20 декабря 2001
130

ПАН



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Роман СВЕТЛОВ

ПРОРИЦАТЕЛЬ




ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. АЗИЯ


1

У него было долгое, тощее, жилистое тело, которое прикрывала только
козья шкура, обмотанная вокруг чресел. Жесткая обветренная кожа не боялась
ни солнца, ни зимних леденящих ветров. Выгоревшие волосы были коротко
острижены: так, чтобы они не лезли в глаза и не путались в колючках и
терновнике, когда приходилось пробираться сквозь заросли. Как и тело, они
могли принадлежать любому возрасту - и двадцати, и пятидесяти годам. Есть
такая порода людей, которая очень быстро теряет мягкость юношеского
облика, зато долго не страдает от лишнего жира и немощи, оставаясь легкой
и подвижной, словно богомол.
Только лицо выдавало, что Калхасу нет тридцати: лишь около глаз
собрались морщинки, да и то скорее из-за обилия солнца, плескавшегося
среди белых, желтых, черных скал, которые здесь были во множестве, чем
из-за переживаний. Длинный сухой нос и острая бородка придавали ему
сходство с росписями, на которых изображался Пан, но в отличие от веселого
гуляки-бога, глаза Калхаса смотрели ясно и внимательно.
Калхас некоторое время примеривался, затем подпрыгнул и, подтянувшись
на руках, оказался на ближайшем выступе скалы. Дальше пришлось ползти по
узкой длинной расщелине, а на последнем участке пути - буквально прилипать
к отвесной стене, цепляясь за малейшие выбоины в ней. В какое-то мгновение
Калхас почувствовал, что устал, что нужно остановиться и перевести
дыхание. Он выбрал положение, в котором вес падал на ноги, закрыл глаза и
сосредоточенно ждал, пока удары сердца не перестали отдаваться в ушах.
После этого обернулся назад - высоты Калхас не боялся с раннего детства.
Отсюда была видна лощина и стадо, расположившееся у ручья. Обе его собаки
дремали, но их уши стояли торчком и поворачивались на малейшее дуновение
ветра. Вот одна подняла голову и посмотрела на скалу. `Наверное, я похож
на гигантского паука`, - подумал Калхас и улыбнулся.
Отдохнув, он добрался до гребня, а спуск оказался совсем не тяжелым.
Обратная сторона скалы была покатой, почти до самого верха росли злые
колючие кусты. Чтобы не быть замеченным, Калхас нырнул в них и скоро
оказался у подножия. Здесь заросли превращались в сплошную стену, а за ней
лежала лощина, на которой находились его овцы. Лощина огибала скалу и
становилась с этой стороны более широкой, ручей же образовывал череду
бирюзовых омутов.
Калхас посмотрел на солнце. Девушка уже должна была пройти мимо его
укрытия. Он выглянул из зарослей: да, вот она, шагах в сорока от него,
бредет вверх по течению ручья. Бредет медленно, ноги погружены в воду по
икры, голова умиротворенно опущена вниз, сандалии переброшены за ремешки
через плечо. Подол туники из грубой некрашеной ткани заткнут за пояс и
крепкие загорелые ноги обнажены до бедер.
Она идет к омуту, скрытому от места, где Калхас останавливает стадо
на полуденный отдых, лишь обманчивой завесой ветвей. Дважды она приходила
сюда и умывалась, дразня Калхаса своим нагим телом; когда же он бросался к
ней, хватала одежду и убегала. На третий раз он ее догнал. Они долго
любились на берегу омута, и с тех пор девушка навещала его почти каждый
день. Сегодня Калхасу пришло в голову разыграть ее. Прятаться заранее и
сидеть в кустах ему было скучно, поэтому пастух положился на ловкость и
ставшее привычкой чутье времени.
Калхас крался вслед за девушкой, стараясь не привлечь ее внимание и,
в то же время, оказаться поближе к ней. Он раздумывал, позвать ли ее
голосом отца, толстого ленивого пасечника, торговавшего медом и воском без
особого желания и прибыли, или похотливо заблеять сатиром. Однако что-то
насторожило девушку. Она резко обернулась, увидела Калхаса и, изображая
испуг, бросилась бежать.
Вода опутывала ей ноги. Выпрыгнув на берег, она хотела припустить во
всю прыть, но споткнулась об затаившийся в траве камень и упала. Когда
Калхас подбежал к ней, девушка вначале захохотала, а потом обиженно надув
губы, протянула к нему ногу.
Калхас осторожно и внимательно осмотрел ее ступню. Нет, ничего не
случилось, девушка просто притворялась. Тогда его руки побежали выше, к
колену и дальше, под подол хитона. Девушка опять захохотала, начала
отбиваться, но Калхас легко справился с ней. Он то прижимал ее лицом к
земле, то переворачивал на спину, пока не натешился и не рухнул ничком,
прижавшись щекой к щеке.
Потом они полоскались в ручье, повизгивая от холодной воды. Калхас
хватал ее за колени, за бока, за плечи, но она отбивалась: больше нельзя,
ей пора уходить.
Солнце все еще было жарким и обволакивало тело ленью. Проводив
девушку, Калхас вернулся к стаду, выбрал место, где травы было побольше, и
улегся на спину, закинув руки за голову. Между ресницами мелькали огоньки,
искры, разливалось красноватое сияние и покой. Медленно, ласково подступал
сон. Он делал тело легким как пушинка, и спина уже не чувствовала ни
травы, ни угадываемой за ней земной тяжести.
Сквозь красноватое сияние Калхас увидел Гермеса. Коричневолицый
сухощавый бог в островерхой пастушьей шляпе с завязками улыбался. Над его
шляпой и плечами переливались мириады радуг. Так бывает, когда закрываешь
смоченные водой веки и поворачиваешься к солнцу.
- Пойдем, - сказал Гермес.
Он взял Калхаса за руку и тот без колебаний последовал за ним.
Перехватило дыхание; было такое ощущение, словно Калхас выпрыгивает из
своей груди. А потом сквозь него понесся воздух: они стремительно
поднимались к небу. Калхас посмотрел вниз: там была зелень, испещренная
прожилками скал и ручьев. Земля съеживалась, его взгляд вбирал все больше
ее поверхности. Вот квадраты полей в долине, город, его игрушечные стены,
вот и он стал размером с ноготь. Еще города, какие-то прерывистые линии и
палочки. Впереди, слева, справа блеснуло море. Прежде чем Калхас успел
вспомнить, что видит весь Пелопоннес, что-то невыразимо яркое мелькнуло
перед его глазами, он на мгновение ослеп и потерял сознание. Когда зрение
и разум вернулись, Калхас увидел себя стоящим посреди белой, сверкающей
как лед поверхности. Она казалась недвижной и все же, пастух чувствовал
это, мчалась вперед, в ту сторону, к которой он был обращен. Сухой
прохладный ветер овевал его грудь и наполнял сердце сладким ощущением
полета. Гермес, все так же улыбаясь, стоял рядом с ним. В одной руке он
сжимал золотой кадуцей, а на раскрытой ладони другой лежал маленький
стеклянный шарик.
- Где я? - спросил Калхас.
- Далеко, - засмеялся Гермес. - Даже если скажу, сейчас тебе этого
все равно не понять. Ты ублажен и спокоен, тебе ничего не надо, ты
спишь... Ты вполне созрел для первого своего шага. Или я не прав?
- Какого шага? - слова бога укладывались в голове Калхаса, словно
узор из бисера. - К чему я созрел?
- К тому, чтобы смотреть по сторонам и размышлять. К тому, чтобы
перестать угадывать и начать прорицать.
- Прорицать?
- Да. Не думай, что это так весело и занимательно. Я даже скажу тебе
вот что: любой прорицатель предсказывает только самому себе... Но этого
тебе тоже пока не понять. Тебе хорошо и это хорошо. Радуйся - ты
прорицатель!
- Радуюсь! - радовался Калхас. - Я прорицатель! Но почему я?
- А кто же еще? - Гермес пожал плечами. - Тебе не кажется, что ты
задал странный вопрос?
- Кажется. - Калхас преданно смотрел на веселого бога, и ему хотелось
смеяться, а еще пить вино или любить женщину.
- И не задавай больше странных вопросов! На, держи-ка! - Гермес кинул
ему стеклянный шарик.
Калхас поймал его, хотел рассмотреть, но не успел. Бог неожиданно
подошел вплотную, его лицо посерело, вытянулось вперед, изо рта показался
тонкий широкий язык и лизнул Калхаса прямо в нос.
- Тьфу ты! - крикнул пастух, разом садясь и сгоняя с себя сонную
одурь.
Перед ним стояла одна из собак и умильно блестела глазами.
- Иди, иди! - отмахнулся Калхас. Солнце уже клонилось к закату, пора
было поднимать стадо. Калхас встал, потянулся, затем нагнулся к ручью,
дабы ополоснуть лицо, и только тут обнаружил, что держит в руке нечто
круглое.
Осторожно разжав ладонь, Калхас увидел тусклый стеклянный шарик и от
неожиданности едва не выронил его. Сердце испуганно сжалось, а спина стала
холодной от пота.
Он спит слишком чутко: никто не мог бы подойти незамеченным, чтобы
вложить этот шарик в руку. И сам он шарика не подбирал, значит остается
сон... неужели это было сном только наполовину, или вообще не было сном?
С трудом удерживая суматошные, беспорядочные мысли, Калхас сунул
шарик за щеку и стал собирать овец.


Его прозвали Калхасом за умение угадывать. Как-то само собой он
определял, сколько камешков зажато в кулаке, чья собака зарезала овцу,
куда следует поехать, чтобы выгодно продать шерсть. Естественно, такое
случалось не каждый день: Калхас чувствовал сам, когда он в состоянии
угадывать, а когда нет; однако и того было достаточно, чтобы его знали в
округе. Ему это нравилось, но всерьез свои способности он не воспринимал.
Однажды он разговаривал с купцом, который часто ездил в Дельфы. Выпучив
глаза, раздувая щеки тот рассказал ему о пифии, о расщелине в скале, о
тумане, поднимавшемся ниоткуда, о тьме посреди ясного дня. Да и в Аркадии
имелось Килленское святилище, состязаться с прорицателями которого Калхасу
даже не пришло бы в голову.
Подобно всем аркадянам он был вполне доволен своей жизнью и только
недавно стал раздумывать над ней. Лет двадцать пять назад его подкинули к
дверям дома Тимомаха, человека, владевшего самыми большими стадами в
долинах южнее Маронеи Аркадской. С тех пор Калхас жил в этом доме то ли на
положении слуги, то ли как дальний родственник - пас овец, собирал
хворост, стриг шерсть; чем еще он мог заниматься в Аркадии? Часто его
брали в Маронею: выученный Тимомахом грамоте, он выполнял роль приказчика,
следящего за привезенным товаром, пока сам глава семьи вместе с другими
гражданами полиса голосил на агоре за Македонца, или за афинян, или по
поводу какого-нибудь налога.
Дети Тимомаха, а у того было трое сыновей, давно обзавелись семьями.
Хозяин говорил Калхасу, что тому тоже стоит подыскивать невесту, что он
даст ему денег, поможет с хозяйством, но пастуху лень было думать о
семейной жизни, и он забирался в горы, развлекаясь приключениями
случайными, или постоянными, как этим летом. Ему жилось спокойно и
безмятежно. Эти места миновала даже война Агиса Спартанского с македонским
наместником Антипатром. Маронейцы ограничились шумом на агоре, да грабежом
разбегавшихся по домам спартанских союзников. Конечно, про восточные
походы Македонца любили поболтать все, однако далеко не каждый шел
наниматься в его войска, когда в Маронею приходили вербовщики.
После смерти Македонца, правда, стало тревожнее. Никто не знал, как
повернутся события. Полководцы Александра начали грызть друг другу глотки,
а эта грызня грозила докатиться даже сюда. Как и во всей Греции, в Маронее
молились богам, продавали лишнее и закапывали вырученные деньги в землю.
Калхас, рожденный для предчувствий, ощущал грядущие каверзы судьбы лучше
других. Но именно поэтому он всячески бежал от тревог. Не думал о далеких
македонских сатрапах и даже нарочито путал в разговоре их имена. Из-за
этого над ним посмеивались, но он молчал, пил вино, а иногда вдруг
выворачивал по-козьи губы, строил себе большими пальцами рожки и
принимался задирать особенных любителей посплетничать про Вавилонские
дела. Многозначительный разговор тут же рассыпался и хмель благополучно
топил серьезные темы.
В тот день, вернувшись с пастбищ, Калхас увидел, что в конюшне стоят
несколько новых лошадей. Поначалу он не придал этому значения: его голова
был занята Гермесом и таинственной стекляшкой. Прежде всего Калхас нашел
шило, раскалил его и прожег в шарике отверстие. Потом продел сквозь
отверстие кожаный шнурок и повесил шарик на шею. Стекляшка приятно
холодила кожу, а в груди росло неизвестно откуда взявшееся чувство
уверенности. Калхас знал истории о людях, избранных богами. Если хоть
половина в этих сказках правда, тогда... Тогда у него начинала кружиться
голова. Что-то с ним будет? Как Калхас ни пытался смеяться над своими
фантазиями, заглушить их в себе ему не удалось.
В доме Тимомаха были гости. Трое незнакомых людей жевали мелко
нарезанную жареную баранину. Перед ними лежали головки лука, чеснока и
стоял кувшин с вином. Увидев гостей, Калхас хотел уйти во двор, но Тимомах
позвал его и велел сесть рядом с собой.
- Вот и он. Посмотри, какой стал, - сказал хозяин, обращаясь к одному
из незнакомцев.
- Вырос. Не узнать, - кивнул тот. - Видишь, как смотрит? Значит, и он
меня не узнает.
Калхасу чудилось в его лице что-то знакомое, но он не мог вспомнить,
где видел этого человека. Прежде всего в глаза бросалось разрубленное
левое ухо. Оно висело, словно лопух, и от этого гость походил на летучую
мышь. На левой же руке отсутствовали мизинец и безымянный палец, а во рту
- несколько передних зубов. Незнакомец жевал мясо, перекидывая его с боку
на бок и наклоняя голову, словно волк. Тем не менее держался он со
значением и не испытывал смущения из-за своих увечий.
- Здравствуй, Калхас, - сказал незнакомец. - Тимомах сказал мне, что
тебя теперь зовут так.
- Здравствуй, - ответил Калхас. - Но я не знаю, как называть тебя.
- Дотим. Неужели ты не помнишь Дотима?
Дотим? Постепенно Калхас сообразил, кто находится перед ним. Давно,
больше десяти лет назад, еще до войны Агиса с Антипатром, Тимомах нанял
работника по имени Дотим. Молодого, сильного парня родом из Мантинеи. Он
учил Калхаса щелкать кнутом и плести сеть для ловли рыбы. Какое-то время
Калхас ходил за ним по пятам, восхищаясь тем, как тот ловко обхаживает
девушек и разбивает носы своим соперникам. Но однажды Дотим исчез. Все
решили, что он вернулся в Мантинею, однако через несколько месяцев стали
поговаривать, что Дотим нанялся на Крит, где воевал против македонян.
- А потом воевал за македонян, - осклабился Дотим. - И очень доволен,
что ушел к ним. Они знают, чего хотят и они своего добиваются. У них я
никогда не голодал. Вначале они кормят, а уж потом думают, куда тебя
послать. И платят. Всегда платят. Свои сидят без денег, но наемникам они
платят... Впрочем, считай, что я уже не наемник. Я македонянин! - Дотим
гордо вздернул голову и ткнул пальцем в Тимомаха. - Вот так вот, как
сейчас с тобой, я говорил с Пердиккой, когда он отвоевывал Каппадокию для
Эвмена. С Пердиккой!..
Шамкая и брызгая слюной Дотим славословил по поводу убитого три года
назад македонского регента. Калхас смотрел на него одновременно с
любопытством и омерзением. К тому, прежнему Дотиму человек, сидящий перед
ним, имел очень отдаленное отношение. Если в первую очередь бросалось в
глаза его увечье, то теперь Калхас разглядел глубокие морщины на лице,
седину в волосах и усталую, дряблую кожу вокруг глаз. Дотим выглядел
значительно старше своего возраста. Остальные двое незнакомцев были очень
похожи на него, только война отметилась на них более милостиво - шрамами,
а не отрубленными пальцами. Они дружно чавкали, дружно макали лук в жирную
подливу и засовывали его в рот. Калхас еще не видел, чтобы люди съедали
столько лука сразу. Ему казалось, что эти трое выбрались из Аида, а теперь
старательно отшибали луком и чесноком мертвенный дух. Дотим, похоже, был
главным в этой кампании, поскольку, поедая мясо, остальные не упускали
случая одобрить кивком или неразборчивым мычанием его слова. Неожиданно
Дотим перестал разглагольствовать о Пердикке и сказал Калхасу:
- Не смотри на меня так. У тебя черные глаза. Ты можешь накликать
беду.
- Почему у него черные глаза? - удивился Тимомах. - Откуда же черные?
- Черные, - упрямо повторил Дотим. - Лучше вот что. Скажи, Калхас,
сколько денег у меня в переметных сумах?
- Почти талант, - не задумываясь ответил Калхас.
Дотим некоторое время тупо смотрел на него.
- А откуда ты знаешь?
- Ты спросил - я ответил. - Калхас пожал плечами. - Мне самому трудно
понять, как это получается.
- Хорошо. Где я ночевал три дня назад?
- В Орхомене.
- Точно! Может быть ты знаешь и то, зачем я сюда приехал?
Калхас наморщил лоб, а потом отрицательно показал головой:
- Нет. Этого я не знаю.
- Ха! А ведь это самое простое. - Дотим в восторге хлопнул себя по
колену. - Я нанимаю солдат. Кстати, весьма удачно и выгодно. Считай, что
уже нанял. Тот талант - сэкономленные деньги. - Он внимательно посмотрел
на Калхаса. - Правду говорил твой хозяин. И все равно удивительно...
Тимомах, у тебя в доме сидит настоящее сокровище.
- Э! - Тимомах махнул рукой. - Это все баловство. Такое у него
получается редко. Просто сегодня что-то нашло.
- Не прибедняйся. Такое `что-то` на меня не находило ни разу в жизни.
- Дотим взял чистую глиняную кружку, наполнил ее до краев вином и протянул
Калхасу: - На, пей. Пей за наше с тобой старое знакомство.
Калхас неожиданно обнаружил, что глаза у наемника стали совершенно
трезвыми. После первой кружки Дотим налил вторую, опять заставил пастуха
пить и внимательно наблюдал за тем, как тот это делает.
- У него крепкая голова, - удовлетворенно произнес он в конце концов.
- И хорошее тело. Вот что, Тимомах, отпусти его со мной!
- Не-ет, - вяло протянул хозяин. - Не отпущу.
- Почему? У тебя мало работников? Я дам тебе за него деньги!
- У меня много работников и много денег. Я просто не хочу, чтобы он
шел в наемники. Не уговаривай меня. - Тимомах повернулся к Калхасу. -
Думаю, ты со мной согласен.
Калхас неопределенно мотнул головой, ощущая, как шарик из прохладного
становится щекочуще-теплым.
- Хорошо, не буду уговаривать. Пастух все равно не поймет воина до
тех пор, пока им не станет. - Дотим указал пальцем на свои беззубые десны:
- Если ты, Тимомах, думаешь, что вот это - слишком большая цена за все,
мной увиденное, за все, что я пережил, то страшно ошибаешься. Часто за это
платят жизнью, и причем нисколько не жалеют...
Разговор на некоторое время стих. Дотим возмущенно сжал губы и
смотрел куда-то поверх Тимомаха, а его спутники, по-видимому, насытившись,
впали в дремотное состояние.
- Так для кого ты набираешь солдат? - неожиданно для себя спросил
Калхас.
Дотим оживился.
- Для Эвмена. Для самого доблестного человека из тех, кто воюет
сейчас в Азии. Собираю не просто так. Это воля Полисперхонта, нового
регента. - Он напыщенно выпятил губы. - Все меняется! Пердикка был другом
Эвмена, его убили. Старик Антипатр, следующий регент, готов был живьем
съесть Эвмена, но он тоже умер. Полисперхонт получил регентство из рук
Антипатра, однако без помощи Эвмена сделать он не может ничего. Здесь, в
Греции, ему мешает Кассандр. Там, в Азии - Антигон и Птолемей... Эге, ты
слушаешь меня?
- Слушаю, - Калхас улыбнулся. - Но я всегда путался в этих именах.
Дотим всплеснул руками.
- Полисперхонт заявляет о восстановлении греческой свободы, а ты
говоришь, что путаешься в именах! Здесь всегда народ был дик, но чтобы
настолько!.. Внимай, прорицатель; Эвмен - единственный грек, которого
слушался Александр. Македонец сделал его архиграмматиком, Эвмен вел все
царские денежные дела. Потом Эвмен стал военачальником, а после смерти
Македонца Пердикка отдал ему сатрапию Каппадокию. Когда против Пердикки
поднялись сатрапы, Эвмен был единственным, кто помогал законному регенту.
Он победил Неоптолема и Кратера - знаменитых полководцев Александра. А
сейчас, когда державу рвут на части все, кому не лень, он - единственный
человек, который может спасти нас от варварской резни, где каждый станет
сам за себя! - Дотим, явно довольный произнесенной речью, стукнул себя
кулаком в грудь. - И я ему помогу! Я нанял на деньги регента три сотни
аркадских пастухов, таких же как ты, Калхас. Крутить пращи лучше, чем
аркадяне, не умеет никто. Ни Антигон, ни Кассандр не могут похвастаться,
что у них есть три сотни аркадян! Эти пастухи уже в Эпидавре. Завтра я еду
туда и мы отплываем к Эвмену. Лето кончается - самая пора. Вот так!
- Все это очень хорошо, - скептически сказал Тимомах. - Но уж очень
далеко и... чужое там все, Дотим. Ни мне, ни моим сыновьям, ни Калхасу нет
никакого интереса плыть к этому Эвмену, пусть он даже грек. Македоняне
ссорятся друг с другом - и ладно. Нам же от этого легче.
Дотим безнадежно махнул рукой.
- Сидите. Ничего больше не скажу. Только знайте: в Мегалополе, у вас
под боком, стоят Кассандровцы, а в Мантинее - сторонники регента. Так что
Аркадия скоро услышит шум, которого никто из вас не помнит!
Тимомах, насупившись, смотрел в свою кружку.
- Ну что же. Если хозяин не против, - Дотим налил вина себе и своим
спутникам. Потом, подумав, плеснул Калхасу: - Давай, прорицатель, выпьем
перед сном. Выпьем за мое здоровье. Когда я еще буду ночевать в Аркадии!


Калхас никак не мог уснуть. Впечатлений в этот день было слишком
много и они не желали укладываться в голове. Перед глазами проплывали
фантастические картины, где Гермеса сменял Дотим, потом Эвмен, отчего-то
очень похожий на Гермеса, затем сам Калхас - то с мечом, то с жезлом в
руке. Нет, македонские сатрапы по-прежнему отпугивали его, и все же слова
пастушьего бога о шаге, который предстоит сделать, наложились на вечерний
разговор, лишив душу покоя. Калхас пытался молиться Гермесу, однако слова
путались, а молитвенное настроение не приходило. Наконец Калхас решил, что
в доме слишком душно и вышел на улицу.
Прямо над долиной висела огромная желтая луна. Она была так близко,
что Калхас мог разглядеть все смутные узоры на ее поверхности. Они то
складывались в спокойное, сосредоточенное лицо, то превращались в медленно
движущееся овечье стадо.
Рядом послышались чьи-то шаги. Встрепенувшись, Калхас увидел Дотима.
Наемник шумно помочился в кустах, потом заметил пастуха и подошел к нему.
- Я тоже не сплю, - сказал он, сев рядом. Ему явно хотелось
поговорить. - О! Я уже и забыл, какая здесь луна! В Азии она совсем
другая. Меньше и как будто тоньше. Зато бывает яркая, словно начищенная
медная бляха... - Дотим поерзал на месте и, не выдержав, продолжал: - Я
почти целый год рассматривал ее, когда Эвмен после смерти Пердикки
отсиживался в крепости Нора. Больше было нечего делать. Помощи ждать не
приходилось, но и Антигон штурмовать нас боялся. Нора стоит на скалах,
прежде чем доберешься до ее стен, десять раз можно сломать голову. Удобная
же дорога только одна, да и то проложена так, что ее можно обстреливать
сразу с нескольких башен, Антигон понимал, что потеряет половину солдат
без всякого прока, и сидел смирно. Мы, конечно, держали ухо востро,
особенно по ночам, однако он так ни разу и не испытал нашу бдительность.
По ночам мне приходилось дежурить очень часто, поэтому азиатскую луну я
изучил досконально... - Дотим некоторое время молчал. Затем почесал
разрубленное ухо и мечтательно произнес: - Эвмен загрузил погреба Норы
вином и провизией не на один год. В крепости были местные охотники: они
уходили в скалы и приносили свежую дичину. И каждый раз по этому случаю мы
устраивали пир. Эвмен заставлял всех сидеть смирно и произносил речь.
Когда он кончал, мы принимались пить и выпивали не меньше, чем по две
чаши. Едва переводили дух, как вставал Иероним, земляк Эвмена, его
историк. Он тоже говорил речь. Красиво, так, что голова шла кругом - то ли
от вина, то ли от ладных слов. Пили еще две чаши, после них же любая речь
казалась замечательной. А заканчивали лишь когда вино начинало выливаться
обратно. Вот была жизнь!
- А вода? - спросил Калхас. - Где вы брали воду? В крепости бил
источник?
- Нет. Зато были огромные цистерны, куда стекало все: и дожди, и
утренние туманы. Туманы были такими густыми, что, оседая на скалах,
образовывали целые ручейки. Туманная, утренняя вода - самая вкусная.
Особенно летом. Я до сих пор помню ее вкус: сладкий, в нос отдает и
дымком, и запахом полыни. Ничто так не утоляет жажду, как эта вода... -
Дотим причмокнул губами. - Но только в Норе я пил воду из тумана.
- Значит вы там ничего не делали?
- В сравнении с обычной жизнью считай, что ничего. Нет, мы, конечно,
кидали дротики, сражались на деревянных мечах, но до измождения себя не
доводили. С лошадьми было сложнее. Эвмен спрятал в крепости лучших
лошадей, чтобы, выйдя из нее, иметь настоящую маленькую армию, а не одних
пехотинцев, привыкших дремать на стенах. Корма для лошадей запасли
достаточно, но места для выгула в крепости не имелось. Тогда Эвмен
приказал обвязывать их ремнями за грудь и приподнимать к потолку: так,
чтобы передние копыта не касались земли. Лошади пугались, начинали бить
задними ногами, но им не удавалось обрести равновесие. Их даже не
подхлестывали. Пота и пены с них сходило не меньше, чем во время скачки.
Так повторялось каждый день. В результате наши лошади были не хуже
антигоновских... Замечательно, правда?
- Правда, - едва шевельнул губами Калхас. Понемногу его обволакивала
дрема. Очертания луны тускнели и расплывались перед глазами, словно
погружались в сыворотку. Он слушал и не слушал рассказ Дотима о том, как
умер Антипатр, как Эвмен вырвался из крепости и как его армия стала расти
с каждым днем. Дотим говорил о золотых пряжках на сандалиях, которые Эвмен
пожаловал всем участникам сидения в Норе, и о том, что отныне, идя в бой,
они надевают их. Дотим вспоминал о своем путешествии сюда, о встрече с
Полисперхонтом, о деньгах, а когда заметил, что дыхание Калхаса стало
глубоким и ровным, прервался на полуслове и долго молча смотрел на
спящего.


Калхас проснулся от того, что кто-то решительно тряс его за плечо.
Открыв глаза, он сквозь зябкий утренний туман увидел склонившегося над ним
человека в пастушьей шляпе. Она походила на шляпу Гермеса, даже завязка
под нижней губой была той же. Калхас испуганно вскочил, и лишь шепелявый
шепот Дотима помог удержать ему в горле крик.
- Тихо! Все еще спят. Нам пора. Едем с нами: я оставил Тимомаху
достаточно денег для того, чтобы вместо тебя он нанял двух работников.
- Постой, куда ехать? - Калхас не мог сообразить, чего от него хотят.
- В Эпидавр. Там нас ждут корабли, на которых мы поплывем в Киликию.
Эвмен сейчас в Киликии.
- Подожди, но ведь я пастух, а не воин. Я не умею сражаться и не хочу
уезжать...
- Лжешь! Хочешь, - перебил его Дотим. - А научиться сражаться тебе
будет несложно. Все складывается удачно. У нас есть заводная лошадь, у нас
найдется лишний теплый плащ. Считай, что деньги ты стал зарабатывать с
этого мгновения.
Видя, что Калхас не движется с места, Дотим взял его за руку и
потянул к себе.
- Идем. Мои люди с лошадьми за углом дома: всего в нескольких шагах
отсюда.
`Шаг!` - стукнуло в висках Калхаса.
- Да нет же, нет! - вскричал он. - Я не хочу!
- Тихо! - наемник вцепился в его руку словно клещ и потащил за собой.
Калхас волочился следом, не понимая, отчего он даже не пытается
сопротивляться.



2

По пути в Эпидавр Калхас не раз успел проклясть свое бессилие. Однако
проклинала только голова, сердце же охотно подчинилось воле наемника и не
позволяло Калхасу решиться на бегство. Более того, он с удовольствием
смотрел по сторонам, ибо они ехали той частью Пелопоннеса, где Калхас
никогда раньше не бывал.
На второй день вечером Дотим со своими спутниками оказался в
Эпидавре, а на третий они уже погрузились на корабли и вышли в море. Шел
мелкий дождь. Порт понемногу начинал терять очертания. Как живые
расходились в стороны, освобождая путь, прибрежные острова. Портовые
чайки, с пронзительными криками следовавшие за кормой, стали поворачивать
обратно. Ровные бесцветные волны мягко покачивали судно. Калхас устроился
на самом носу, завернувшись в подаренный ему Дотимом плащ. Остальные уже
давно забрались в трюм, где для них были набросаны соломенные одеяла, но
Калхас не желал уходить с палубы.
- Пойдем, ты промокнешь, - сказал ему Дотим.
- Нет - упрямо мотнул головой Калхас. Почувствовав, что наемник не
уходит, он добавил: - Когда будет холодно, спущусь вниз.
Если не мешкая броситься в море, то он, наверное, сумеет добраться до
берега. Калхас плавал только в мелких аркадских речках, но сейчас он
поймал себя на отсутствии страха перед морем. Нужны всего лишь терпение и
выносливость. Волны станут подкидывать его вверх-вниз, а морские водоросли
будут щекотать ноги. Потом усталый, запыхавшийся, весь в потоках стекающей
с него воды, он выйдет на берег... Нет, он просто фантазировал и не
собирался прыгать за борт. Калхас поглаживал стеклянный шарик и спрашивал
себя: правильно ли он поступает? Он покинул Тимомаха с таким же легким
сердцем, с каким раньше смеялся на разговорами о Македонце. Все произошло
удивительно быстро, но, вместе с тем, Калхас чувствовал, что так оно и
должно было случиться. Конечно, воспоминания о Маронейской долине, о
дочери пасечника беспокоили сердце. Его собаки до сих пор наверняка рычат,
не подпуская и не слушаясь никого, а девушка приходит на место их встреч и
ждет. Однако здесь его глаза были наполнены морем, волнами, дождем; Калхас
плыл туда, в Азию, он делал предсказанный Гермесом шаг, и это отвлекало
его от воспоминаний. Он поступил правильно: оставшись у Тимомаха, он жалел
бы об упущенной возможности всю жизнь.
Небо сливалось с водой. Корабли не пошли вдоль берега, а, пользуясь
ветром, сразу повернули в открытое море. Их было четыре. На каждом из этих
тихоходных торговых судов помещалась почти сотня человек. Внизу царила
теснота: еще и поэтому Калхас не желал уходить с палубы. Утром, во время
погрузки, недавние пастухи, пропивавшие в отсутствие Дотима свои задатки,
выглядели хмуро и болезненно. Хотя грузили только провизию и оружие -
пращи, дротики, да легкие плетеные щиты - они работали так медленно, что
Дотим принялся ругать их последними словами. Он угрожал оставить половину
аркадян здесь, под задом у мамок и шлюх. Его решительный вид отбивал
всякое желание огрызаться, поэтому наемники ворчали только после того, как
он отходил на порядочное расстояние.
Когда Калхас наконец основательно промок и спустился в трюм, его
голова закружилась из-за духоты и тяжелого запаха, поднимавшегося от
лежавших вповалку людей. Под низким потолком тускло чадили покачивающиеся
светильники. При их мутном свете трюм казался значительно большим, чем это
думалось наверху. Часть наемников уже стонала, проклиная качку и тот день,
когда они согласились плыть в Азию. Чуть позже нескольких человек начало
рвать. Дотим позвал Калхаса, и они принялись выталкивать их на палубу.
Так прошел весь первый день. На второй желудки наемников окончательно
освободились от эпидаврских излишеств. Они стали выползать наверх и
греться в лучах солнца, ненадолго появлявшемся среди туч. Солнце сменялось
дождем, однако теперь уже многие предпочитали промокнуть, чем лишний раз
опуститься в духоту трюма. Корабли мотало довольно изрядно. Однажды они
даже потеряли друг друга из виду. К удивлению Калхаса, ни Дотим, ни
капитан их судна не были взволнованы этим. И действительно, когда на
третий день они подошли к маленькому скалистому островку посреди моря,
остальные три корабля уже ждали там.
По приказу капитана на воду спустили лодку. В нее сели матросы,
приняли пустые меха и стали грести к острову.
- Здесь есть источник, - ответил Дотим на недоуменный взгляд Калхаса.
- Это последнее место, где мы можем спокойно пополнить запасы свежей воды.
Как только матросы вернулись, корабли отошли от острова и с тех пор
старались держаться дальше от берегов. Прибрежные воды кишели вражескими
триерами, спасти от которых паруса торговых посудин не могли.


С самого начала путешествия Калхас оказался в стороне от остальных
наемников. Произошло это и потому, что Дотим явно выделял его среди
других, держа все время рядом с собой, и потому, что сам Калхас особенно
не стремился завязать дружбу среди будущих воинов Эвмена. Они были скучны
ему. На корабле плыли пастухи необычайно похожие на тех, кто работал у
Тимомаха. Их возраст колебался от самого юного до весьма почтенного: юные
взирали на все раскрыв рты, старые вспоминали свою жизнь, приукрашивая ее
выдуманными на ходу историями, а остальные или праздно валялись на палубе,
или бахвалились своей силой. Некоторые уже приставали к молоденьким, и
порой разговоры на палубе сводились к сальным шуточкам по поводу филейных
частей тела.
Отличало их от Тимомаховых работников лишь беспокойство. Калхас
видел, что они с трудом переносят однообразное течение времени.
Равнодушное, безвольное выражение лиц у них мигом сменялось раздражением и
даже яростью, когда начиналось выяснение отношений. Чаще всего ссоры
возникали по пустякам, зато грозили далеко не пустячными последствиями.
`Однако другие и не бросили бы все ради того, чтобы плыть неизвестно
куда`, - думал Калхас и с интересом наблюдал, как хладнокровно Дотим
прекращает ссоры. Командир наемников всегда успевал в тот момент, когда
пастухи уже готовы были схватиться за ножи. Он, не раздумывая, пускал в
ход кулаки и, смиренные его решительностью, наемники уступали.
Конечно Дотим старался - насколько это было возможно - занять их
время. Когда волна была не слишком высока, он выстраивал аркадян на
палубе, дабы обучить основам воинского искусства.
- Сейчас вы - никто! Вы - стадо овец. Сейчас в первом же столкновении
перебьют половину из вас. Да, самые грязные и тупые варвары сделают это
без труда. Потому что мало владеть пращей, или дротиком. Война - это не
охота. На охоте следишь за одним зверем, а на войне их сотни. Здесь нужно
бросать дротик в одну сторону, прикрываться щитом с другой, а смотреть в
третью. И при этом не спотыкаться, не бить своих, слышать голос командира!
Ноги - хорошо! Но если враг со всех сторон, то и они не спасут. Нужно
иметь глаза на всех частях тела, а особенно - на заднице, чтобы туда не
всадили копье!
Разнообразием шуток Дотим наемников не баловал, однако те гоготали в
ответ на любое срамное слово.
Поначалу упражнения заключались в следующем: несколько человек
пытались достать одного из своих собратьев тупой стороной дротиков, а тот
отбивался щитом и уворачивался. Все проходили через это. Потом Дотим стал
усложнять уроки. Он отнимал у защищающегося щит или заставлял нападавших
бить не древком, а острием. Если у кого-то появлялась кровь, Дотим был
страшно доволен и заявлял во всеуслышание:
- Лучше получить царапину сейчас, чем в бою! Привыкайте к своей
крови: в серьезном деле пугаться ее нельзя.
С Калхасом он занимался отдельно. Впрочем, тут не надо было
нескольких человек. Калхасу казалось, что едва Дотим берет оружие, у него
вырастает еще одна пара рук. Аркадянин не поспевал за опытным наемником и,
хотя тот щадил его, упражнения то и дело оставляли на теле Калхаса ссадины
и синяки.
- Не волнуйся, - говорил Дотим. - Так, как я, сражаться умеет далеко
не каждый. Я не хвастаюсь, ты увидишь сам!.. Нет!.. Нет!.. Нельзя так,
нельзя! Нельзя думать, не нужно рассчитывать. Твои руки должны двигаться
сами собой. Доверяйся телу, а не голове, оно само решит как увернуться и
как нанести удар.
Когда Калхас измученно опускался на палубу, Дотим садился рядом с ним
и, смахивая пот, продолжал урок устно.
- Ты не сариссофор: ты не идешь в фаланге, где справа, слева, сзади
твои же соплеменники. Ты - аркадянин, значит должен убегать, прыгать,
метать камни и отбиваться в одиночку. Ты - высокого роста, но худ и гибок.
Так используй это! Приседай, качайся словно дерево в бурю, нагибайся,
подпрыгивай, обманывай. Пусть они бьют, если ты не станешь лениться, их
удары провалятся в пустоту, они минуют тебя!
- Минуют, - механически повторял за ним Калхас.
- А? Что? - растерянно переспрашивал Дотим. - Это что, ты
предсказываешь, или как?


Во время плавания Калхас несколько раз тешил Дотима, угадывая всякие
мелочи. Но когда тот пытался спрашивать о серьезных вещах, он отрицательно
качал головой.
- Нет. Не могу отвечать.
- Почему?
- Не могу. Чувствую, что сейчас не надо. Для всего свое время.
- Так ты знаешь, но не хочешь говорить?
- Не знаю и не хочу. Не время. Видишь, я тебе говорю: не время.
К счастью, Дотим не был навязчив. Наемник только многозначительно
поджимал губы:
- Хорошо. Пока подожду.
Учения продолжались ежедневно. Как заметил Калхас, ими были заняты
наемники и на других кораблях. Каждый раз, когда бывшие пастухи
утомлялись, Дотим говорил им:
- Вы думаете, что чему-то научились? Почти ничему! Но считайте, что
после сегодняшнего дня в первом бою от вас уцелеет на одного человека
больше, чем после вчерашнего. Только на одного, поняли!
Калхас не знал, верили ли своему командиру наемники. Сам он, считая
по вечерам синяки, был склонен верить.
На десятый день после отплытия из Эпидавра на горизонте опять
появился берег. На этот раз наемники не отвернули в море.
- Киликия! - громогласно объявил Дотим. - Теперь мы плывем вдоль
своих берегов. Осталось немного. Скоро сойдем на сушу!
Однако успокоился он рано. Следующим утром их разбудили истошные
вопли матросов:
- Корабли!
Поднявшись на палубу, Калхас увидел прямо по курсу длинные темные
силуэты трех триер. Капитан судна и Дотим, стоя на носу, пристально
вглядывались в их очертания, размываемые легкой утренней дымкой. Калхас
подошел поближе.
- Нет, это не киликийцы, - убежденно сказал капитан. - Это финикияне.
Финикийские триеры. Или кипрские. Но, скорее, финикийские - слишком
длинные и приземистые.
- Что они здесь делают? - спросил Дотим.
- Откуда я знаю? - пожал плечами капитан.
Лицо Дотима выражало тревогу.
- ...Так. Раз боевые корабли, значит кто-то их послал. А кто пошлет
сюда финикийские триеры?
На триерах заметили торговые суда. Калхас увидел, как черные борта
ощетинились мерно передвигающимися ножками-веслами.
- Кто, кроме Птолемея, может заставить Тир, или Сидон отправить в эти
воды корабли? - мрачно проговорил капитан.
- Надо бежать, - согласился Дотим. - Поворачиваем к морю?
- Не получится. - Капитан указал на паруса. - Ветер гонит нас прямо
на них. Попытаемся уйти к берегу. Если что, вытянем суда на мелководье, а
там отобьетесь.
Корабли наемников стали поворачивать к берегу, но триеры без
промедления повторили их маневр. Некоторое время те и другие соревновались
в скорости, однако постепенно стало ясно, что финикияне успевают раньше.
Казалось, что их корабли мчатся как бегуны на стадий, в то время как
медлительные наемники топтались на одном месте.
- Опоздали, - невесело проговорил капитан.
- Хорошо. Пусть будет так. - Дотим взял из его рук рупор и отдал
наемничьим судам команду приблизиться друг к другу. После того, как их

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован