19 декабря 2001
132

ПАРОЛЬ НЕ НУЖЕН



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Юлиан Семенович Семенов

ПАРОЛЬ НЕ НУЖЕН

(1921-1922)



МАЙ, 1921
_____________________________________________________________________


1

Шестой год революции пришел в Россию с голодом. Вымирали целые
волости. В холодных вокзалах на цементных платформах лежали тихие дети с
желтыми старческими лицами. Над обезлюдевшими деревнями и голыми полями
носилось воронье.
Блаженный Митенька - голубоглазый паренек в серой власянице - бился
на паперти Новодевичьей церкви, царапал щеки и смеялся, выкрикивая:
- Мор! Мор! Мор!
Голос у него был ломкий, совсем еще детский, слышался он далеко
окрест, звенел и перекатывался в студеном воздухе.
Богомолки терпеливо спрашивали:
- Кому мор, Митенька? Кому мор-то, господи?!
- Пальчикам и рученькам, ноженькам и глазынькам, - отвечал блаженный.
- Чьим пальчикам-то?
- Маленьким! - кричал Митенька. - Ма-алю-сень-ким!
- А что станется? - шептали старухи. - Что в конце станется?!
- Благовещенье, - отвечал Митенька испуганно и смотрел на старух
жалобно, а ногти грыз быстро-быстро, словно белка. - Станется
благовещенье!


2

Верховный совет Антанты поручил бывшему послу Франции в Петербурге
господину Нулансу ознакомиться с положением в России и внести свои
предложения. Была создана Брюссельская комиссия. Работа продолжалась много
недель. Поволжье вымирало.
Нуланс давал интервью и устраивал приемы, на которых угощал
стерляжьей ухой `а ля рюс`. По прошествии нескольких месяцев Нуланс
заявил:
- Помощь голодающим России в принципе возможна, если, конечно, Ленин
признает все долги законного правительства императора Николая Романова, и
лишь в том случае, когда наши люди будут допущены на места, чтобы провести
личное расследование.


3

Когда корреспонденты из Лондона спросили народного комиссара
иностранных дел Чичерина, как он расценивает подобного рода предложение,
Георгий Васильевич ответил:
- Как бы вы отнеслись к доктору, который у постели тяжелобольного
требует денег за предыдущие визиты? Если вы исповедуете гуманизм, вы
обязаны назвать такое поведение подлостью и живодерством.
Юноша из протокольного отдела при слове `живодерство` засмущался и
стал делать жесты.
- Живодерство, - резко повторил Чичерин, - именно это я и хотел
сказать.
Репортер из `Ньюс кроникл` спросил:
- Считает ли господин министр такое слово допустимым в лексиконе
дипломата?
- Я исповедую дипломатию правды, - ответил Чичерин.
- Но если вы откажетесь от предложений Нуланса - Россия погибнет!
Чичерин отпил глоток холодного черного чаю, усмехнулся и спросил:
- Вы так считаете?


Н о т а

правительства РСФСР правительствам
Великобритании. Франции, Италии и Бельгии

С величайшим изумлением Российское Советское Правительство
ознакомилось с содержанием полученной 4 сентября ноты г-на Нуланса,
показывающей, что возглавляемая этим лицом комиссия вместо
действительной помощи голодающим предпринимает шаги, заставляющие
усомниться в самом желании ее помочь бедствующим крестьянам России.
Уже само имя Нуланса как представителя Франции в международной
комиссии помощи голодающим, а вслед за этим как председателя этой
комиссии возбудило во всей России среди самых широких слоев
трудящегося населения взрыв негодования. Трудящиеся России не забыли
имени того, кто был одним из самых злостных и коварных врагов их во
время борьбы не на жизнь, а на смерть, которую они вели против
контрреволюции и иностранного вмешательства. Они не забыли того, что
с самых первых дней существования Рабоче-Крестьянского Правительства
в России г-н Нуланс среди иностранных представителей больше всех
прилагал усилий, чтобы не допустить соглашения и взаимного понимания
между Советским Правительством и правительствами Антанты.
Весной следующего года именно интервью г-на Нуланса, помещенное
в русских газетах, впервые ясно и определенно выставило требование
вооруженной интервенции держав Антанты в России и отрезало всякий
путь к примирению между ними и Советским Правительством. Последнее в
тот же момент обратилось к Французскому Правительству с заявлением,
что невозможно ни на одну минуту оставлять в России в качестве его
представителя такое лицо, которое толкает к войне между Францией и
Россией. В своем неуклонном желании поддерживать мирные отношения со
всеми народами Советское Правительство воздержалось от насильственной
высылки г-на Нуланса из пределов России, но оно заявило, что считает
с этого момента г-на Нуланса лишь частным лицом. Оставшийся, несмотря
на это заявление, в России г-н Нуланс все свои силы отдал подготовке
заговора против безопасности Республики и против жизни ее руководящих
деятелей, подготовке восстаний, вербовке участников всевозможных
авантюр, направленных против Республики, попыткам устраивать взрывы
мостов и железнодорожные крушения и т. д. На г-на Нуланса падает
главная вина за восстание чехословаков, обманутых врагами русского
народа и вовлеченных ими в борьбу против Советской власти. Г-н Нуланс
был одним из наиболее активных руководителей той самой системы
блокады, которая привела весь русский народ в состояние разорения и
нищеты, в значительной мере обусловивших нынешнее неслыханное
бедствие голода. Среди всех участников военных и экономических
враждебных действий против Рабоче-Крестьянской России на г-не
Нулансе, более чем на ком-либо ином, лежит вина за ужасающие
несчастья, перенесенные русским народом, и за нынешние страдания
крестьян голодающих губерний. Назначение этого постоянного
руководителя всех предприятий, направленных против Советской России,
председателем международной комиссии помощи голодающему уже само по
себе глубоко поразило широкие массы русского народа и вызвало в них
величайшее негодование. Имя г-на Нуланса - это уже целая программа.
Комиссия, возглавляемая представителем Франции, известным
инициатором интервенции Нулансом, заменяет помощь голодающим этим
расследованием в то самое время, когда Французское Правительство
посылает в громадном количестве военное снаряжение Польше и Румынии,
в которых руководимые Савинковым и Петлюрой белогвардейские банды
проявляют за последнее время усиленную активность у советских границ.
Это происходит в то самое время, когда связанные тесными узами с
Францией Польское и Румынское Правительства оказывают этим
белогвардейским бандам всяческое содействие, когда Польское
Правительство, которому еще 4 июля Российское Правительство подробно
указало на эту деятельность поддерживаемых им белогвардейских банд,
все еще не только не проявляет ни малейшего признака желания хоть
сколько-нибудь ограничить деятельность этих банд, но даже дает им
возможность больше прежнего развить свою деятельность.
Сосредоточивающиеся у советских границ белогвардейцы в Польше и
Румынии совершают постоянные вторжения в пределы Советских Республик
и всячески вредят сбору урожая в наиболее хлебных местностях этих
Республик и этим самым способствуют обострению голодного бедствия.
Среди членов международной комиссии мы видим также представителя
Японии, которая до сих пор не отказалась от активной вооруженной
интервенции в пределах дружественной нам республики и поддерживает
своими войсками контрреволюционные группы, захватившие при ее помощи
власть в районе японской оккупации в Дальневосточной Республике.
Комиссия г-на Нуланса заменила помощь голодающим собиранием
сведений о внутреннем состоянии Советской России. Она выставила
обширную программу расследования, требующую для своего выполнения
продолжительного времени и сводящуюся к установлению ресурсов и
средств Советской России в области земледелия, транспорта,
скотоводства и т. д., причем это должно делаться под руководством тех
людей, которые уже занимались этим изучением в ничем не прикрытых
целях устройства мятежей и облегчения продвижения иностранных армий
на территории Советской Республики. Голод и страдания трудящихся
России оказались поводом для этой комиссии, чтобы попытаться узнать,
какими силами и средствами располагает Советское Правительство.
Словно издеваясь над миллионами погибающих от голода крестьян
восточных русских губерний и демонстрируя перед всем миром свое
глубочайшее невежество, комиссия г-на Нуланса хочет заняться
изучением условий и возможностей обсеменения в тот момент, когда
самый период обсеменения уже пришел к концу и когда сами трудящиеся
массы России, под руководством Советского Правительства, ценой
нечеловеческих усилий уже добились значительных успехов в области
обсеменения громадных, лишенных хлеба неурожайных районов. В то
время, когда десятки миллионов уже лишены всякого пропитания и
массами убирают с голоду, комиссия г-на Нуланса предлагает вместо
хлеба собирание сведений о состоянии России.
Отсутствие серьезных деловых намерений у комиссии г-на Нуланса
еще больше бросается в глаза при сравнении с громадными результатами,
уже достигнутыми трудящимися массами всех стран, устраивающими
денежные сборы из своего скудного заработка, организующими собрания,
митинги и т. д. Рабочие массы не ждут, пока кончится расследование,
они немедленно, по мере сил, оказывают помощь. Советское
Правительство могло ожидать, что дело помощи голодающим трудящимся
России не будет возложено на их злейших врагов, вроде г-на Нуланса.
Оно ожидает, что организации помощи будут относиться к своей задаче
таким же деловым образом, как отнесся Верховный комиссар Нансен. Оно
ожидает, что самое дело помощи будет осуществляться немедленно, а не
с отсрочками, уничтожающими самый смысл этой помощи, и не будет
превращаемо в прикрытие для работы по подготовке нападений на
трудящихся России. Всякой деловой практической попытке помощи
голодающим России Рабоче-Крестьянское Российское Правительство будет
в полной мере идти навстречу. В предложениях же комиссии Нуланса
Советское Правительство усматривает лишь неслыханное издевательство
над миллионами умирающих голодающих.

Народный Комиссар по Иностранным Делам
Чичерин.


4

Помощник министра обороны Великобритании тщательнейшим образом изучал
вс╗ относящееся к России.
- У них полный крах. Они проиграли в угле, стали, нефти и хлебе. Эти
данные свидетельствуют о том, что Кремлю сейчас, как никогда, тяжело, -
говорил он сотрудникам отдела стратегической разведки. - Сегодняшнее
положение в России я оцениваю как наш последний шанс. Итак, я говорю вам -
пора!
В этот же день люди из министерства обороны отправились в Польшу - к
Петлюре, в Румынию - к Булаховичу, в Чехословакию - к Савинкову, в
Хельсинки - к Маннергейму, в Ревель - к Чернову, чтобы в самый короткий
срок подготовить единый фронт выступлений против Москвы. Особо доверенный
представитель министерства выехал в Париж для секретных переговоров с
руководителями французского генерального штаба.
В тот же день в пять часов по Гринвичу премьер-министр Ллойд-Джордж
был проинформирован о предпринятых акциях.
Через час после визита руководителей военного ведомства
премьер-министр принял личного представителя Ленина Леонида Красина.
Премьер-министр заявил, что помощь голодающей России начнется сразу
же после того, как большевики передадут британским фирмам часть
железнодорожных магистралей юга и центра РСФСР. Только это, утверждал
Ллойд-Джордж, может оказаться той достаточной гарантией, которая устроит
британских предпринимателей, согласившихся в принципе финансировать помощь
Москве.
Представитель Ленина в категорической форме отверг эти предложения
премьер-министра Великобритании.
Проводив Красина, премьер попросил вызвать для беседы японского
посла.


5

В японском генеральном штабе работали круглые сутки. Лучшие
специалисты по России сидели за статистическими таблицами и подсчитывали
хлебный потенциал Советов.
О, как великолепно была задумана в Токио владивостокская операция!
Это был реванш за выигрыш Ленина, который сумел в апреле 1920-го создать
на громадной территории от Байкала до Владивостока суверенное государство,
ДВР - Дальневосточную республику, `красный буфер`. Этой акцией Ленин
парализовал действия китайцев и японцев в Сибири, ибо ДВР, построенная на
принципах незыблемости частной собственности и широкой многопартийности,
тут же наладила отношения с Америкой. А США зорко наблюдали за всеми
действиями японцев в России, и всякий их успех расценивался в Вашингтоне
как операция потенциального противника. Вашингтон устраивала слабая
дальневосточная окраина без японцев. Подготавливая заговор во
Владивостоке, Токио учло позицию Вашингтона. Началась сложнейшая
дипломатическая игра. Нужно было найти и привести в ДВР к власти таких
русских, которые сначала утвердились бы как антибольшевистская сила - это
бы американцы приветствовали, - а потом истинно русская белая сила должна
была обратиться за помощью к Японии, но никак не к Вашингтону. Однако то
была бы уже вторая стадия операции. Пока важно выиграть первую стадию. В
течение года в Токио тщательно готовились. Во Владивостоке была создана
подпольная контрреволюционная организация во главе с братьями Меркуловыми.
Старший, Спиридон Дионисьевич, был купец - фигура на Дальнем Востоке
известная. Младший, Николай Дионисьевич, - капитан, уже двадцать лет гонял
пароходы по Амуру. Братья были умны и богаты. На них делалась первая
ставка. За помощью они обратятся только к японцам и ни к кому больше. А
как же отказать суверенной новой русской власти, которая просит о помощи?!
Никак нельзя отказать? Следовательно, перед красными Токио соблюдает
реноме - все совершается в соответствии с законом. Да и Вашингтон не
сможет придраться: как не помочь антибольшевистскому режиму?! А Лондон и
Париж в этой акции первые союзники.
Второй ставкой был атаман Григорий Михайлович Семенов, который сидел
в японском генштабе. Но он был как бы запасным центром, приготовленным на
случай провала Меркуловых.
К братьям Меркуловым японцы подключили опытного контрразведчика
полковника Гиацинтова, что жил во Владивостоке нелегалом, собирал досье на
коммунистов, готовил склады оружия и непосредственно поддерживал связь с
японской миссией. Николай Меркулов два раза ездил в Харбин и здесь наладил
связь с наиболее влиятельными кругами эмиграции, с либеральной
профессурой, с королем газетчиков Николаем Ивановичем Ванюшиным. Это было
необходимо для того, чтобы сразу же после переворота заручиться поддержкой
эмигрантской прессы. Естественно, о том, что Япония поддерживала его,
Меркулов молчал. Речь шла только о том, чтобы создать на территории ДВР
законное русское белое правительство. После разгрома Колчака такого
противодействующего Ленину правительства - хотя бы чисто формального - на
территории России не было.
А появись оно - у Антанты сразу же развяжутся руки. Она сможет помочь
не только тем формированиям, которые располагаются вдоль границ РСФСР.
Нужно будет `выполнять союзнический долг`, то есть помогать `законному,
белому` русскому правительству, которое находится на территории России и,
следовательно, представляет русский народ.
Поэтому чрезвычайные посланники Японии в Париже, Лондоне и Вашингтоне
проинформировали глав правительств Антанты о ситуации на русском Дальнем
Востоке. И так как Ленин от уплаты царских долгов отказался, железные
дороги России под контроль иностранцам не передал, словом, не пошел даже
на частичную капитуляцию, операция японцев была признана своевременной.
Чтобы поддержать эту дальневосточную операцию, главы европейских
правительств поручили своим военным министрам продумать возможность
координированного выступления, которое призвано было отвлечь внимание
Москвы от подготовляемого дальневосточного путча. И по прошествии
некоторого времени, почти в один день, европейские границы РСФСР пересекли
войска Петлюры, Тютюнника, Булаховича, Савинкова; заиграли банды на
Тамбовщине.
Чуть позже других выступил барон Унгерн фон Штернберг. Его войска
двинулись через Монголию к границам России. Войска 5-й армии Уборевича,
подпиравшие на Байкале границы ДВР, повернули жерла пушек в другую
сторону, двинувшись навстречу Унгерну. Этого только и ждали в Токио.
И в ночь на 26 мая 1921 года во Владивостоке был совершен переворот.
Коммунистические организации частью ушли в подполье, частью отступили в
сопки. Премьер `нового русского правительства` Спиридон Меркулов три часа
отстоял на коленях в церкви, вышел оттуда весь просветленный и приступил
после этого к формированию кабинета. Брат получил портфель министра
иностранных дел и в тот же день вызвал для беседы двух консулов - Японии и
Франции.


6

Заметно сдал Пуанкаре за последний год, но глаза его - маленькие
всевидящие буравчики - по-прежнему глядели на мир умно и весело.
- Чтобы все люди земли были счастливы, - говорил он единственному
гостю, приглашенному к завтраку, русскому генералу, сподвижнику барона
Врангеля, - каждый обязан быть хоть немножечко виноградарем. Землепашество
- это иное, это необходимость. Виноградарство - искусство. А?
Генерал слушал его молча, тяжело смотрел себе под ноги и ощущал
огромную, нечеловеческую усталость.
`Что он знает? - думал русский. - Что они все видели? Верден? Ах,
боже ты мой, Верден! Им один денек России показать. Виноградарь чертов!
Водки бы стакан. Ишь вина выставил. Водки бы с луком`.
- Понимаете, мой генерал? - продолжал говорить Пуанкаре. - Теперь они
задохнутся, потому что потеряли изящество, обязанное сопутствовать
культуре возделывания земли. Этим они убили себя. Ленин - сильный политик,
но он мыслит прямолинейными категориями, а изящество, составляющее
сердцевину прогресса, не терпит прямолинейности. Ленин на грани падения.
Надо только помочь.
Генерал посмотрел на Пуанкаре исподлобья и тяжело усмехнулся. Старик
резко отодвинулся.
- А? Что? - спросил он.
`На ежа б тебя голым задом, - подумал генерал, - сука старая`.
Вслух он сказал:
- Ваше превосходительство, меня изумляет ваше умение анализировать
самую сущность события... Только я не совсем ясно представляю себе
возможность `помощи` Ленину.
Пуанкаре достал из кармана старые часы-луковицу, постучал пальцем по
циферблату и, прищурившись, произнес:
- Сегодня утром во Владивостоке к власти пришло законное
правительство во главе с господином Меркуловым, истинным патриотом России.
Генерал мучительно напряг память, но фамилия Меркулова ни о чем ему
не говорила.
- Я счастлив, - сказал он. - Господин Меркулов действительно великий
гражданин нации.
Пуанкаре чуть улыбнулся:
- Теперь весь вопрос заключается в том, чтобы перебросить туда войска
барона Врангеля на наших кораблях.
Генерал сразу же представил себе пьяных офицеров в
константинопольских и афинских кабаках, солдат, которые до сих пор живут
на пароходах, угнанных из Крыма, и по ночам поют тоскливые мужицкие песни,
моряков, что матерят весь мир людской и рвутся обратно, на родину; он
представил все это разом - всех измученных, изверившихся людей, которые
перестали быть армией, - и сказал:
- Наши люди готовы к бою за Учредительное собрание. Для организации
нужно только одно...
- Я понимаю... Оружие?
- Нет. Деньги.
На какую-то долю секунды генерал испугался, что покраснеет, потому
что Пуанкаре впился в него своими пронзительными буравчиками, будто в душу
влезал. Потом Пуанкаре подвинул генералу блюдо и сказал:
- Вот сыры. Они прекрасны.



ЛУБЯНКА, 2
_____________________________________________________________________

Дзержинский отошел к окну. Над городом занимался промозглый рассвет.
По-прежнему хлестал шалый весенний ливень. Где-то далеко звонили колокола.
- К заутрене, - тихо сказал Владимиров.
- Послушайте, Всеволод, - спросил Дзержинский, - а вы часто
проклинаете все и вся? За то, что у вас нет имени, нет семьи, нет дома?
- Часто.
- После Ревеля я обещал вам отдых.
- Его не будет?
Дзержинский покачал головой.
- Я понимаю. Куда?
- К Меркуловым. Во Владивосток.
Дзержинский включил настольную лампу. В комнате стало сине. Черный
провал окон был словно вдавлен в серое небо. Над Лубянкой летели белые
голуби. На Красной площади малиново перезванивали куранты. Дзержинский
положил руку на плечо Владимирову, долго смотрел ему в лицо, а потом тихо
и до боли грустно сказал:
- Когда возвратитесь, Всеволод, обязательно заведите двух сыновей. А
еще лучше - двух сыновей и дочь. Память отцов хранят дети. К обелискам я
отношусь отрицательно, да и потом Древний Рим доказал всю их
относительность. К тому же людям вашей профессии обелиски не ставят. Вы
относитесь к той категории людей, которые призваны быть маршалами без
имени, о которых никогда не узнают победители-солдаты. Молчаливый героизм.
Мужественный. И самый трудный. Так-то. Ну, давайте пить чай.
Дзержинский намазал маслом кусок хлеба, посыпал сахаром и, положив на
тарелку, разрезал на несколько ломтиков.
- Угощайтесь, - сказал он, - заварка отменно хороша.
Выпив чаю, Дзержинский стал ходить по кабинету. Говорил он быстро, но
каждая его мысль была сформулирована четко и ясно до предела:
- Владивосток в течение ближайших месяцев будет некоей лакмусовой
бумажкой, по которой мы сможем судить о `колебаниях цен` на международной
антисоветской бирже. Следовательно, прежде всего нас будет интересовать
политическая ситуация во Владивостоке, столице `черного буфера`. Я не
обязываю вас сделаться прозорливой Кассандрой, но мы здесь будем очень
ждать ваших прогнозов на будущее, которые должны быть основаны на тамошнем
видении ситуации, беспощадно частном и нелицеприятном для нас. Это
главное. Дальше: вам нужно будет постараться нащупать уязвимое звено в
японо-американских противоречиях, с одной стороны, и, с другой - выявить
такие же противоречия между Меркуловыми и атаманом Семеновым. По нашим
сведениям, он сразу же начнет драку с Меркуловыми за власть. В эту драку
надо будет постараться подлить масла - тогда зачадит. Но если это будет
сопряжено с риском - оставьте и не встревайте. Для нас самое важное -
получать от вас точную информацию из самого мозга белого движения на
Дальнем Востоке. Теперь о контактах: первым, кто введет вас в конкретную
обстановку Владивостока и мятежа, будет Постышев. Он единственный, к кому
вы явитесь в Хабаровске. Завтра же вы познакомитесь у Склянского в
Реввоенсовете с Блюхером. Он назначен военным министром Дальневосточной
республики. Это будет второй канал, через который мы с вами будем
поддерживать контакт. Теперь о некоторых существенных деталях...



ПОЛТАВСКАЯ, 3. КОНТРРАЗВЕДКА
_____________________________________________________________________

Полковник Гиацинтов сидел на подоконнике. Глаза его были полузакрыты,
подбородок опущен на грудь; тихо и распевно читал он Блока: `О подвигах, о
доблести, о славе...` На диване полулежал князь Мордвинов. Был он похож на
татарина: лицо плоское, спокойное, кожа на подбородке и под носом девичья,
свежая; растительности почти нет. Френч князь повесил на спинку кресла, и
сейчас, на старинном кожаном диване, в галифе и тонкой шелковой рубахе, он
казался гусаром прошлого века. Лежал он картинно: нога за ногу, мыски
вытянуты, как у балерины, голенища начищены до антрацитового блеска.
- Юрочка, - сказал Гиацинтов, оборвав строку, - право, плюньте на все
это. Научитесь спокойствию в мышлении. Вас там непременно схватят и через
месяц шлепнут в чекистском подвале.
- Может быть. Но если мы все будем сидеть кротами, тогда уж наверняка
нас с вами шлепнут в здешнем подвале через год-другой. Чтобы сохранить
себя - надо драться.
- Неужели вы не видите, что мы проиграли? Мы гальванизируем труп, в
демократию играем. В России истинную демократию можно завоевать и
сохранить только штыком и пулей. Иначе народец наш демократию прожрет,
пропьет и проспит. А мы, помните, в либералов играли. Юный социалист бомбу
кидает в губернатора, а ему десять лет ссылки. А он через пять месяцев в
Женеве пиво жрет. Развратили народ либерализмом. Он в нашем
прусско-татарском государстве неприемлем. Сочли, что демократию штыком
неловко охранять - просвещенная Европа смотрит. Ай-яй-яй, как же мы Россию
профукали, а?! Юрочка, умница вы моя, через год мы с вами в Шанхае улицы
будем подметать, если только не чудо...
- Перестаньте, Кирилл, это цинизм.
- Смешно. В России испокон века смотреть правде в глаза считается
цинизмом. Ну что ж... Я испытал все пути, князь. Тогда давайте перейдем к
нашим играм. Я вам назвал бы кадрового военного Блюхера и комиссара
Постышева, пользующегося громадной популярностью. Но я назову только
одного Блюхера, потому что завтра вечером Павел Постышев должен сыграть в
ящик. Если вы повторите подобное с Блюхером - будет прекрасно. Но если,
упаси бог, попадетесь, вам надо будет сделать еще одно дело. Если вас
схватят после убийства Блюхера, вас ничто не спасет. Коли же схватят
случайно, вы постарайтесь спастись, дав показания в ЧК о том, что вы
безобидный связник, пришедший из-за кордона, чтобы наладить контакт с
подпольной организацией офицеров и генералов во главе с Гржимальским.
- Зачем, Кирилл?! Это подло!
- Если вы пришли к нам, князь, то вам придется несколько пересмотреть
прежние понятия о подлости и честности. Вы поступите как патриот России,
потому что красные завлекают к себе кадровых военных; они таким образом
становятся сильнее в военном отношении, понимаете меня? Необходимо
оставить большевиков с их же быдлом, а кадровиков посадить в тюрьму до
нашего возможного прихода. В большом надо уметь жертвовать малым, не так
ли?
- Скажите правду: ваш скепсис - это ход картежника, который боится
спугнуть талию?
- С вами опасно сидеть рядом, князь. Вы ясновидящий.
Гиацинтов вызвал адъютанта, вечно сияющего вкрадчивого Пимезова, и
спросил его:
- Воленька, не сочтите за труд поинтересоваться: из Хабаровска
никаких новых известий не поступало?
- О Постышеве?
- Да.
- Я уже интересовался, Кирилл Николаевич. Пока ничего.
- Нет вестей - уже хорошие вести, - сказал Гиацинтов задумчиво. -
Барон Унгерн обожает повторять эту фразу, а он фанатик веры, я отношусь к
нему с большим доверием. Я прошу вас, Воля, все время следить за
новостями.
- О, конечно, Кирилл Николаевич.
Адъютант неслышно вышел из кабинета. Гиацинтов остановился напротив
Мордвинова, долго на него смотрел, а потом сказал задумчиво:
- А то плюньте на все, князь. Оставайтесь, право слово, а?



ХАБАРОВСК. ЦЕНТР
_____________________________________________________________________

Утром город был одет голубым туманом. Снизу, с Канавы, тянуло
горьковатым дымком - во дворах жгли мусор. С реки поднимался туман, и
город стал похож на Петроград: дома, вывески, деревья на
Муравьево-Амурской улице зыбки и смотрятся словно через папиросную бумагу.
Хабаровск еще не проснулся: редко прогрохочет извозчик по булыжнику,
простучат каблучки по тротуару, и снова влажная тишина ложится на город.
Постышев в кожаной куртке, подняв воротник, вышагивал по улице.
Возле дома, где помещался профсоюз конторских служащих, толпилась
очередь: дамочки в потертых пальтишках с облезлыми соболями, сухощавые,
тщательно выбритые мужчины в офицерских шинелях без погон, два милиционера
и делопроизводитель исполкома Лысов.
Постышев остановился и негромко спросил даму в шляпке с заштопанной
вуалеткой:
- За чем стоим?
- Скоро будут выдавать благотворительные американские посылки.
Ни милиционеры, ни Лысов Постышева не видели, а если б и увидели, так
не сразу признали бы: фуражка надвинута низко на глаза, воротник
приподнят, только торчит у комиссара Восточного фронта нос и топорщатся
коротко подстриженные рыжие усы.
- Вы слыхали, - говорят в очереди, - оказывается, из чикагского
яичного порошка можно прекраснейшим образом делать кексы.
- Что вы говорите?! Их яичный порошок сделан из нефти, от него химией
воняет за версту.
- Нефтью стали рак лечить.
- В России теперь у каждого рак души, а тут нефть бессильна.
- Что же вы предлагаете?
- Нагайку. Прекрасное лекарство.
- Я б яичным порошком большевиков кормил, от него брюхо пучит и
газоном-с отходит.
- Сударь, здесь дамы.
- Какие это дамы? Проститутки.
- Они же старухи!
- А вы старых проституток не видели? Особый смак! А вон в вуальке -
спекулянтка. Э, милиционер, махорки нет?
Милиционер обернулся, чтобы ответить, и заметил серые спокойные глаза
Постышева. Минуту он вспоминал, где видел эти глаза, а вспомнив, легонько
толкнул локтем товарища.
- Влипли, - прошептал он, - комиссар тут.
- Можно вас в сторонку? - сказал Постышев милиционеру.
Не дожидаясь ответа, комиссар перешел улицу и вышагивал до тех пор,
пока очередь не исчезла, растворившись в тумане. Он остановился возле
тумбы, на которой были расклеены афиши. Сразу же полез за папиросами,
закурил, зло отшвырнул спичку, нахмурился и, не оборачиваясь, тихо
спросил:
- Ну?
Трое - за его спиной - молчали.
Постышев резко, корпусом развернулся.
- Нищенствуем? - гневно спросил он. - Подачку клянчим?
Милиционер - тот, что постарше - поднял голову, и Постышев увидел,
как тряслось его одутловатое, с желтизной лицо.
- Я в семье сам - шестой, товарищ комиссар. Четверо мальцов у меня.
Младшенькому - год. У него живот вздутый и ноготки не растут...
- У меня трое, - сказал второй милиционер.
- Жена в чахотке, - пояснил Лысов. - Кровохарканье третий месяц. И
дочка при смерти. Я им бекон на сальце топлю...
Тихо в городе. Спит еще Хабаровск.
- Я понимаю, - враз сникнув, сказал Постышев, - я понимаю... Что же
делать-то, а?
- Так вам видней, товарищ Постышев, - жестко ответил Лысов. - На то
вы и комиссар...
- Детишек очень болезненно хоронить, - сказал милиционер, - они в
гробу махонькие и до того тихие, что глохнешь...
- Зайдите ко мне в штаб завтра утром, - сказал Постышев.
Ушел он быстро, еще больше ссутулившись, вышагивая длинными тонкими
ногами с выпирающими коленями - широко и торопливо.



ГАЗЕТА `ВПЕРЕД`
_____________________________________________________________________

Заместитель редактора Григорий Иванович Отрепьев - поэт. Ночами не
спит, учится технике стихосложения, даже пожелтел весь, насквозь светится.
Оттого страсть как нервен.
- Пал Петрович, - прокричал он Постышеву, который вешал свою кожанку
на ржавый крючок за дверью, - есть тема для хорошей басни. Понимаешь,
военное начальство по железной дороге без билетов ездит, а если контроль -
наган ему в нюх, и весь разговор. Я тут басенку накидал, посмотри.
- Басня, - усмехнулся Постышев, - это литература угнетенных. Ты
впрямую пиши, с фамилиями и полными именами.
Постышев был первым редактором этой газеты. Поэтому и сейчас он
проводил здесь, в маленькой типографии, возле метранпажа Моисея
Соломоновича, час-другой, но обязательно каждый день. Читает комиссар
по-редакторски: быстро и с карандашом.
- Давай-ка посмотрю.
- Посмотри...
- Нет, - раздраженно сказал Постышев, пробежав глазами строки, - от
такой басни ни холодно, ни жарко. Тут деликатничать нечего. Пиши впрямую,
как есть.
Отрепьев пожал плечами:
- Берешь ответственность, Петрович?
- Беру, Гриша, беру.
- Ладно. Сейчас в типографии имена переберу, всех обзову по правде.
- Обзови, - усмехнулся Постышев и отошел к окну, где лежала свежая
верстка.
Он просмотрел полосы и сердито потушил окурок в старой консервной
банке.
- Послушайте, Моисей, вы когда-нибудь подсчитывали, сколько слов в
нашей газете?
- Много, - скорбно ответил Моисей Соломонович. - Очень много пустых
слов.
- Я сегодня ночью подсчитал: у нас в газете употребляется четыреста
слов! Понимаете? Всего четыреста из сорока тысяч в словаре русского языка.
Не статьи - а интендантские отчеты. В сон клонит. Или вот, пожалуйста,
верстаете на первой полосе: `Н а ш е д ш е г о е н о т о в у ю
м у ф т у, пропавшую в то время, когда я продавал открытки советских
вождей, прошу оную вернуть гражданину Ц ы п л я т н и к у в горторг`.
- Гражданин Цыплятник платит за объявление золотом.
- Четвертая полоса есть для Цыплятника.
- Если мы объявления станем печатать на четвертой, кто будет читать
первую?
- Это зависит от того, как сверстана первая полоса.
- Вы же видите, как она сверстана: `У д а р и м п о
с п е к у л я н т у`. Уже сколько раз по нему ударяли, а он все-таки жив.
Может быть, в том, что он жив, больше вины комиссара Постышева, чем гидры
мировой буржуазии?
- Крестьянка, которая тащит на базар молоко, чтобы потом детишкам
купить букварь, - не спекулянтка, хотя кое-кто склонен ее в этом обвинять.
Тут есть вина комиссара Постышева, не спорю.
В редакцию вернулся Отрепьев.
- Слушай, Пал Петрович, - сказал он с отчаяньем, - ей-богу, нет сил
работать. Пять человек на всю типографию. Мое письмо у тебя месяц лежит -
прибавь две единицы.
Не отрываясь от газетных полос, Постышев ответил:
- Наоборот. Я у тебя одну единицу забираю. И паек с деньгами делю
между милицией и исполкомом. У них люди голодают. И не кричи, Григорий
Иванович, тут крик не поможет. Хоть басню пиши.
Курьер положил перед Постышевым только что полученные сводки
телеграфного агентства ДВР - Даль Та. Постышев быстро пролистал бланки с
последними новостями. На одном сообщении он задержался. Обхватив голову
руками, изогнулся вопросительным знаком, фыркнул.
- Ну-ка, прямо в номер. Моисей, снимите объявление Цыплятника, пусть
поищет муфту завтра. Тут интересный материал: присуждение Нобелевской
премии. Кандидатами выдвигались Горький, Герберт Уэллс, Бернард Шоу,
Габриэль д`Аннунцио и Анатоль Франс.
- Максимычу дали! - обрадовался Отрепьев.
- Горький, Франс и Аннунцио вычеркнуты за `близость к идеологии
коммунизма`. Бернард Шоу и Герберт Уэллс отведены из-за того, что им
свойственна `ветреность во вдохновении`. Премию получил маркиз О Кума.
- Это кто ж такой?
- Знать надо. Японский дипломат. Двадцать одно требование Китаю он
писал. Сволочь. Ну-ка, я комментарий в номер сделаю, и быстренько в штаб.
Громов у меня задурил.



ШТАБ ВОСТОЧНОГО ФРОНТА
_____________________________________________________________________

Комбриг Громов пил чай быстрыми глотками, обжигаясь. Лицо его было
скорбно, будто у обиженного ребенка.
- Я ничего не понимаю, Павел, - говорил он, - я два дня его речь с
карандашом читал. И что же? Я работал в подполье, я дрался с Колчаком -
вон две дыры в груди. А теперь? Допуск частной собственности и капитализм!
И кто же это говорит?! Это же Ленин говорит, Павел!
Постышев рассеянно слушал Громова, смотрел в большое итальянское окно
и молча, тяжело затягиваясь, курил. Папиросу рвало красными искрами,
сжимало, бумага желтела и прожигалась изнутри черно-красными кружочками,
будто взрывчиками. В кабинете плавал слоистый фиолетовый дым. В двух
пепельницах высились горы окурков.
- Значит, все двадцать лет борьбы впустую?! Значит, каторга девятьсот
третьего года псу под хвост?! Девятьсот пятый к черту?! Значит, прощай,
революция?! И кто это провозгласил с трибуны съезда, Павел?! Ленин! Да я ж
лучше еще десять лет с пустым брюхом прохожу, чем буржуя терпеть! Э, чего
там говорить...
- Говорить есть чего. Ты в партии двадцать лет, ты у нее ничего не
просил, потому как ты ее солдат. Мы с тобой не в счет. А рабочий, который
бросил станок? А мужик, что от земли ушел? Зачем? Во имя лучшей жизни он
все бросил.
- Так он же свободу получил!
- Голодной свободе грош цена. На голодной свободе тираны рождаются.
Да и не свобода это, если она голодная, а рабство навыворот.
- И слово какое пузатое - нэп! Теперь в каждом хозяйчик проснется...
И вместо того чтобы его по шапке, - наоборот, гладь его, сучару, по
головке. Развратят народ, погубят.
Постышев поднялся. Длинный, худой, нескладный.
- А ты зачем? - взорвался он. - Партбилет в кармане носить? Охать да
ахать, если непонятно? А вот ты смоги так, чтоб рабочий на твоем заводе
жил лучше, чем на фабрике у буржуя! Смоги! Воевать выучился, а вот теперь
торговать выучись. Строить! Хозяйствовать! Не научимся - сомнут. Вот что
Ленин сказал! Ишь герой - в атаку поднимать. Не гордись - обязан! А ты за
прилавок стань! Что? Не нравится белый фартук? Ты чистый, а торговец не
чистый? Не с руки тебе торговать, да? Не коммунизм это, да? А что ж такое
тогда феодализм? Феодал - он тоже одни турниры да войны уважал, а
строитель с торговцем для него вовсе не люди. Смотри, Громов, феодалом
станешь. Это я серьезно тебе говорю. Я вот тебя в гормилицию с такими
настроениями пошлю, там голодуха, я посмотрю, как тебя на тачке вывезут с
твоей ортодоксальностью. Имей в виду - ортодокс иногда хуже врага может
стать.
После долгой тяжелой паузы Громов ответил:
- Нет, Павел. Не понять мне этого.
- А ты подумай. Не поймешь - клади партбилет, так честно будет.
- Партбилет я тебе не положу, он мне заместо сердца. А драться стану.
- Это валяй. Тут я тебе мешать не могу. Только с кем драться
собираешься? С Лениным? Слаб.
Громов поднялся, яростно оттолкнул кресло, пошел к двери не прощаясь.
Постышев долго смотрел ему вслед - задумчиво и устало.
Молоденький адъютант заглянул в кабинет, тихо доложил:
- Товарищ комиссар, к вам из Москвы.
- Кто?
- А он фамилию не говорит и мандата не кажет. Морда у них больно
аккуратная - я на всякий случай в политохрану брякнул.
- Это как должно понимать - брякнул?
- Понимать так, что позвонил.
- Ну, тогда зовите, - усмехнулся Постышев.
В кабинет зашел Владимиров.
- Здравствуйте, - сказал он, - я от Феликса Эдмундовича.

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован