вставай же! - нетерпеливо подтолкнул я ее.
Она попробовала шевельнуться, но лицо ее сморщилось от боли.
- Не могу... Больно, - слабо простонала она.
- Где больно? - не понял я.
Ее личико напряглось, на глаза набежали слезы.
- Нога застряла, - сказала она чуть слышно.
Ее левый ботинок был засыпан песком. Я разгреб песок руками и увидел,
что он был крепко зажат между двумя большими камнями. Я попробовал
раздвинуть камни, но они не поддавались.
- Поверти ногой и дерни сильнее, - посоветовал я.
Она попробовала и тут же прикусила губу от боли.
- Никак!
- Давай я дерну, - предложил я.
- Нет, нет, что ты! - испугалась она. Но я уже и сам понял, что мое
предложение никуда не годилось: было видно, что каждое движение ноги
причиняет ей невыносимую боль. `Что же делать?` - подумал я. И тут меня
осенило:
- Давай разрежем шнурки, ты снимешь ботинок и вытащишь ногу.
В глазах ее мелькнул ужас.
- Нет! - крикнула она так, словно я предложил ей нечто чудовищное. -
Я... я не могу... Мне... мне нельзя...
Она была так напугана, что я не стал настаивать. Если бы она вытащила
ногу из ботинка, мы потом уж как-нибудь сумели вызволить и ботинок. А так
- я просто не знал, что делать.
Она обхватила застрявшую ногу обеими руками. Лицо ее было все в
слезах, но даже и сейчас она не ревела в голос, а только слегка
поскуливала, как маленький щенок.
В растерянности я уселся возле нее. Она обеими руками вцепилась в мою
ладонь и стиснула ее изо всех сил. Я чувствовал, что ей с каждой секундой
становится все больнее. Пожалуй, впервые в жизни я оказался в положении,
которое требовало немедленного и твердого решения.
- Послушай! - сказал я. - Ботинок все равно придется снять. Если ты
этого не сделаешь, ты останешься здесь навсегда и умрешь...
Снова тот же непонятный ужас отразился на ее лице.
- Нет! - лепетала она. - Нельзя! Мне нельзя этого делать! Никогда!
Но в конце концов она согласилась, что другого выхода нет. Будто
завороженная глядела она, как я разрезаю шнурок. А когда я покончил с этим
делом, сказала:
- А теперь уйди. Ты не должен... смотреть!
Я не стал спорить, отошел на несколько шагов и повернулся к Софи
спиной. Я слышал, как она тяжело дышала, а потом снова заплакала.
- Ничего не выходит, - простонала она.
Вернувшись, я наклонился над ее ногой и стал соображать, как бы
все-таки вытащить ее из расщелины.
- Ты никому никогда не должен говорить об этом! - прошептала Софи. -
Никогда! Ни одному человеку. Обещаешь?
Я пообещал, хотя мало что понял. Меня в этот момент заботило совсем
другое. С большим трудом мне все-таки удалось вытащить ее ногу из ботинка.
Боль, видно, была невыносимая. Но Софи даже не вскрикнула. Только
всхлипывала слегка стиснув зубы. Ни разу в жизни мне еще не приходилось
видеть такую храбрую девчонку.
Вызволенная из беды нога выглядела ужасно: была вся красная и очень
распухла. Поэтому я даже не заметил тогда, что пальцев на ноге у Софи было
больше, чем у меня...
После долгой возни мне удалось вытащить и ботинок, но Софи никак не
могла надеть его на распухшую ногу. Да и о том, чтобы ступить на
поврежденную ногу, не могло быть и речи. Я подумал, что мне удастся
дотащить девчонку до дому на закорках. Но она оказалась гораздо тяжелее,
чем я думал, и вскоре я понял, что так мы далеко не уйдем.
- Пойду позову кого-нибудь из взрослых, - сказал я.
- Нет! - отчаянно крикнула Софи. - Я могу ползти на четвереньках.
Она ползла, осторожно подтягивая больную ногу, а я плелся сзади, таща
в руке ее башмак. Никогда я еще не чувствовал себя таким беспомощным. Она
ползла долго, но, в конце концов, все-таки выбилась из сил. Штанишки ее
продрались на коленях и ссадины сильно кровоточили. Любой из моих
сверстников, даже мальчишка, давным-давно уже разревелся бы на ее месте.
Мужество этой маленькой, хрупкой девчонки вызывало у меня восхищение. И в
то же время сердце мое сжималось от жалости.
Я помог ей встать на ноги, чтобы она показала мне, где находится ее
дом. Уговорив Софи подождать меня, я изо всех сил припустил к дому, а
когда оглянулся назад, увидел, что она заползла в высокий кустарник и
спряталась там.
Подбежав к дому, я стал что силы барабанить в дверь. Мне открыла
высокая красивая женщина с добрым, усталым лицом. Ее коричневое платье
было чуть короче, чем у наших женщин, но на груди был нашит матерчатый
крест, как у всех: две полосы от шеи до пояса и одна поперечная. Крест был
зеленый, под цвет косынки на голове.
- Вы мама Софи? - спросил я, отдышавшись.
- Что случилось? - тревожно спросила она. Она была так взволнована
моим появлением, что вопрос невольно прозвучал резко и даже не слишком
доброжелательно.
Я сбивчиво рассказал ей обо всем, что произошло.
- Нога?! О боже! - воскликнула она. И на лице ее появилось знакомое
мне выражение ужаса: то самое выражение, которое совсем недавно я видел на
лице Софи.
Но она быстро совладала со своими чувствами. Я повел ее к кустарнику,
в котором оставил Софи. Услышав голос матери, девчонка сразу выползла ей
навстречу. Со слезами на глазах женщина глядела на распухшую ступню
дочери, на ее разорванные штанишки и кровоточащие коленки.
- Бедняжка ты моя! - вырвалось у нее, и она бережно взяла Софи на
руки. Приласкав и успокоив ее, она спросила, понизив голос:
- Он видел?
- Да, - сказала Софи. - Не сердись, мам! Я терпела изо всех сил. Но
без него я бы не справилась. Было... Было очень больно!
Мать помолчала немножко, потом тяжело вздохнула и, словно отгоняя от
себя какие-то мрачные мысли, сказала:
- Ну что ж... Теперь уж ничего не поделаешь... Пойдем!
Софи взобралась к матери на плечи, и мы двинулись к дому.


Заповеди, которые вдалбливают ребенку в детстве, прочно удерживаются
в его памяти. Но, как правило, они мало, что для него значат, пока он не
столкнется с реальностью. Кроме того, даже столкнувшись в жизни с чем-то
напоминающим эти заповеди, надо еще связать воедино слова и
действительность. Лишь тогда слова перестанут быть пустым звуком и обретут
смысл.
Я тихонько сидел и смотрел, как мать перевязывала распухшую ножку
Софи, и мне даже в голову не приходило связать то, что я видел, с тем, что
я всю жизнь слышал по воскресным дням:
`И создал Господь человека по образу и подобию своему. И пожелал
Господь, чтобы у человека было одно тело, одна голова, две руки и две
ноги. Каждая рука должна оканчиваться ладонью, и каждая ладонь должна
иметь пять пальцев, и на конце каждого пальца должен быть ноготь...` И так
далее.
Я знал все это наизусть, и тем не менее шестипалая ножка Софи не
вызывала у меня никаких особых чувств. Я видел только слезы на глазах у
матери, и мне самому было до слез жалко их обеих, а больше я ничего не
чувствовал.
Когда перевязка была закончена, я с любопытством огляделся. Дом был
намного меньше нашего, но понравился мне гораздо больше. Он был как-то
по-другому настроен к людям. Теплее. Дружелюбнее... Мать Софи очень
нервничала, но ничем не дала мне понять, что я - нежеланный гость,
принесший в их дом беду.
Внутреннее убранство дома тоже очень понравилось мне, особенно
потому, что на стенах не было никаких изречений и надписей, которые мне
всегда казались полной бессмыслицей, унылой и скучной, но, по-видимому,
необходимой. Здесь вместо них висели рисунки, изображающие лошадей, и они
показались мне очень забавными.
Миссис Уэндер велела мне подождать ее здесь, пока она отнесет дочку
наверх. Вскоре она возвратилась и села рядом со мной. Она взяла меня за
руку и заглянула прямо в глаза. Я чувствовал, что она очень взволнована,
но не мог понять причину ее беспокойства. Я мысленно попытался уверить ее,
что нет никакой нужды беспокоиться, но мне это не удалось. Она продолжала
пристально глядеть на меня, и глаза ее были очень похожи на глаза Софи,
когда та еле удерживалась от рыданий. Как я не напрягался, чтобы
проникнуть в ее мысли, я чувствовал лишь смутное беспокойство и
беззащитность. И мои мысли тоже, сколько я ни старался, не доходили до
нее.
Наконец она вздохнула и проговорила:
- Ты хороший мальчик, Дэвид. Ты был очень добр к Софи, и я хочу
как-нибудь отблагодарить тебя за это.
Чтобы скрыть смущение, я опустил голову и уставился на свои ботинки.
Я не помнил, чтобы до этих пор кто-нибудь называл меня хорошим мальчиком.
Я просто не знал, что нужно говорить в таких случаях.
- Тебе понравилась Софи, правда? - продолжала она, не отрывая от меня
глаз.
- Да, - сказал я. - Она очень храбрая. Она ни разу не заплакала, а
нога, наверное, здорово болела.
- Ты умеешь хранить тайну? - спросила она и торопливо добавила - Это
очень важно! Ради нее, Дэвид!
- Да, конечно, - ответил я не совсем уверенно, потому что не
догадывался, о чем идет речь.
- Ты видел ее ногу? Ее пальцы? - дрожащим голосом спросила миссис
Уэндер. Я кивнул. Она побледнела, но справилась с собой и твердо сказала:
- Вот это и есть то самое, что нужно сохранить в тайне, Дэвид. Никто
больше не должен знать об этом. Знаешь только ты, если не считать меня и
отца Софи. Больше - никто. Никто и никогда...
- Хорошо, - сказал я.
Она замолчала. Я снова попытался проникнуть в ее мысли, но чувствовал
все ту же смутную и мрачную тревогу.
- Это очень, очень важно! - прошептала она, стискивая руки. - Как бы
мне объяснить тебе это!
На самом деле ей не надо было ничего объяснять. Я всем своим
существом ощущал, насколько это для нее важно. Мне все не удавалось
успокоить ее мысленно, поэтому я громко и твердо сказал:
- От меня никто ничего не узнает... Никогда!
Однако я чувствовал, что тревога не оставляет ее, даже растет. Слова,
которые она произнесла, были намного бесцветнее и слабее ее мыслей.
- Если кто-нибудь узнает о Софи, - запинаясь сказала она, - они...
они обойдутся с ней жестоко. Этого не должно случиться!
Мне вдруг показалось, что я отчетливо вижу у нее в груди острую
железную занозу, которая рвет и терзает ее сердце.
Я спросил:
- Это из-за того, что у нее шесть пальцев?
- Да.
- Я обещаю! Если хотите, я могу поклясться...
- Нет, нет, - вздохнула она. - Мне довольно твоего обещания.
Забегая вперед, могу сказать, что я сдержал свое слово и даже
Розалинде не открыл этой тайны, так поразила меня непонятная тревога
миссис Уэндер.
Она продолжала грустно и, как мне показалось, все еще недоверчиво
смотреть мне в глаза. Я почувствовал себя неловко. И тут она улыбнулась,
словно вся тяжесть вдруг упала с ее души.
- Все в порядке, - сказала она. - Мы будем держать это в тайне. Даже
между собой никогда не будем говорить об этом. Ладно?
Я утвердительно кивнул.
У двери я остановился и спросил:
- А можно мне иногда приходить сюда поиграть с Софи?
Она поколебалась немного, что-то обдумывая, и ответила:
- Можно... Только... Помни, никто не должен об этом знать.


Монотонные воскресные проповеди все еще не связывались у меня с
реальностью, когда я шел к насыпи. Но когда я взобрался на гребень, они
странным образом начали приходить во взаимодействие с только что пережитым
и вдруг обрели для меня совершенно новый смысл. Определение Человека
медленно всплыло у меня в мозгу:
`...И каждая нога должна сгибаться посередине и иметь одну ступню. И
каждая ступня должна иметь пять пальцев, и каждый палец должен иметь на
конце ноготь...` И дальше: `И любое существо, которое имеет человеческий
облик, но устроено не так, как здесь сказано, - не есть человек. Это не
мужчина и не женщина. Это богохульство, издевательство над истинным
подобием Господа, и оно ненавистно взору Господню`.
Я был растерян. Богохульство! Всю мою короткую жизнь мне вдалбливали
в голову, что нет ничего на свете страшнее этого... Но что могло быть
страшного в Софи? Она была самая обыкновенная девчонка, если не считать
того, что она была лучше и храбрее других. Однако, если верить
Определению...
Нет, наверняка здесь какая-то ошибка! Ведь не может же быть, чтобы
из-за одного маленького пальца, пусть даже двух (наверное, на другой ноге
у нее их тоже шесть), она стала `ненавистна взору Господню`...
Странные вещи творились в окружавшем меня мире.



2

Я шел домой обычной своей дорогой. Когда на моем пути стали
попадаться деревья, я сполз с насыпи вниз на узкую тропку, по которой
редко кто ходил. Я беспокойно оглядывался по сторонам, крепко сжимая
рукоятку ножа. Мне очень хотелось поскорее выбраться из зарослей, потому
что иногда даже крупные звери забредали в наши места и здесь вполне можно
было встретить дикую кошку или собаку. Но на этот раз мне встречались
только мелкие зверушки, испуганно шарахавшиеся при моем приближении.
Пройдя около мили, я вышел на возделанную землю: отсюда уже был виден
наш дом. Я огляделся, прошел вдоль опушки леса ближе к поселку, пересек
все поля, кроме последнего, прячась за изгородями, и вновь стал
оглядываться вокруг: не заметил ли кто-нибудь, откуда я пришел. Поблизости
не было никого, кроме старого Джейкоба: он разгребал во дворе навоз. Когда
он повернулся ко мне спиной, я неслышно преодолел открытое пространство,
отделявшее меня от дома, влез в окно и торопливо прошел в свою комнату.
Не так-то легко представить себе наш дом, не видя его ни разу. С тех
пор как пятьдесят лет тому назад мой прадед Элиас Строрм выстроил самую
старую его половину, к нему множество раз пристраивались новые комнаты,
веранды и разные подсобные помещения. Теперь одно его крыло занимали
сараи, амбары и стойла, а в другом находились столовые, гостиные и комнаты
работников. Оба крыла сильно выдавались вперед и почти смыкались вокруг
большого возделанного сада перед главным строением.
Как и все дома в поселке, наш дом был сложен из грубо обтесанных
бревен. Но поскольку он был самый старый, в стенах его было полно щелей и
трещин, заложенных кирпичами и осколками камней, взятыми из развалин,
оставшихся от жилищ Древних. Внутри дом был разделен на комнаты плетенными
перегородками, покрытыми штукатуркой.
Дед мой, как я представлял себе со слов отца, был человек,
исполненный фанатичной веры в святость и непогрешимость божественных
заповедей. Лишь много позже мне удалось `по кусочкам` составить истинный
его портрет, менее расплывчатый, чем в детстве, но гораздо более
отталкивающий.
Элиас Строрм пришел в здешние места с западного побережья. Причина,
побудившая его переменить место жительства, по его словам, заключалась в
том, что образ жизни там, на побережье, не отвечал его богоугодным
устремлениям. Однако краем уха я слышал, что его родные не могли ужиться с
ним и попросту заставили его покинуть родные места. Так или иначе, он
приехал сюда, в Вакнук, со всеми своими пожитками. Было ему тогда лет
сорок пять.
Это был сильный, рослый человек с властной осанкой и горящими глазами
фанатика. Все его существо было пронизано истовым почитанием Господа и
постоянным страхом перед кознями сатаны.
Вскоре после того, как выстроил дом, он ненадолго покинул наши края и
вернулся с невестой - прелестной застенчивой девушкой. Она была младше
Элиаса на двадцать пять лет. У нее была огромная копна золотисто-рыжих
волос и нежные розовые щеки. Когда ей казалось, что никто на нее не
смотрит, ее движения напоминали игру молодого жеребенка. Но под взглядом
мужа она съеживалась, и кровь отливала от ее розовых щек.
Не было любви в этом браке. Молодое, юное создание может иной раз
вдохнуть жизнь в зрелого, увядающего мужчину, поделиться с ним своей
свежестью. Но у них вышло иначе. Постоянными молитвами и назиданиями Элиас
стер краску с ее лица, золото с ее волос. Через несколько лет по дому
ходило серое, забитое существо, преисполненное отвращения к своей жизни, к
своему дому и к людям, которые ее окружали. После рождения второго сына
она умерла, не испытывая сожаления от того, что расстается с жизнью.
У Элиаса Строрма не было сомнений насчет того, каким должен быть его
наследник. Убеждения деда были крепко вбиты в голову моего отца. Оба в
жизни руководствовались прописями из Библии и никольсоновских `Раскаяний`.
В делах веры отец и дед были заодно. Разве только сын - мой отец - был не
таким яростным, но таким же суровым и строгим ревнителем Твердости Веры и
Чистоты Расы.
Мой отец, Джозеф Строрм, женился уже после смерти деда и не повторил
его ошибки. Взгляды моей матери полностью совпадали с его взглядами.
Нашу местность, как и наш дом, звали Вакнуком, ибо существовало
поверье, будто это место так звалось еще во времена Древних. Поверье это,
как часто бывает, не имело под собой никакой реальной почвы, хотя тут и
вправду были остатки каких-то древних строений. Вскоре они были растасканы
людьми для их собственных жилищ.
Как я уже говорил, была здесь еще огромная насыпь, тянувшаяся до
самых гор. И громадный утес, который, быть может, тоже был сделан
Древними, когда они своими чудодейственными, неведомыми нам способами
кроили и резали горы для каких-то своих, неведомых нам, целей.
Селение наше было невелико - несколько сотен хозяйств, больших и
маленьких, процветающих и пришедших в упадок. Послушание и
богобоязненность были неотъемлемыми чертами всех поселенцев.
Мой отец - влиятельное лицо в Вакнуке. Когда шестнадцатилетним юнцом
он впервые публично выступил с воскресной проповедью в дедовской церкви,
весь наш округ едва ли насчитывал более шестидесяти семей. Чем больше
земли расчищали под пахоту, тем больше людей приходило и селилось здесь.
Однако наше хозяйство ничуть не страдало от этого. Отец по-прежнему был
самым крупным землевладельцем, по-прежнему в воскресные дни часто выступал
с проповедями в церкви, разъясняя ближним Божьи заветы. По определенным
дням в будни он также авторитетно толковал им светские законы в качестве
судьи. А в остальное время следил за тем, чтобы его домашние и все соседи
неукоснительно выполняли эти законы и показывали всем остальным пример
высшей добропорядочности и нравственности.
Главной комнатой внутри по заведенному обычаю была гостиная. Как и
весь дом, наша гостиная была самая просторная в Вакнуке. Огромный камин,
выложенный из каменных глыб, с кирпичной трубой, был предметом особой
гордости. Черепичная крыша вокруг трубы была единственной во всей округе.
Моя мать была помешана на чистоте и порядке. Пол большой комнаты был
сделан из обтесанных камней, плотно подогнанных друг к другу и всегда
надраенных до блеска. Стены тоже сверкали чистотой, как и вся наша мебель
- стол, стулья, несколько кресел. Три-четыре блестящих кастрюли, которые
были слишком велики для буфета, висели на стенах. Но главным украшением
гостиной были деревянные панели с искусно вырезанными изречениями (в
основном из `Раскаяний`). Слева от камина можно было прочесть: `ТОЛЬКО
ОБРАЗ БОЖИЙ И ЕГО ПОДОБИЕ ЕСТЬ ЧЕЛОВЕК`. Справа: `НЕ ОСКВЕРНИ НЕЧИСТЬЮ
РОД, УГОДНЫЙ БОГУ`. На противоположной стене было еще два изречения: `ОДИН
ЕСТЬ ПУТЬ - СВЯТОСТЬ` и `В ОЧИЩЕНИИ - НАШЕ СПАСЕНИЕ`. И наконец, громадная
панель напротив двери, ведущей во двор, властно призывала всех входящих:
`ИЩИ И НАЙДИ МУТАНТА!!!`
Все эти изречения я знал задолго до того, как научился читать. Вполне
возможно, что эти надписи и служили первым моим букварем. Я знал их
наизусть, как и все прочие, украшавшие стены других комнат нашего дома:
`НОРМА - ЖЕЛАНИЕ ГОСПОДА`, `ЛИШЬ ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ НОРМЫ ЕСТЬ ТВОРЕНИЕ
ГОСПОДА`, `ЛЮБОЕ ОТКЛОНЕНИЕ - ОТ ДЬЯВОЛА`.
Некоторые из этих заповедей были для меня пустым звуком, но о других
я имел кое-какое понятие. Например, обо всем, что касалось ПРЕСТУПЛЕНИЙ.
Тут у меня была возможность своими глазами увидеть, что именно
подразумевалось под этим словом.
Обычно, когда случалось что-нибудь подобное, отец возвращался домой в
отвратительном настроении. Вечером он созывал всех в гостиную (это
касалось не только членов семьи, но и работников), мы становились на
колени, твердили слова раскаяния, а он громко молился о прощении. На
следующее утро мы все собирались во дворе. С восходом солнца мы дружно
затягивали гимн, и отец торжественно казнил двухголового теленка, цыпленка
с четырьмя ногами или еще какую-нибудь живность, оказавшуюся ПРЕСТУПЛЕНИЕМ
против Господа.
ПРЕСТУПЛЕНИЯ могли повстречаться где угодно. Иногда отец с гневом и
стыдом крошил на кухонном столе всходы злаков или овощей. Если их было
немного, они просто выдирались из земли и уничтожались. Если же все поле
было покрыто ими, мы дожидались солнечной погоды и поджигали его, распевая
гимны и молясь, пока преступные растения не выгорали дотла. Эти зрелища в
ту пору казались мне очень забавными.
Поскольку отец мой был особенно ревностен во всем, что касалось
ПРЕСТУПЛЕНИЙ, такие ритуальные уничтожения происходили у нас чаще, чем у
соседей. Однако малейшее замечание на этот счет невероятно злило отца. Он
не так глуп, - раздраженно доказывал он в таких случаях, - чтобы швырять
деньги на ветер! И если бы его соседи были так же тверды в вере, как он,
то и у них казней было бы не меньше. Но, к сожалению, некоторые люди в
нашей округе слишком мягкотелы, и твердость их убеждений оставляет желать
лучшего.
Таким образом, я довольно в раннем возрасте уяснил, что такое
ПРЕСТУПЛЕНИЕ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ - это отклонение от нормы. Иногда отклонение
было совсем незначительным, но суть дела от этого не менялась. В большом
ли, в малом ли было расхождение с нормой, все равно это было ПРЕСТУПЛЕНИЕ.
А если дело касалось людей, оно именовалось еще более страшным словом -
БОГОХУЛЬСТВО. Впрочем, разница была лишь в словах. Как у животных и
растений, так и у человека суть состояла в ОТКЛОНЕНИИ ОТ НОРМЫ.
Однако проблема эта была не так проста, как может показаться. Немало
было случаев, которые вызывали споры и даже стычки. Тогда для выяснения
истины приезжал государственный инспектор.
Отец мой редко посылал за инспектором: он предпочитал всегда сам
обезопасить себя, уничтожая все, что вызывало хотя бы тень сомнения.
Тяжким трудом наши поселенцы добились хороших урожаев, и в конце
концов Вакнук перестал считаться пограничной зоной. Теперь надо было идти
по крайней мере тридцать миль к югу или к юго-западу, чтобы выйти к Дикой
Земле - местам, где ОТКЛОНЕНИЙ было почти столько же, сколько НОРМЫ. А еще
через десять-двадцать миль простирались таинственные окраины - Джунгли,
где, если верить моему отцу, `находится земля дьявола`. А еще дальше
находилась земля, которую называли проклятой и о которой никто толком
ничего не знал. Люди, уходившие туда, обычно там и пропадали, а те
немногие, кто возвращался назад, тоже недолго задерживались на этом свете.
Джунгли причиняли нам немало хлопот. У тамошних людей - я называю их
людьми, потому что, хотя они и были ОТКЛОНЕНИЕМ ОТ НОРМЫ, некоторые из них
ничем не отличались от нас, - так вот, у них было очень мало всякой
утвари, орудий, одежды, еды. Поэтому они часто вторгались в наши земли,
воровали зерно, пищу, а если удавалось, то и оружие. Иногда они уводили с
собою детей.
Такие набеги случались два-три раза в год, и, вообще-то говоря, на
них смотрели сквозь пальцы (разумеется, кроме тех, кто сам подвергся
грабежу). Люди, как правило, успевали вовремя скрыться, так что страдало
только их имущество. Тогда все остальные собирали деньги и кое-какой
скарб, чтобы помочь потерпевшим снова встать на ноги.
Но чем дальше на юг отодвигалась граница, тем злее становились
обитатели Джунглей. Набеги участились, и теперь это были уже не просто
мелкие кражи и грабежи. В наши владения вторгались хорошо вооруженные,
организованные банды, причинявшие нам немало вреда.
Когда мой отец был ребенком, матери стращали своих непослушных детей,
грозя им `чудовищами` из Джунглей. Теперь же `чудовища` эти вызывали ужас
не только у детей.
Все обращения к правительству с просьбой о помощи были
безрезультатны. Да и на какую помощь можно было рассчитывать, если нельзя
было предугадать, когда и откуда произойдет следующее нападение. Вся
помощь правительства заключалась в ободряющих фразах и предложениях
создать нечто вроде местной милиции. Такие отряды в Вакнуке были созданы
задолго до указания властей, и чем чаще совершались набеги из Джунглей,
тем чаще мужскому населению приходилось отрываться от работы на фермах,
чтобы защитить свои земли и имущество от бандитов.
И тем не менее, жизнь наша протекала относительно спокойно. Семья у
нас была довольно большая: кроме отца и матери, у меня было две сестры и
дядя Аксель. С нами еще жили служанки со своими мужьями, работниками нашей
фермы. У них, само собой, тоже были дети. Так что за стол у нас садилось
никак не меньше двадцати человек. Когда же мы собирались на молитву,
народу становилось еще больше, потому что в этих случаях к нам обычно
присоединялись и соседи.
Дядя Аксель приходился мне не родным дядей: он был мужем моей тетки,
материной сестры Элизабет. Она умерла в Риго, когда дядя был в плавании.
Возвратился он из плавания хромым, и отец позволил ему жить у нас.
Несмотря на свою хромоту, он был хорошим работником, и его все любили. А я
считал его своим лучшим другом.
Моя мать родилась в семье, где было двое сыновей и пятеро дочерей.
Старшую, Анну, муж выгнал вскоре после свадьбы, и никто не знал, куда она
делась. Дальше по старшинству шла Эмили, моя мать. Затем Харриет - она
вышла замуж за владельца огромной фермы милях в пятнадцати от нас.
Следующая, Элизабет, была женой дяди Акселя, о ней я уже говорил. Про
других моих родственников с материнской стороны я мало что знал. Вернее,
знал только дядю Ангуса Мортона, маминого сводного брата. Ему принадлежала
соседняя с нами ферма, что крайне раздражало моего отца: не было случая,
чтобы он хоть в чем-нибудь согласился с Ангусом. Дочь Ангуса Мортона,
Розалинда, была моей двоюродной сестрой.
С каждым годом наш поселок разрастался. Теперь говорили, что даже
жители Риго могут, не глядя на карту, сказать, где находится Вакнук.
Итак, я жил в процветающем крае, на одной из самых богатых ферм. Но в
десятилетнем возрасте я мало про это думал. Для меня это было место, очень
неудобное для игр, где всегда полно работы, если не успеть вовремя
скрыться от бдительного взора взрослых, всегда норовящих поручить мне
какое-нибудь скучное дело.
Поэтому в тот вечер я, как обычно, старался не привлекать к себе
внимания, пока не услышал знакомые звуки тарелок и не догадался, что время
близится к ужину. Некоторое время я послонялся по двору, глядя, как
распрягают лошадей, пока наконец не раздался звук гонга: двери гостиной
открылись, и все гурьбой повалили в дом. Панель с надписью: `ИЩИ И НАЙДИ
МУТАНТА` торчала у меня перед глазами, как и у всех входящих, но не
вызвала в моем сознании никаких ассоциаций - привычная часть обстановки,
не больше. Что меня в данный момент занимало больше всего - это запах
вкусной еды.



3

С тех пор я стал время от времени наведываться к Софи - примерно раз
или два в неделю. Школьные занятия у нас обычно бывали по утрам. Впрочем,
занятия - слишком громко сказано, просто какая-нибудь пожилая женщина
собирала несколько ребятишек и учила их писать, читать, а тех, кто
постарше, - простым арифметическим действиям. Так что мне несложно было
ускользнуть в середине дня, встав из-за обеденного стола чуть раньше, пока
никто не нашел для меня какого-нибудь дела.
Когда лодыжка Софи зажила, мы с ней стали часто бродить по
окрестностям.
Однажды я привел ее на нашу сторону карьера, чтобы показать паровой
двигатель - другого такого не было на сотни миль вокруг, и мы все им очень
гордились. Корки, который присматривал за ним, по обыкновению где-то
шлялся, но двери сарая были открыты, и мы хорошо слышали ритмичный звук
работающей машины. Однако только слушать - показалось нам мало, и мы
забрались внутрь. Поначалу было страшно интересно наблюдать за работой
`чудовища`, но минут через десять нам стало скучно просто стоять и
глазеть. Зрелище было хотя и впечатляющее, но довольно однообразное. Мы
вышли из сарая и забрались на самую верхушку поленницы. Там мы уселись,
свесив ноги, и стали болтать, прислушиваясь к пыхтению машины.
- Дядя Аксель говорит, что у Древних были машины во сто раз лучше,
чем эта, - сказал я.
- А мой папа говорит, что если бы четверть того, что рассказывают про
Древних, было правдой, они были бы не людьми, а волшебниками, - возразила
Софи.
- Что же, твой отец, - спросил я, - не верит, что Древние могли
летать по воздуху, как птицы?
- Нет, - покачала она головой, - это просто глупо. Ведь если они
могли летать, то и мы научились бы.
- Но... но ведь мы теперь уже многое умеем, - попытался возразить я.
- Только не летать, - она опять упрямо покачала головой, - это все
сказки.
Я уже хотел было рассказать ей про свои сны, в которых я видел Город
и блестящие летающие предметы в небе, но подумал, что сон не
доказательство, и промолчал. Мы еще немножко посидели на поленнице, потом
спустились вниз и пошли к ее дому.
Джон Уэндер, ее отец, был дома. Звуки молотка доносились из сарая,
где он что-то мастерил. Софи подбежала к нему и повисла у него на шее.
- Привет, цыпленок! - ласково сказал он. Потом повернулся ко мне и
хмуро кивнул головой. Он всегда так здоровался со мной, еще с самого
первого раза - хмурый кивок и все, но я чувствовал, что он относится ко
мне уже получше. В тот самый первый раз он смотрел на меня так, что я и
вздохнуть боялся. Теперь я уже не чувствовал страха - мы стали почти
друзьями. Он подолгу разговаривал со мной, иногда рассказывал об очень
интересных вещах, и все же я часто ловил на себе его взгляд, внимательный,
изучающий...
Только несколько лет спустя я понял, что для него значило - прийти
домой и узнать, что ножку его Софи увидел не кто-нибудь, а Дэвид Строрм,
сын Джозефа Строрма. Думаю, не раз ему приходило в голову, что мертвый
мальчишка никогда не нарушит своего обещания молчать, даже если захочет...
Может быть, я обязан жизнью его жене, миссис Уэндер? Может быть...
И еще я думаю, он раз и навсегда поверил бы мне и выкинул все
сомнения из головы, доведись ему увидеть то, что произошло в нашем доме
спустя месяц после того дня, как я познакомился с Софи.
Я тогда слегка поранил руку, вытаскивая занозу, и ранка кровоточила.
Я зашел на кухню и, видя, что все домашние заняты, попытался сам
перевязать себе ранку чистой тряпкой. Тут меня увидела мать. Она сразу
запричитала, заохала, велела тщательно промыть ранку и сама стала
перевязывать мне руку, бормоча, что я, как всегда, заставляю ее заниматься
моей персоной в самый неподходящий момент. Оправдываясь, я случайно
брякнул:
- Я и сам бы мог это сделать, будь у меня еще одна рука.
После этих, как мне казалось, ничего не значащих слов в кухне
воцарилось гробовое молчание. Мать замерла, как статуя. В недоумении я
оглядел всех, кто был в это время на кухне: Мэри с куском пирога в руке,
двух работников, ждущих своей порции еды, отца, сидевшего во главе стола.
Все молча уставились на меня. Постепенно с лица отца сошло изумление, губы
сжались в жесткую прямую линию, челюсть выдвинулась вперед, брови сошлись
на переносице.
- Что ты сказал? - медленно выговорил он.
Я хорошо знал этот тон, и мне стало страшно. Еще страшнее было то,
что я совершенно не понимал, чем мог так рассердить его.

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован