20 декабря 2001
96

ОЖИДАЮЩИЙ НА ПЕРЕКРЕСТКАХ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Генри Лайон ОЛДИ

ОЖИДАЮЩИЙ НА ПЕРЕКРЕСТКАХ



Все вы идете к истине
различными путями,
а я стою на перекрестке
и ожидаю вас...
(Будда)

Итак, если свет, который
в тебе - тьма,
то какова же тьма?
(Евангелие от Матфея)


...Не листайте эти страницы в тщетной надежде отыскать крохи правды о
мире - ибо правды здесь нет, и мира этого нет, а есть лишь боль и память,
память и боль.
...Не листайте эти страницы, стремясь отвлечь себя чужой ложью о том,
что было и чего не было - ибо за ложь эту дорого плачено, дороже, чем за
правду, и поздно теперь порицать, утверждать или сомневаться.
...Не листайте эти страницы от нечего делать, ибо воистину страшен
тот час, когда человеку нечего делать, и идти некуда, и обрыв манит лишь
тем, что он - обрыв.
...Не читайте написанного, потому что слова - ширма, темница, оковы,
в которых бьется недосказанное; и меня не слушайте, когда я кричу вам об
этом, потому что и я связан словами, как и все; не слушайте меня, не
слушайте, не...
И не верьте мне, когда я говорю вам об этом.



МИФОТВОРЕЦ

Будто в руки взял
Молнию, когда во мраке
Ты зажег свечу.
(Басе)

Идемте, друзья мои;
никогда не бывает слишком
поздно, чтобы искать
новый мир.
(Теннисон, `Улисс`)

1

В Доме было ужасно холодно. Временами мне казалось, что я неправ, и
лучше было бы сказать - зябко и сыро - но ознобу, сотрясавшему мое тело,
все эти словесные кружева казались глупыми и смешными. И, главное, не
меняющими сути.
Изредка я протягивал руки к витому подсвечнику, к его бронзовым,
позеленевшим от времени розеткам, где покорно истекали черным воском три
толстые свечи, и их пламя послушно согревало мои пальцы, подрагивая и
колеблясь в выборе собственного цвета - от охры до кармина.
Странный тюльпан, напоминавший залитый свежей кровью пергамент,
склонился ко мне из вазы и попытался прочесть написанное. Я прикрыл слова
ладонью, улыбнулся и пощекотал любопытный цветок кончиком пера. Он
обиженно качнулся на упругом стебле и сомкнул лепестки. Тюльпан мерз, как
и я. Он был уже очень старый, этот преступно-багровый тюльпан, ему скоро
придется умереть, засыпав сморщенными крылышками неведомых бабочек мой
стол, и я ничего не мог изменить в реальности срезанной жизни. Реальность
- это вообще не моя стихия...
Я встал и вышел из комнаты. Почти от самого порога начиналась
лестница - сегодня она была узкая и деревянная - и я спустился по ней в
нижний зал, слегка касаясь перил и поглаживая приятную на ощупь матовую
полировку.
Внизу горел камин, и отблески огня метались по оружию, развешанному
на массивных, потемневших от времени стенах. Я подошел к креслу с
затейливо выгнутыми подлокотниками и принялся разглядывать секиру,
висевшую над ним. Лезвие было тонким, непривычно-декоративной формы, но
древко охватывали металлические кольца с гравировкой. Вчера вечером здесь
висел ковер. Большой такой ковер, в темно-зеленых тонах, и в самом центре
орнамента чуть покачивалась кривая сабля в золоченых ножнах. Я отчетливо
помнил их - ковер и саблю - потому что никак не мог понять тайну гармонии
прямых углов ковра и дуги клинка, и все стоял, смотрел...
- Дура, - сказал я секире. Она не ответила.
Раньше я думал, что Дом смеется надо мной. Теперь я так не думаю.
Даже Предстоятели не властны над изменениями Дома, и их иллюзии теряют
силу на пороге. На пороге, который сегодня выглядит так, а завтра - совсем
иначе. А через час вообще никак не выглядит.
В западной стене зала обнаружилось окно. Высокое стрельчатое окно с
леденцовыми витражами в верхней части... Вдалеке виднелся косогор, и
силуэт черного всадника несся по его кромке на фоне чуть посветлевшего
неба. Только контур, слегка размытый движением, контур двухголового
кентавра с крыльями за человеческой спиной - лук, что ли?.. или плащ... -
и я машинально забарабанил пальцами по подоконнику, качнув шнур занавеси с
кисточкой на конце.
Всадник резко осадил коня, заплясавшего на рыхлой крутизне, и их тени
на мгновение слились в одну бесформенную массу. До меня донеслось
приглушенное ржание и сдавленный вопль ужаса. Огромное гибкое тело
вознеслось перед ошалевшим кентавром, и оскалившаяся пасть с пушистым
подбородком закачалась из стороны в сторону, повинуясь причудливому,
срывающемуся ритму...
Я выругался, отдернув руку от шнура занавеси, и мои пальцы намертво
впились в подоконник. Небо над холмами вновь опустело, но конь и человек
уже исчезли по ту сторону гряды, став невидимыми для меня, и лишь далекий
топот копыт отозвался легким дребезгом оконного стекла...
- Спасибо, Сарт... - услышал я у себя за спиной тихий голос, в
котором играло на серебряном ксилофоне время от заката до восхода.
- Не за что, - угрюмо буркнул я и, чуть помедлив, добавил тоном ниже:
- Рад служить, Предстоящая...
И повернулся навстречу смеху - призраку, тени, намеку на смех.
Там, где еще недавно горел камин, стояла миниатюрная женщина в
бархатной накидке с капюшоном, и добрая дюжина тройных шандалов напрасно
тратила свой свет, пытаясь высветить хоть что-то внутри этой агатовой
накидки.
Она шагнула вперед, сбрасывая капюшон и легко касаясь тонкими
пальцами ковра на стене - темно-зеленый ковер и золото кривых ножен в
центре - и все исчезло.
Тайна исчезла. Обычная женщина, мне по плечо, и вьющиеся волосы
обрамляли овал лица, и это лицо улыбалось мне, а я, как дурак, улыбался в
ответ, хотя в Доме было по-прежнему холодно, и настроение мое было
по-прежнему мерзким.
`Надолго, Лайна?..` - хотел спросить я. И не спросил.
`Что произошло, Предстоящая?..` - хотел спросить я. И тоже не
спросил.
- Это было хорошо придумано, - сказала она, и звездные камни ее
перстней обожгли мне глаза.
`Что именно?` - хотел спросить я. И не спросил. Я знал - что именно.
- Со шнуром, - сказала-пропела Лайна, опускаясь на дубовую скамью. -
Просто и изящно. Мастерски... Я полагаю, что гонец Махметкул-арра уже
захлебывается в ближайшей таверне красным вином и собственным враньем. Еще
одна легенда, еще один глоток пряного страха, еще один камень в пирамиде
мифа... Спасибо, Сарт. Прекрасная работа.
Тонкие губы Лайны-Предстоящей еле заметно подрагивали, породистый нос
с легкой горбинкой словно принюхивался к далекому, слабому аромату, и я
понимал, что неизвестный мне гонец Махметкул-арра в эту минуту с восторгом
рассказывает кому-то о случившемся, привирая добрую четверть, если не
половину, и его слушатели кивают головами, шепча темное имя Ахайри,
Матери-Ночи.
Лайна резко поднялась и направилась к мраморной лестнице, покрытой
чем-то алым и ворсистым. Она шла по ступенькам, чуть подобрав подол
длинного платья, и перила рядом с ней наверняка были гладкими и ледяными.
Каменными были перила. А мои ладони еще помнили дерево, дерево этих же
перил пятиминутной давности...
Шутки шутишь, Дом, Дом-на-Перекрестке? Мы бродим, мечемся, спешим, а
ты стоишь и поджидаешь всех нас, и твоя вечная изменчивость хранит внутри,
в самой сердцевине, некий тайный зародыш...
Чем прорастешь, Дом, Дом-на-Перекрестке?!
...Я смотрел вслед Предстоящей, а за моей спиной молчала стена с
обоями в цветочек, стена без всяких признаков окна с витражами, но я знал,
что там, снаружи, занимается рассвет.
Иначе бы Она не ушла.
- До заката, Предстоящая, - прошептал я и вновь почувствовал, что
мерзну.
- До заката, Мифотворец...
В Доме было ужасно холодно.



2

Я вернулся в свою комнату, мрачно подмигнул просиявшему тюльпану и
открыл тумбочку у кровати, где у меня еще оставалось с полбутылки
хиразского бальзама. Темно-топазовый, чуть горчит, тридцать две травы в
настое, а крепость...
Такую крепость не в одиночку штурмовать. Я подумал, вытащил пробку и
двинулся на приступ.
...Пятый глоток настроения не улучшил, но ощутимо добавил тепла в
окружающую сырость. Зря все-таки Лайна назвала меня Мифотворцем. Ведь
знает же, что не люблю, и я знаю, что она знает, и тем не менее...
Шестой глоток. Седьмой. Я попытался расслабиться и вспомнить, какой
покорно-томительной любовницей бывает хрупкая Лайна, Предстоящая
Матери-Ночи Ахайри, но в голову упрямо лезло совсем другое: пинки,
теряющее чувствительность тело, смех разгоряченной толпы, в которую
судорожно швырял бесполезные слова чужак по имени Сарт... Я только что
выпал из своего, привычного мира, я еще не успел понять, что Тяжелое Слово
Магистра Сарта здесь, в этом простом и старом существовании, превратилось
в горсть побрякушек, раздавленных в крошку сандалиями зевак. Я еще жил
тем, о чем не хочу рассказывать - не здесь, не сейчас - и не научился пока
жить заново. Пинки, смех, стыд - и порог неизвестно откуда взявшегося
Дома, шелест убегающих ног позади, и - глаза, внимательные, оценивающие
глаза Лайны-Предстоящей.
Временами я ненавидел эти глаза. Мне казалось, что в них
сосредоточилась вся тяжесть здешнего практичного бытия, где тщательно
продуманные чудеса отмеряются по чайной ложке для здоровья тупеющего
человечества; и мы - личные Мифотворцы Предстоятелей - укладываем
иллюзорные кирпичи легенд, лжи, сказок, чтобы люди могли жрать, спать,
размножаться и изредка, на сон грядущий, тешить ожиревший разум словами о
том, чего нет и не может быть.
Мой бедный, глупый ночной всадник! Ты же знал, верил, ты был готов
испугаться, ты испугался почти радостно, ты так и не понял, что это твой
сладкий ужас вырос перед твоим конем!.. А я лишь помог, помог нелепо,
случайно, я ощутил твой страх и помог ему принять форму - и лишь я видел,
что конь, глупое животное, вставал на дыбы, повинуясь власти поводьев и
обиженно выкрикивая свои конские проклятия...
Ничего не видел конь. И поэтому не понимал жгучей боли в разрываемом
рту. Он не знал, что он должен увидеть. Кони не молятся в храмах Ахайри. А
люди молятся. Люди верят. Люди знают, кто может встретиться им в ночи.
Некоторые даже видели саму Темную Мать, когда она несется по заброшенным
дорогам, гоня упряжку крылатых вепрей...
Меня всегда интересовало, какому болвану первому пришла в голову идея
свиньи с крыльями?!. И почему они - люди, а не свиньи, хотя иногда и
весьма похожие друг на друга - почему они не смеются, а боятся?!
Не положено Мифотворцу думать о таких вещах. Традиция есть традиция.
А я думал. И втайне посмеивался. Если не злился.
В конце концов, я был чужой. Первый чужой в Доме. Спасибо Лайне -
учуяла, высмотрела талант...
Первый - и, наверное, последний.
Я пил бальзам и еще не знал, что я уже действительно - последний.
Только не в этом смысле.
Я сидел, смачивая губы пряной жидкостью, и с каким-то болезненным
удовольствием мурлыкал себе под нос один и тот же куплет старой,
полузабытой песенки, по многу раз повторяя каждую строку...

Среди бесчисленных светил
Среди бесчисленных светил
Я вольно выбрал мир наш строгий,
И в этом мире полюбил
Одни веселые дороги...



3

- ...Иди в мир. Пройдешь через нижний зал, потом по коридору, третья
комната; дверь рядом с кроватью под балдахином. Кровати может и не быть,
но дверь там одна, так что не ошибешься... И поторапливайся, Дом тебя
побери!..
Я еще не окончательно проспался, упрямые остатки хмеля бродили в
налитой свинцом голове, но шершавый голос выдергивал меня из забытья, и я
не сразу сообразил, что этот властный, озабоченный, пренеприятнейший голос
принадлежит Лайне.
И совсем не похож на обычный, повседневный (или повсенощный?)
хрустальный голосок Лайны-Предстоящей.
- Выйдешь в город и направишься к храму Эрлика, Зеницы Мрака. У
Трайгрина, его Предстоятеля, новая забота. Пророк у них на площади
объявился. Говорит, нет Бога Смерти, и смерти нет, но есть жизнь вечная...
А эти остолопы рты разинули и слушают! Пойди, разберись...
К голосу Лайны вернулись звонкость и прозрачность, но в нем изредка,
как вертлявые угри в чистой воде, проскальзывали визгливые нотки базарной
торговки. Я улыбнулся в подушку, не успев понять, что делаю, но успев
спрятать улыбку.
- У Предстоятеля Трайгрина свой Мифотворец есть, - пробормотал я
спросонья. - Я для Зеницы Мрака не работаю. Тоже мне, нашли мальчика на
побегушках...
Я знавал Мифотворца при Трайгрине. Вернее, Мифотворицу. Злобная такая
старуха, с дымящейся трубкой в желтых зубах, горбатенькая, нос до губы
свисает... Одного ее вида хватало, чтобы все вокруг поминали Бога Смерти
Эрлика и сплевывали от сглаза. На мифы она не тянула, нет, хоть и неглупа
была бабка, а вот сказок вокруг нее - как блох на собаке...
Хлопнула дверь. Забытая бутылка упала со стола и, стуча по коврику,
откатилась в угол. Я с трудом приподнялся, морщась и глубоко дыша, и
увидел пустую комнату.
Моих возражений попросту не расслышали. Не до того, видно, было.
Я вылез из-под одеяла, кряхтя и ругаясь оделся, спустился по лестнице
- на этот раз винтовой и почему-то без перил - нашел нужную комнату,
нужную дверь (балдахин был, а кровать отсутствовала) и вышел на площадь.
На крупный булыжник площади Хрогди-Йель перед приземистым храмом
Эрлика, Зеницы Мрака.
- Куда прешь, козел? - хмуро сообщил мне вислоусый ремесленник из
задних рядов гудящей толпы. - И без тебя тесно...
Я аккуратно наступил ему на ногу и стал проталкиваться вперед,
напрягая туловище и растопырив локти.
Через пять минут проклятий и сопения я выбрался из потной, горячей
массы и остановился, меланхолично разглядывая ступени храма и жирного
пророка на третьей снизу ступеньке.
В то, что он говорил, я не вслушивался. Слов Лайны хватило, чтобы я
не сомневался в главном - этот огромный, тучный мужчина с тройным
подбородком и складками на багровом лице говорит не то, что нужно.
Значит, он должен перестать говорить.
Он может послужить первой песчинкой лавины, причиной возникновения
нового мифа. Вразрез с традицией. Во вред Предстоятелям. И упаси нас
Четыре Культа, чтобы его побили камнями глупые горожане или распяли на
щите бритоголовые стражники. Тогда справиться с пружиной мифотворения
будет гораздо труднее... Нет, все должно быть проще и пристойнее.
Солнце пекло вовсю, голова у меня закружилась, но втайне я был даже
рад этому. Я стоял, единственный равнодушный на всей площади, и через
минуту глаза пророка - выкаченные пуговицы с кровавыми прожилками -
остановились на мне, и я постарался не отпустить чужой взгляд.
И не отпустил.
Мне было жарко. Мне было очень жарко. Меня подташнивало. Это я торчал
сейчас на возвышении храмовых ступеней, надсадно крича уже третий час, и
солнце яростно поджаривало мою - МОЮ! - лысую макушку. Кровь гулкими
толчками стучала в висках, просясь наружу, а внизу колыхалось это падкое
до зрелищ месиво, колыхалось, колыхалось...
Для начала неплохо.
Пророк покачнулся, не отрывая мутного взгляда от тощего пройдохи в
первом ряду - то бишь от меня - его повело в сторону, и голос на мгновение
прервался.
Низкий, поставленный баритон с хрипотцой курильщика и сластолюбца.
- Богохульник... - кинул я пробный камень в притихшую толпу. Кинул
небрежно, через плечо, со спокойным безразличием; и круги пошли за моей
спиной, круги обрывочных реплик, рождающих вопросы, ответы, споры...
Они отвлеклись. Внимание толпы стало зыбким.
- ...и дурак, - добавил я, чуть кривя губы. В ответ раздался смех.
Пророк потерял нить проповеди, судорожно огляделся вокруг в поисках
опоры, поддержки, кадык на его шее заходил вверх-вниз, колебля жировые
отложения; и смех усилился, выводя слушателей из-под обаяния
умело-ритмичной речи...
Жарко. Очень жарко. Я протянул руку к корзине стоявшей рядом торговки
и вынул оттуда связку молодого зеленого чеснока.
По три рринги за пучок.
Отделив один стебель с белой луковицей на конце - пророк, как
завороженный, следил за моими ровными, неторопливыми движениями - я сунул
чеснок в рот и принялся сосредоточенно жевать, пуская липкие слюни и
продолжая неотрывно смотреть на наливающегося дурной кровью пророка.
Это оказалось последней каплей. Несчастный пророк вздрогнул, втянул
ноздрями воздух, задохнулся, лицо его сморщилось и приобрело синюшный
оттенок...
Обмотанная горячим тряпьем дубина полуденного солнца неслышно
опустилась на мокрый затылок. Неслышно и невидимо.
В тот момент, когда моего подопечного хватил удар, я выбросил вперед
руку - не ту, в которой был чеснок, а другую, пустую - и заорал что есть
мочи:
- Эрлик! Вижу! О, Зеница Мрака!.. О-о-о-о...
На последнем `о` я резко шагнул назад и принялся выбираться из
вопящей толпы. Здесь мне больше нечего было делать. Бог смерти Эрлик
покарал болтливого оратора. Покарал добротно и публично. Половина народу
наверняка видела черную тень владыки небытия с жезлом в деснице, а вторая
половина постарается не отстать от первой.
Можно было бы задержаться ненадолго, но я не люблю лишних эффектов.
Уходя с площади, я чуть не сбил с ног низенького, толстенького
человечка в засаленном полукафтане. Глазки толстячка были блаженно
прикрыты, пухлые пальцы сцеплены на округлом животике, и возбужденный гул
толпы, казалось, обтекал всю его уютную, домашнюю фигурку.
Ему было хорошо.
...Уже в Доме я неожиданно подумал: `А почему Предстоятель Трайгрин
обратился через Лайну ко мне? Почему не к своей зубастой карге? Дело-то
пустяковое...`
Ответа я не знал. Тем более, что счастливый лавочник, чуть не
уснувший посреди бушующей площади Хрогди-Йель, и был Трайгрин.
Предстоятель Эрлика, Зеницы Мрака.
Один из живущих в Доме, Доме-на-Перекрестке.



4

Хлеб был теплым. От него шел густой запах детства и ржаного поля. Я
отломил чуть подгоревшую горбушку с трещинкой посередине - и резкий
негодующий крик заставил меня обернуться к распахнутому окну.
На подоконнике сидел Роа. Он всегда улетал, когда хотел, и
возвращался в самое неподходящее время. Роа терпеть не мог, когда
кто-нибудь ел в его присутствии, воспринимая это, как личное оскорбление.
Мне он иногда делал послабление.
- Ты же не ешь хлеба, - укоризненно сказал я. - А мясо у меня
кончилось. Так что - извини, приятель...
Роа сунул клюв под крыло и принялся ожесточенно чесаться, игнорируя
мои нравоучения. Всякий посторонний зритель пренебрежительно отнесся бы к
птице на подоконнике, похожей на крупного отощавшего голубя, но мощные
кривые когти, вцепившиеся в мореное дерево, портили невинность первого
впечатления. А когда Роа соизволил перестать чесаться, то на его кроткой
головке обнаружился загнутый клюв более чем солидных размеров.
Роа был алийский беркут. Они все маленькие, отчего, впрочем,
окружающим ничуть не легче. И даже наоборот. Если вы способны представить
себе комок тугой ярости и дурных манер, весьма неплохо оснащенный для
проявления как первого, так и второго - это будет примерно треть того, что
представлял из себя Роа. Или четверть.
Роа - это было все, что осталось у меня от той, забытой жизни,
которая чем дальше, тем больше расплывалась, тонула в тумане нереальности.
Просто беркут однажды сидел на плече у самонадеянного шута тридцати шести
лет от роду, который всерьез поверил, что он - Магистр Сарт, глава тайного
клана Мастеров, и тому подобное; и поэтому вправе произнести слова, те
Слова, что и в мыслях-то повторять опасно.
Ах, до чего же все оказалось просто! Простой водоворот Вселенной,
впавшей в помешательство, простой кратер прорвавшегося вулкана Времени,
плавящий боль, крик, изнеможение... и простой пейзаж с простой дорогой и
простыми холмами вдоль обочины...
Я пошел по этой дороге, еще не задумываясь, где я и зачем я, а
возмущенный Роа по-прежнему сидел на моем плече, хлопая крыльями и ероша
сизые с проседью перья.
К вечеру нас остановила кучка оборванцев, считающих себя
разбойниками. Я вскинул руки к фиолетовому небу и стал говорить. Еще вчера
половины сказанного с лихвой хватило бы, чтобы стереть с лица земли армию.
Но вокруг все было просто.
До смешного просто.
- Чернокнижник, - презрительно усмехнулся плечистый главарь, и меня
избили. Роа разодрал одному из шайки все лицо и затем взволнованно кружил
над нами, а я мычал под ударами и не знал, что означает слово
`чернокнижник`, и ничего не мог поделать, когда они неумело тыкали в
беркута самодельными копьями.
Разбойников спугнул купеческий караван с большей стражей, чем им
хотелось бы. Меня подобрали, обмыли раны вином и за золотой кулон,
оставшийся незамеченным под одеждой, довезли до города.
А потом был базар - наверное, базары одинаковы во всех мирах -
нелепая гордость, ссора, позор и Дом, Дом-на-Перекрестке.
И упрямый Роа, неизменно возвращавшийся на мое плечо. А я к тому
времени успел выяснить, что `чернокнижник` - это немножко шарлатан,
немножко бездельник и немножко фокусник, с легким, почти незаметным
налетом мистики.
В общем, это - я.
При Предстоятелях подобному сословию нечего было даже надеяться на
уважение. Это были люди без будущего.
Здешний мир - очень простой мир. Живущие в нем люди этого не знали,
но инстинктивно догадывались. Тут все было естественно - от бурчания в
желудке до похода в храм.
И чтобы догадки людей не переросли в уверенность, требовались
Мифотворцы. Они были нужны. И я вскоре тоже стал нужен. Кроме того, у меня
обнаружился талант.
- Хороший день, Сарт, - звякнули колокольчики у меня за спиной, и Роа
встрепенулся, переступив с ноги на ногу и гортанно вскрикнув - но не
улетая. Он плохо переносил присутствие Лайны.
Я понял, что день, хороший или какой он там был - закончился. И
сейчас вечер. Об этом говорило появление Лайны-Предстоящей.
- Тихо, Роа, тихо... Все в порядке.
- Он не любит меня.
Это прозвучало, как утверждение.
- Роа никого не любит, - ответил я, поворачиваясь и сдерживая
сердцебиение при виде золотисто-коричневого пеньюара и его прелестного
содержимого. (Ирония не помогла, и я говорил медленно и нарочито
спокойно.) - Алийцы горды и самолюбивы. Это свойственно всем малорослым...
Я хотел добавить `бойцам`, но сдержался. Я в общем-то тоже невысок. А
из меня боец, как...
- Роа никого не любит, - повторил я, и, словно в подтверждение, вновь
прозвучал хриплый крик моего беркута.
- Кроме тебя?
- Кроме меня.
Лайна прошлась по комнате. Просторное, воздушно-легкое одеяние
искрилось при каждом шаге, движении, жесте; сумерки незаметно вошли в
комнату и обволокли силуэт Предстоящей, и даже Роа притих и нахохлился,
поглядывая то на Лайну, то на меня.
Я купался в сиреневой прохладе вечера, обещавшего покой и ласку
тихой, умиротворенной ночи с призрачными блестками южных звезд; сознание
растворялось в шорохе невидимого моря, в лепете беззаботных волн, и
хотелось броситься вперед, упасть, окунуться с головой, подняв над собой
радугу брызг до самого заката...
Но, как заноза, как цепь на поясе, как недремлющая зубная боль -
солнце площади Хрогди-Йель, и я, мы оба, я и солнце, убившие ненужного
человека во имя древнего мифа, и где-то далеко, на задворках, на окраине
мозга - крик Роа.
Предостерегающий крик молчащего беркута.
Поэтому я постарался воздержаться от комментариев. А без комментариев
наша беседа выглядела примерно так:
- Трайгрин доволен тобой, Сарт.
- Я знаю.
- Вот как? Откуда?..
- Я видел Трайгрина на площади. Он был так переполнен своим
довольством, что я стал опасаться за его печень.
- Это не самая удачная твоя шутка, Сарт. О Предстоятелях не стоит
говорить в подобном тоне, и тем более - о Предстоятеле Зеницы Мрака
Трайгрине.
- Хорошо, моя заботливая Лайна. Я не буду больше говорить о нем. Я бы
предпочел даже не вспоминать о нем и о сегодняшнем дне. Сегодня я в первый
и последний раз работал Мифотворцем во имя алтарей Эрлика. Потому что
понял главное.
- Что именно?
- Во имя мифов Эрлика, как, наверное, и во имя Инара-Громовержца,
надо убивать. Без смерти эти легенды пресны, как лепешка для бедных в
самой дешевой дыре Джухорского базара. Но я не хочу привыкать к острым
приправам. Мне отныне безразлична печень всех Предстоятелей, вместе
взятых, кроме, разумеется, твоей очаровательной печенки - но моя
собственная предпочитает лепешки для бедных.
- Ты храбр. И горд. Как твой беркут. Безрассудно храбр и
безоговорочно горд. И так же глуп. Обиделся? Не ври, я же вижу, что
обиделся... Причем не сейчас, а раньше, когда я попросила уважительно
говорить о Трайгрине, который не столь невинен, как выглядит.
- Послушай, Лайна, если ты...
- Не перебивай. Ты храбр, горд и глуп - но горд и храбр всегда, а
глуп лишь изредка. Поэтому я говорю с тобой, как ни одна Предстоящая не
говорила со своим Мифотворцем. Более того, сейчас я скажу тебе то, что
знают всего четверо живущих в Доме: Трайгрин, Предстоятель Эрлика; Махиша,
Предстоятель Инара-Громовержца; Варна - Предстоящая от цветочных храмов
Сиаллы-Лучницы; и я, Лайна, Предстоящая Матери-Ночи Ахайри. А пятый - ты,
Сарт, чужак, последний из Мифотворцев, потому что... потому.
И тогда я понял, что она уже сказала все, что хотела сказать. Теперь
я должен был заставить ее сказать остальное. То, о чем она не хотела
говорить.



5

Сначала умерла старуха. Старуха, работавшая на Трайгрина. Она
выкурила свою последнюю трубку, и культ Эрлика, Зеницы Мрака, стал
задыхаться, лишившись притока новых легенд и, соответственно, новой веры.
Его Предстоятель, Трайгрин, давно не ел, и именно этим объяснялся экстаз,
виденный мною на площади Хрогди-Йель.
Следующим ослеп Мифотворец, работавший на Махишу, Предстоятеля
Инара-Громовержца. Я видел этого гиганта в деле, когда он в припадке
священного безумия врезался в строй латников - сверкание начищенных
доспехов, молния кривого меча над рогатым шлемом, безукоризненно
подобранные кони, несущие звенящую колесницу, и Ужас над его плечом,
взвизгивающий при каждом ударе... Несколько однообразный, но неизменно
эффективный стиль. Мой Роа терпеть не мог гребенчатого орла по кличке
Ужас, обученного визжать на нестерпимо высокой ноте, и всегда порывался
ввязаться с ним в драку, так что мне приходилось силой удерживать
алийского недомерка от опрометчивых поступков.
Мифотворец Махиши - кажется, его звали Эйнар или что-то в этом роде,
связанное с Громовым Инаром - получил булавой по навершию шлема. Ну, не
повезло человеку в очередной битве!.. Все когда-нибудь случается в первый
раз, как любила говаривать Лайна - и она оказалась права. Кони вынесли
оглушенного Эйнара, и Махише удалось привести его в чувство, но глаза
воина-безумца теперь видели только черную вспышку случайного удара, и в
Мифотворцы он уже не годился.
Третьей была девушка от цветочных храмов Сиаллы-Лучницы. Вернее, она
была первой, потому что заразилась проказой, а это не сразу проявляется. Я
ни разу в жизни не встречался с ней, но культ Сиаллы Страстной, как
правило, процветал, а Лайна с некоторых пор закатывала мне сцены, если я
подходил к святилищам любви ближе, чем на три полета стрелы. Так что я мог
себе представить красоту и неутомимость Мифотворицы хотя бы по тому, что
даже Варна - Предстоящая Сиаллы - была прекраснейшей из виденных мною
женщин, хотя как раз ей-то особой красоты, в общем, и не требовалось.
...Что-то в этой эпидемии было не то. Не те болезни, не то время, и
вообще... Я поежился и передернул лопатками, ощутив призрачный холодок
стального лезвия. Или стального взгляда. Чьего?.. Ответа не было. Да я и
не ждал ответа.
- Чего ты хочешь от меня, Лайна? - тихо спросил я. - Я не смогу один
работать на вас всех. А на Махишу и Трайгрина я вдобавок и не хочу
работать.
- Варне плохо, Сарт... Очень плохо. Культы Эрлика и Инара устойчивы,
веры в душах людей и без новых мифов хватит на первое время, а вот с
Сиаллой-Лучницей дело обстоит гораздо хуже. Ее храмы уже сейчас начинают
превращаться в бордели. И Варна-Предстоящая страдает не просто от голода.
Это выглядит так, словно новорожденного младенца накормили бараньей
похлебкой с бобами и перечным порошком.
Я молчал. Я слушал. Иногда раньше я задавал себе вопрос - что
происходит с Предстоятелями, когда угасает вера в их бога? Куда ушли
Стоявшие перед остывшими алтарями?.. И почему их алтари остыли? А золы
становилось все больше...
- Ты поедешь в Фольнарк, в местный храм Сиаллы. Мне больно отдавать
тебя, Сарт, даже на время, но больше некому подготовить для Варны нового
Мифотворца. Причем не одного, а сразу двоих... впрочем, подробности тебе
сообщат на месте. Мы пока продержимся, только - прошу тебя, гордый и
дерзкий чужак - поторопись!..
Я подошел к ней вплотную и постарался не отпустить этот влажный,
ночной, измученный взгляд.
И не отпустил.
- Это ты придумала - я имею в виду поездку и обучение?..
- Да.
- А остальные Предстоятели согласились? Чтобы именно я ехал, учил и
прочее?..
- Да.
- Все? Не лги мне, Лайна...
- Не все. Ты же знаешь характер Махиши... Он считает, что тебя надо
убить и переждать смутное время на голодном пайке.
- За что же он так ненавидит меня?
- Это не ненависть, Сарт. Это страх. Деятельный, агрессивный страх...
Он считает, что ты неспроста выбрал в Доме именно ту комнату, в которой
живешь. И неспроста до сих пор жив...
Я оглядел свою комнату, словно видел ее в первый раз. Девять шагов
вдоль, семь - поперек. Окон нет. Стол с инкрустациями горных пород дерева.
Кровать. Три табурета. Тумбочка, стенной шкаф и престарелый тюльпан в
вазе...
И последние слова Лайны. Махиша боится... похожий на буйвола Махиша,
Предстоятель яростного Инара - Владыки Молний...
- Это безумие, - недоуменно прошептал я. - Комната, как комната.
Ничего особенного...
- Она не меняется, Сарт. Все в Доме-на-Перекрестке меняется, а она -
нет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
Я еще раз оглядел комнату.
- Слушай, Лайна... А действительно - почему она не меняется?
- Не знаю, - испуганно ответила Лайна, Предстоящая Матери-Ночи
Ахайри.



6

...Когда она ушла - а это произошло отнюдь нескоро - я всю оставшуюся
ночь бродил по комнате, как пораженный лунной горячкой, и все ждал,
ждал...
И ничего не дождался. Потом я обнаружил у ножки стола небольшое
ручное зеркальце в медной оправе, дико обрадовался - вот оно, изменение! -
схватил зеркальце и понял, что его обронила Лайна. Из гладкого овала на
меня глянул я, но какой-то не такой я, не соответствующий моему
раздерганному состоянию. Мне даже показалось, что тот, который улыбался в
зеркале, знает нечто скрытое, о чем мне лишь предстоит узнать; и поэтому
он втайне сочувствует мне, морща длинный кривой нос и поджимая твердые
губы...
А потом я проснулся. Вещи уже были собраны; я сунул в поклажу ночное
зеркальце и направился вниз. Цепкие кривые когти сжали мое левое плечо, и
клюв Роа чувствительно прищемил мне ухо. Беркут недовольно кряхтел,
вертелся и спустя минуту так заорал на ждущую внизу лошадь, что мне стоило
большого труда успокоить бедное животное.
На переметной суме моей лошади была криво прилеплена записка. Всего
три слова.
`Тебе нужна охрана?`
Контур Дома за спиной зыбко качнулся, намекая на то, что с ответом
медлить не стоит.
Я достал перо, раскрыл дорожную чернильницу и кое-как примостил
обрывок на колене. `Нет`, - написал я, подумал, зачеркнул написанное и
неожиданно для самого себя вывел слова, о которых не подозревал еще
секунду назад:
`Нужна. Слепой Эйнар, бывший Мифотворец Махиши.`
Порыв ветра вырвал из моей руки клочок пергамента, завертел и понес
прочь. Роа попытался было ухватить его клювом, промахнулся, и я
успокаивающе огладил его взъерошенные перья.
Мы уезжали в Фольнарк.



СКАЗКА, УБИТАЯ НА РАССВЕТЕ


`...Мне снилось - мы умерли оба...`
(Н. Гумилев)

7

- Стой. Как ты оказался здесь, чужак?
Я послушно остановился и принялся рассматривать служителей храма в
Фольнарке, преградивших мне путь. Выражение их лиц поражало единообразием
и шло по нарастающей: хмурое, очень хмурое, совсем хмурое и настолько
хмурое, что последний мог быть только предводителем. Вот ему-то я и
предъявил свои верительные грамоты.
Пока он придирчиво копался в бумагах - все, как одна, поддельные, но
тех, кого надо, наверняка уведомили, а остальным и такие сойдут - я изучал
предхрамовый сад и даже преуспел в этом, впав в тихую, меланхоличную
расслабленность.
Все вокруг - включая портал здания - выглядело старым, заброшенным и
оттого донельзя милым. Налет запустения был подобен патине на древней
чеканке, разросшиеся вокруг пышные кусты лоренны благоухали розовыми
соцветиями; чуть поодаль, у крохотного пруда, стояла мраморная статуя
богини в окружении прелестных изваяний, сочетавших в себе фривольность и
смирение - я оценил изысканность поз, невольно покачав головой, и на дне
каменных глаз Сиаллы полыхнули лукавые огоньки.
Предусмотрительность Лайны оказалась выше всяких похвал -
провинциальный храм как нельзя лучше подходил для подготовки будущих
Мифотворцев. А телосложение богатырей-служителей даже несколько озадачило
меня, но я тут же сообразил, что после Празднеств Богини остаются дети -
вернее, получаются дети - и самых крепких мальчиков наверняка воспитывают
при храме.
- Меня зовут Ратан, - глава караула вернул мне бумаги и пожал руку,
после чего я понял, что в детстве Ратан был очень крепким мальчиком. - Я
предупрежден о... твоем приезде. Следуй за мной.
По-моему, вначале он хотел сказать `о Вашем приезде`, но почему-то
передумал. И правильно передумал. Не люблю я этого.
Меня проводили в отведенную комнату, где я оставил вещи, а после мы с
Ратаном прошли в левое крыло храма, в котором располагался маленький
полутемный зал. Миловидные жрицы в прозрачных одеяниях расступились перед
нами, одарив меня многозначительными улыбками, а я глядел на всю эту
шуршащую дозволенность, вспоминал характер Лайны, уныло вздыхал и понимал,
что от более близкого знакомства с местными обитательницами, к сожалению,
придется воздержаться. Слово `воздержание` только усилило расстройство
чувств, и я принялся смотреть в пол.
И оттого не сразу приметил худенького подростка, носатого, костлявого
и белобрысого - он сидел на помосте и настраивал пятиструнный лей, а перед
ним, в ожидании прерванного движения, застыла обнаженная девушка; и я
вздрогнул, сообразив, что это - они...
Ратан хотел было окликнуть их - будущих Мифотворцев - но я жестом
остановил его и тихо встал за колонной, пристально вглядываясь в людей на
помосте. В последнее время мне все чаще удавалось проникать в сущность
собеседника, обходясь без слов... Я ведь еще не знал тогда, что передо
мной - Грольн Льняной Голос, мой неизменный и бескорыстный спутник, с
которым мне придется пройти насквозь не одну вечность; я не знал этого, да
и он еще не знал сам, кто он такой - он просто хотел стать кем-то... он
еще только настраивал свой лей.
Но даже в тот, первый раз, я сразу почувствовал, что нам легче будет
без слов, потому что между нами было нечто, что стоит возле слов, и
никогда не теряется бесследно, и не обманывает нас...



ВОЗЛЕСЛОВИЕ. ГРОЛЬН ЛЬНЯНОЙ ГОЛОС

...Я доверился своим пальцам, и они сами перебирали струны, находя
новые, единственно верные созвучия, и мелодия поплыла в бесконечность...
окружающий сумрак словно отступал, теснимый напором звуков, и языки
пламени послушно разгорались, вспыхивая и извиваясь в такт мелодии, а я
все не мог оторвать взгляда от Клейрис...
Она парила на зыбкой грани света и тьмы, она была неотъемлемой частью
той музыки, которая помимо моей воли разливалась сейчас по храму, и не
было больше пыльных дорог, промозглых дождей и хохота пьяной толпы, а было
лишь то, что рождалось сейчас, и только сейчас.
Сейчас - и нечто большее, чем просто звучащий лей, танец Клейрис и
блики огня на стенах. Между нами рождалась легенда, волшебная сказка, миф
- и я, я творил его!.. Вернее, мы с Клейрис.
Она плыла по залу, купаясь в волнах звуков и отсветах пламени, ее
тело вспыхивало, подобно огню, или невидимой тенью скользило во мраке; она
вся была пронизана сиянием и музыкой, и ее обнаженное тело звало,
притягивало, завораживало - это была не та стыдная нагота, которая
одновременно соблазняет и отталкивает; нет, здесь танцевала нагая богиня,
сама Великая Сиалла, и я уже видел осыпающиеся на нее утренние цветы в
рассветной росе, видел лук, стрелы которого даруют величайшее наслаждение
и величайшую муку на этом свете...
...Все мальчишки хотят быть воинами или охотниками - я, Грольн,
бродячий музыкант шестнадцати лет от роду, хотел быть музыкантом и стал
им! Спасибо отцу - лучшему лееру Пяти Городов, убитому матросами в
портовой таверне, когда он отказался играть для Косматого Тэрча, в честь
его визгливой бабы...
Отец вышвырнул меня в полуоткрытую дверь, следом вылетел его
старенький лей, и я бежал, спотыкаясь и плача, падая и прижимая к груди
последнее, что у меня оставалось...
...Стрела пронзила мое сердце, я чуть не вскрикнул от сладостной боли
- и очнулся.
Музыка смолкла. Мои пальцы безжизненно лежали на струнах лея, Клейрис
застыла в круге света с воздетыми к небу руками - и мрак в углу
зашевелился, рождая невысокого мужчину с внимательным взглядом,
пронзительным и насмешливым, как у птицы на его плече.

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован