21 декабря 2001
173

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Аркадий СТРУГАЦКИЙ
Борис СТРУГАЦКИЙ

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ



Ты должна сделать добро из зла,
потому что его больше не из чего
сделать.
Р.П.Уоррен



Из интервью, которое специальный корреспондент Хармонтского
радио взял у доктора Валентина Пильмана по случаю присуждения
последнему Нобелевской премии по физике за 19... год:

- ...Вероятно, вашим первым серьезным открытием, доктор Пильман,
следует считать так называемый радиант Пильмана?
- Полагаю, что нет. Радиант Пильмана - это не первое, не серьезное и,
собственно, не открытие. И не совсем мое.
- Вы, вероятно, шутите, доктор. Радиант Пильмана - понятие, известное
всякому школьнику.
- Это меня не удивляет. Радиант Пильмана и был открыт впервые именно
школьником. К сожалению, я не помню, как его звали. Посмотрите у Стетсона
в его `Истории Посещения` - там все это подробно рассказано. Открыл
радиант впервые школьник, опубликовал координаты впервые студент, а
назвали радиант почему-то моим именем.
- Да, с открытиями происходят иногда удивительные вещи. Не могли бы
вы объяснить нашим слушателям, доктор Пильман...
- Послушайте, земляк. Радиант Пильмана - это совсем простая штука.
Представьте себе, что вы раскрутили большой глобус и принялись палить в
него из револьвера. Дырки на глобусе лягут на некую плавную кривую. Вся
суть того, что вы называете моим первым серьезным открытием, заключается в
простом факте: все шесть Зон Посещения располагаются на поверхности нашей
планеты так, словно кто-то дал по Земле шесть выстрелов из пистолета,
расположенного где-то на линии Земля-Денеб. Денеб - это альфа созвездия
Лебедя, а точка на небесном своде, из которой, так сказать, стреляли, и
называется радиантом Пильмана.
- Благодарю вас, доктор. Дорогие хармонтцы! Наконец-то нам толком
объяснили, что такое радиант Пильмана! Кстати, позавчера исполнилось ровно
тринадцать лет со дня Посещения. Доктор Пильман, может быть, вы скажете
своим землякам несколько слов по этому поводу?
- Что именно их интересует? Имейте в виду, в Хармонте меня тогда не
было...
- Тем более интересно узнать, что вы подумали, когда ваш родной город
оказался объектом нашествия инопланетной сверхцивилизации...
- Честно говоря, прежде всего я подумал, что это утка. Трудно было
себе представить, что в нашем старом маленьком Хармонте может случиться
что-нибудь подобное. Гоби, Ньюфаундленд - это еще куда ни шло, но Хармонт!
- Однако в конце концов вам пришлось поверить.
- В конце концов да.
- И что же?
- Мне вдруг пришло в голову, что Хармонт и остальные пять Зон
Посещения... впрочем, виноват, тогда было известно только четыре... что
все они ложатся на очень гладкую кривую. Я сосчитал координаты радианта и
послал их в `Нэйчур`.
- И вас нисколько не взволновала судьба родного города?
- Видите ли, в то время я уже верил в Посещение, но я никак не мог
заставить себя поверить паническим корреспонденциям о горящих кварталах, о
чудовищах, избирательно пожирающих стариков и детей, и о кровопролитных
боях между неуязвимыми пришельцами и в высшей степени уязвимыми, но
неизменно доблестными королевскими танковыми частями.
- Вы были правы. Помнится, наш брат информатор тогда много напутал...
Однако вернемся к науке. Открытие радианта Пильмана было первым, но,
вероятно, не последним вашим вкладом в знания о Посещении?
- Первым и последним.
- Но вы, без сомнения, внимательно следили все это время за ходом
международных исследований в Зонах Посещения...
- Да... Время от времени я листаю `Доклады`.
- Вы имеете в виду `Доклады Международного института внеземных
культур`?
- Да.
- И что же, по вашему мнению, является самым важным открытием за все
эти тринадцать лет?
- Сам факт Посещения.
- Простите?
- Сам факт Посещения является наиболее важным открытием не только за
истекшие тринадцать лет, но и за все время существования человечества. Не
так уж важно, кто были эти пришельцы. Неважно, откуда они прибыли, зачем
прибыли, почему так недолго пробыли и куда девались потом. Важно то, что
теперь человечество твердо знает: оно не одиноко во Вселенной. Боюсь, что
институту внеземных культур уже никогда больше не повезет сделать более
фундаментальное открытие.
- Это страшно интересно, доктор Пильман, но я, собственно, имел в
виду открытия технологического порядка. Открытия, которые могла бы
использовать наша земная наука и техника. Ведь целый ряд очень видных
ученых полагает, что находки в Зонах Посещения способны изменить весь ход
нашей истории.
- Н-ну, я не принадлежу к сторонникам этой точки зрения. А что
касается конкретных находок, то я не специалист.
- Однако вы уже два года являетесь консультантом Комиссии ООН по
проблемам Посещения...
- Да. Но я не имею никакого отношения к изучению внеземных культур. В
КОПРОПО я вместе со своими коллегами представляю международную научную
общественность, когда заходит речь о контроле за выполнением решения ООН
относительно интернационализации Зон Посещения. Грубо говоря, мы следим,
чтобы инопланетными чудесами, добытыми в зонах, распоряжался только
Международный институт.
- А разве на эти чудеса посягает еще кто-нибудь?
- Да.
- Вы, вероятно, имеете в виду сталкеров?
- Я не знаю, что это такое.
- Так у нас в Хармонте называют отчаянных парней, которые на свой
страх и риск проникают в Зону и тащат оттуда все, что им удается найти.
Это настоящая новая профессия.
- Понимаю. Нет, это вне нашей компетенции.
- Еще бы! Этим занимается полиция. Но было бы интересно узнать, что
именно входит в вашу компетенцию, доктор Пильман...
- Имеет место постоянная утечка материалов из Зон Посещения в руки
безответственных лиц и организаций. Мы занимаемся результатами этой
утечки.
- Нельзя ли чуточку поконкретней, доктор?
- Давайте лучше поговорим об искусстве. Неужели слушателей не
интересует мое мнение о несравненной Гвади Мюллер?
- О, разумеется! Но я хотел бы сначала покончить с наукой. Вас как
ученого не тянет самому заняться инопланетными чудесами?
- Как вам сказать... Пожалуй.
- Значит, можно надеяться, что хармонтцы в один прекрасный день
увидят своего знаменитого земляка на улицах родного города?
- Не исключено...



1. Рэдрик Шухарт, 23 года, холост, лаборант Хармонтского
филиала Международного института внеземных культур

Накануне стоим это мы с ним в хранилище уже вечером, остается только
спецовки сбросить, и можно закатиться в `Боржч`, принять в организм
капельку-другую крепкого. Я стою просто так, стену подпираю, свое
отработал и уже держу наготове сигаретку, курить хочется дико, два часа не
курил, а он все возится со своим добром: один сейф загрузил, запер и
опечатал, теперь другой загружает, берет с транспортера `пустышки`, каждую
со всех сторон осматривает (а она тяжелая, сволочь, шесть с половиной
кило, между прочим) и с кряхтеньем аккуратненько водворяет на полку.
Сколько уже времени он с этими `пустышками` бьется, и, по-моему, без
всякой пользы для человечества. На его месте я давным-давно бы уже плюнул
и чем-нибудь другим занялся за те же деньги. Хотя, с другой стороны, если
подумать, `пустышка` действительно штука загадочная и какая-то
невразумительная, что ли. Сколько я их на себе перетаскал, а все равно,
каждый раз как увижу - не могу, поражаюсь. Всего-то в ней два медных диска
с чайное блюдце, миллиметров пять толщиной, и расстояние между дисками
миллиметров четыреста, и кроме этого расстояния, ничего между ними нет. То
есть совсем ничего, пусто. Можно туда просунуть руку, можно и голову, если
ты совсем обалдел от изумления, - пустота и пустота, один воздух. И при
всем при том что-то между ними, конечно, есть, сила какая-то, как я это
понимаю, потому что ни прижать их, эти диски, друг к другу, ни растащить
их никому еще не удавалось.
Нет, ребята, тяжело эту штуку описать, если кто не видел, очень уж
она проста на вид, особенно когда приглядишься и поверишь наконец своим
глазам. Это все равно что стакан кому-нибудь описывать или, не дай бог,
рюмку: только пальцами шевелишь и чертыхаешься от полного бессилия. Ладно,
будем считать, что вы все поняли, а если кто не понял, возьмите
институтские `Доклады` - там в любом выпуске статьи про эти `пустышки` с
фотографиями...
В общем, Кирилл бьется с этими `пустышками` уже почти год. Я у него с
самого начала, но до сих пор не понимаю толком, чего он от них добивается,
да, честно говоря, и понять особенно не стремлюсь. Пусть он сначала сам
поймет, сам разберется, вот тогда я его, может быть, послушаю. А пока мне
ясно одно: надо ему во что бы то ни стало какую-нибудь `пустышку`
раскурочить, кислотами ее протравить, под прессом расплющить, расплавить в
печи. И вот тогда станет ему все понятно, будет ему честь и хвала, и вся
мировая наука содрогнется от удовольствия. Но покуда, как я понимаю, до
этого еще очень далеко. Ничего он покуда не добился, замучился только
вконец, серый какой-то стал, молчаливый, и глаза у него сделались как у
больного пса, даже слезятся. Будь на его месте кто еще, напоил бы я его
как лошадь, свел бы к хорошей девке, чтобы расшевелила, а на утро бы снова
напоил и снова к девке, к другой, и был бы он у меня через неделю как
новенький, уши торчком, хвост пистолетом. Только вот Кириллу это лекарство
не подходит, не стоит и предлагать, не та порода.
Стоим, значит, мы с ним в хранилище, смотрю я на него, какой он стал,
как у него глаза запали, и жалко мне его стало, сам не знаю как. И тогда я
решился. То есть даже не сам я решился, а словно меня кто-то за язык
потянул.
- Слушай, - говорю, - Кирилл...
А он как раз стоит, держит на весу последнюю `пустышку`, и с таким
видом, словно так бы в нее и влез.
- Слушай, - говорю, - Кирилл! А если бы у тебя была полная
`пустышка`, а?
- Полная `пустышка`? - переспрашивает он и брови сдвигает, будто я с
ним по-тарабарски заговорил.
- Ну да, - говорю. - Эта твоя гидромагнитная ловушка, как ее...
объект семьдесят семь-бэ. Только с ерундой какой-то внутри, с синенькой.
Вижу, начало до него доходить. Поднял он на меня глаза, прищурился, и
появился у него там, за собачьей слезой, какой-то проблеск разума, как он
сам обожает выражаться.
- Постой, - говорит он. - Полная? Вот такая же штука, только полная?
- Ну да.
- Где?
Вылечился мой Кирилл. Уши торчком, хвост пистолетом.
- Пойдем, - говорю, - покурим.
Он живо сунул `пустышку` в сейф, прихлопнул дверцу, запер на три с
половиной оборота, и пошли мы с ним обратно в лабораторию. За пустую
`пустышку` Эрнест дает четыреста монет наличными, а за полную я бы из
него, сукина сына, всю его поганую кровь выпил, но хотите верьте, хотите
нет, а я об этом даже не подумал, потому что Кирилл у меня ну просто ожил,
снова стал как струна, аж звенит весь, и по лестнице скачет через четыре
ступеньки, закурить человеку не дает. В общем, все я ему рассказал: и
какая она, и где лежит, и как к ней лучше всего подобраться. Он сразу же
вытащил карту, нашел этот гараж, пальцем его прижал и посмотрел на меня,
и, ясное дело, сразу все про меня понял, да и чего здесь было не понять!..
- Ай да ты! - говорит он, а сам улыбается. Ну что же, надо идти.
Давай прямо завтра утром. В девять я закажу пропуска и `галошу`, а в
десять благословясь выйдем. Давай?
- Давай, - говорю. - А кто третий?
- А зачем нам третий?
- Э, нет, - говорю. - Это тебе не пикник с девочками. А если
что-нибудь с тобой случится? Зона, - говорю. - Порядок должен быть.
Он слегка усмехнулся, пожал плечами:
- Как хочешь! Тебе виднее.
Как бы не виднее! Конечно, это он свеликодушничал, для меня старался:
третий лишний, сбегаем вдвоем, и все будет шито-крыто, никто про тебя не
догадается. Да только я знаю, институтские вдвоем в Зону не ходят. У них
такой порядок: двое дело делают, а третий смотрит и, когда его потом
спросят, - расскажет.
- Лично я бы взял Остина, - говорит Кирилл. - Но ты его, наверно, не
захочешь. Или ничего?
- Нет, - говорю. - Только не Остина. Остина ты в другой раз возьмешь.
Остин парень неплохой, смелость и трусость у него в нужной пропорции,
но он, по-моему, уже отмеченный. Кириллу этого не объяснишь, но я-то вижу:
вообразил человек о себе, будто Зону знает и понимает до конца, значит,
скоро гробанется. И пожалуйста. Только без меня.
- Ну хорошо, - говорит Кирилл. - А Тендер?
Тендер это его второй лаборант. Ничего мужик, спокойный.
- Староват, - говорю я. - И дети у него...
- Ничего. Он в Зоне уже бывал.
- Ладно, - говорю. - Пусть будет Тендер.
В общем, он остался сидеть над картой, а я поскакал прямиком в
`Боржч`, потому что жрать хотелось невмоготу и в глотке пересохло.
Ладно. Являюсь я утром, как всегда, к девяти, предъявляю пропуск, а в
проходной дежурит этот дылдоватый сержант, которому я в прошлом году дал
хорошенько, когда он по пьяному делу стал приставать к Гуте.
- Здорово, - он мне говорит. - Тебя, - говорит, - Рыжий, по всему
институту ищут...
Тут я его так вежливенько прерываю:
- Я тебе не Рыжий, - говорю. - Ты мне в приятели не набивайся,
шведская оглобля.
- Господи, Рыжий! - говорит он в изумлении. - Да тебя же все так
зовут.
Я перед Зоной взвинченный, да еще трезвый вдобавок, взял я его за
портупею и во всех подробностях выдал, кто он такой есть и почему от своей
родительницы произошел. Он плюнул, вернул мне пропуск и уже без всех этих
нежностей говорит:
- Рэдрик Шухарт, вам приказано немедленно явиться к уполномоченному
отдела безопасности капитану Херцогу.
- Вот то-то, - говорю я. - Это другое дело. Учись, сержант, в
лейтенанты выбьешься.
А сам думаю: `Это что за новости? Чего это ради понадобился я
капитану Херцогу в служебное время?` Ладно, иду являться. У него кабинет
на третьем этаже, хороший кабинет, и решетки там на окнах, как в полиции.
Сам Вилли сидит за своим столом, сипит своей трубкой и разводит писанину
на машинке, а в углу копается в железном шкафу какой-то сержантик, новый
какой-то, не знаю я его. У нас в институте этих сержантов больше, чем в
дивизии, да все такие дородные, румяные, кровь с молоком, - им в Зону
ходить не надо, и на мировые проблемы им наплевать.
- Здравствуйте, - говорю я. - Вызывали?
Вилли смотрит на меня как на пустое место, отодвигает машинку, кладет
перед собой толстенную папку и принимается ее листать.
- Рэдрик Шухарт? - говорит.
- Он самый, - отвечаю, а самому смешно, сил нет. Нервное такое
хихиканье подмывает.
- Сколько времени работаете в институте?
- Два года, третий.
- Состав семьи?
- Один я, - говорю. - Сирота.
Тогда он поворачивается к своему сержантику и строго ему приказывает:
- Сержант Луммер, ступайте в архив и принесите дело номер сто
пятьдесят.
Сержант козырнул и смылся, а Вилли захлопнул папку и сумрачно так
спрашивает:
- Опять за старое взялся?
- За какое такое старое?
- Сам знаешь, за какое. Опять на тебя материал пришел.
Так, думаю.
- И откуда материал?
Он нахмурился и стал в раздражении колотить своей трубкой по
пепельнице.
- Это тебя не касается, - говорит. - Я тебя по старой дружбе
предупреждаю: брось это дело, брось навсегда. Ведь во второй раз сцапают,
шестью месяцами не отделаешься. А из института тебя вышибут немедленно и
навсегда, понимаешь?
- Понимаю, - говорю. - Это я понимаю. Не понимаю только, какая же это
сволочь на меня донесла...
Но он уже опять смотрит на меня оловянными глазами, сипит пустой
трубкой и знай себе листает папку. Это значит - вернулся сержант Луммер с
делом номер сто пятьдесят.
- Спасибо, Шухарт, - говорит капитан Вилли Херцог по прозвищу Боров.
- Это все, что я хотел выяснить. Вы свободны.
Ну, я пошел в раздевалку, натянул спецовочку, закурил, а сам все
время думаю: откуда же это звон идет? Ежели из института, то ведь это все
вранье, никто здесь про меня ничего не знает и знать не может. А если
бумаги из полиции, опять-таки, что они там могут знать, кроме моих старых
дел? Может, Стервятник попался? Эта сволочь, чтобы себя выгородить, кого
хочешь утопит. Но ведь и Стервятник обо мне теперь ничего не знает. Думал
я, думал, ничего полезного не придумал и решил наплевать! Последний раз
ночью я в Зону ходил три месяца назад, хабар почти весь уже сбыл и деньги
почти все растратил. С поличным не поймали, а теперь черта меня возьмешь,
я скользкий.
Но тут, когда я уже поднимался по лестнице, меня вдруг осенило, да
так осенило, что я вернулся в раздевалку, сел и снова закурил. Получалось,
что в Зону-то мне идти сегодня нельзя. И завтра нельзя, и послезавтра.
Получалось, что я опять у этих жаб на заметке, не забыли они меня, а если
и забыли, то им кто-то напомнил. И теперь уже неважно, кто именно. Никакой
сталкер, если он совсем не свихнулся, на пушечный выстрел к Зоне не
подойдет, когда знает, что за ним следят. Мне сейчас в самый темный угол
залезть надо. Какая, мол, Зона? Я туда, мол, и по пропускам-то не хожу
который месяц! Что вы, понимаешь, привязались к честному лаборанту?
Обдумал я все это и вроде бы даже облегчение почувствовал, что в Зону
мне сегодня идти не надо. Только как это все поделикатнее сообщить
Кириллу?
Я ему сказал прямо:
- В Зону не иду. Какие будут распоряжения?
Сначала он, конечно, вылупил на меня глаза. Потом, видно, что-то
сообразил: взял меня за локоть, отвел к себе в кабинетик, усадил за свой
столик, а сам примостился рядом на подоконнике. Закурили. Молчим. Потом он
осторожно так меня спрашивает:
- Что-нибудь случилось, Рэд?
Ну что я ему скажу?
- Нет, - говорю, - ничего не случилось. Вчера вот в покер двадцать
монет продул. Здорово этот Нунан играет, шельма...
- Подожди, - говорит он. - Ты что, раздумал?
Тут я даже закряхтел от натуги.
- Нельзя мне, - говорю ему сквозь зубы. - Нельзя мне, понимаешь? Меня
сейчас Херцог к себе вызывал.
Он обмяк. Опять у него несчастный вид сделался, и опять у него глаза
стали как у больного пуделя. Передохнул он этак судорожно, закурил новую
сигарету от окурка старой и тихо говорит:
- Можешь мне поверить, Рэд, я никому ни слова не сказал.
- Брось, - говорю. - Разве о тебе речь?
- Я даже Тендеру еще ничего не сказал. Пропуск на него выписал, а
самого даже не спросил, пойдет он или нет...
Я молчу, курю. Смех и грех, ничего человек не понимает.
- А что тебе Херцог сказал?
- Да ничего особенного, - говорю. - Донес кто-то на меня, вот и все.
Посмотрел он на меня как-то странно, соскочил с подоконника и стал
ходить по своему кабинетику взад-вперед. Он по кабинетику бегает, а я
сижу, дым пускаю и помалкиваю. Жалко мне его, конечно, и обидно, что так
по-дурацки получилось: вылечил, называется, человека от меланхолии. А кто
виноват? Сам я и виноват. Поманил дитятю пряником, а пряник-то в заначке,
а заначку сердитые дяди стерегут... Тут он перестает бегать,
останавливается около меня и, глядя куда-то вбок, неловко спрашивает:
- Слушай, Рэд, а сколько она может стоить, - полная `пустышка`?
Я сначала его не понял, подумал сначала, что он ее еще где-нибудь
купить рассчитывает, да только где ее такую купишь, может быть, она всего
одна такая на свете, да и денег у него на это не хватило бы: откуда у него
деньги, у иностранного специалиста, да еще русского? А потом меня словно
обожгло: что же это он, поганец, думает, я из-за зелененьких эту бодягу
развел? Ах ты, думаю, стервец, да за кого же ты меня принимаешь?.. Я уже
рот раскрыл, чтобы все это ему высказать и осекся. Потому что,
действительно, а за кого ему меня еще принимать? Сталкер - он сталкер и
есть, ему бы только зелененьких побольше, он за зелененькие жизнью
торгует. Вот и получалось, что вчера я, значит, удочку забросил, а сегодня
приманку вожу, цену набиваю.
У меня даже язык отнялся от таких мыслей, а он на меня смотрит
пристально, глаз не сводит, и в глазах его я вижу не презрение даже, а
понимание, что ли. И тогда я спокойно ему объяснил.
- К гаражу, - говорю, - еще никто никогда с пропуском не ходил. Туда
еще трасса не провешена, ты это знаешь. Теперь возвращаемся мы назад, и
твой Тендер начинает хвастаться, как махнули мы прямо к гаражу, взяли, что
надо, и сразу обратно. Словно бы на склад сходили. И каждому будет ясно, -
говорю, - что заранее мы знали, за чем идем. А это значит, что кто-то нас
навел. А уж кто из нас троих навел - здесь комментариев не нужно.
Понимаешь, чем это для меня пахнет?
Кончил я свою речь, смотрим мы друг другу в глаза и молчим.
Потом он вдруг хлопнул ладонью о ладонь, руки потер и бодрячком
этаким объявляет:
- Ну что ж, нет так нет. Я тебя понимаю, Рэд, и осуждать не могу.
Пойду сам. Авось обойдется. Не в первый раз...
Расстелил он на подоконнике карту, уперся руками, сгорбился над ней,
и вся его бодрость прямо-таки на глазах испарилась. Слышу, бормочет:
- Сто двадцать метров... даже сто двадцать два... и что там еще в
самом гараже... Нет, не возьму я Тендера. Как ты думаешь, Рэд, может, не
стоит Тендера брать? Все-таки у него двое детей...
- Одного тебя не выпустят, - говорю я.
- Ничего, выпустят... - бормочет он. - У меня все сержанты
знакомые... и лейтенанты. Не нравятся мне эти грузовики! Тринадцать лет
под открытым небом стоят, а все как новенькие... В двадцати шагах бензовоз
ржавый, как решето, а они будто только что с конвейера... Ох уж эта Зона!
Поднял он голову от карты и уставился в окно. И я тоже уставился в
окно. Стекла в наших окнах толстые, свинцовые, а за стеклами -
Зона-матушка, вот она, рукой подать, вся как на ладони с тринадцатого
этажа...
Так вот посмотришь на нее - земля как земля. Солнце на нее как на всю
остальную землю светит, и ничего вроде бы на ней не изменилось, все вроде
бы как тринадцать лет назад. Папаша, покойник, посмотрел бы и ничего бы
особенного не заметил, разве что спросил бы: чего это завод не дымит,
забастовка, что ли?.. Желтая порода конусами, кауперы на солнышке
отсвечивают, рельсы, рельсы, рельсы, на рельсах паровозик с платформами...
Индустриальный пейзаж, одним словом. Только людей нет. Ни живых, ни
мертвых. Вон и гараж виден: длинная серая кишка, ворота нараспашку, а на
асфальтовой площадке грузовики стоят. Тринадцать лет стоят, и ничего им не
делается. Упаси бог между двумя машинами сунуться, их надо стороной
обходить... Там одна трещина есть в асфальте, если только с тех пор
колючкой не заросла... Сто двадцать два метра, это откуда же он считает?
А, наверное, от крайней вешки считает. Правильно, оттуда больше не будет.
Все-таки продвигаются Очкарики... Смотри, до самого отвала дорога
провешена, да как ловко провешена! Вон она, та канавка, где Слизняк
гробанулся, всего в двух метрах от ихней дороги... А ведь говорил Мослатый
Слизняку: держись, дурак, от канав подальше, а то ведь и хоронить нечего
будет... Как в воду глядел, нечего хоронить... С Зоной ведь так: с хабаром
вернулся - чудо, живой вернулся - удача, патрульная пуля мимо - везенье, а
все остальное - судьба...
Тут я посмотрел на Кирилла и вижу: он за мной искоса наблюдает. И
лицо у него такое, что я в этот момент снова все перерешил. Ну их, думаю,
всех к черту, что они, в конце концов, жабы, сделать могут? Он бы мог
вообще ничего не говорить, но он сказал.
- Лаборант Шухарт, - говорит. - Из официальных, подчеркиваю: из
официальных источников я получил сведения, что осмотр гаража может
принести большую пользу науке. Есть предложение осмотреть гараж.
Премиальные гарантирую. - А сам улыбается что твоя майская роза.
- Из каких же это официальных источников? - спрашиваю я и тоже ему
улыбаюсь, как дурак.
- Это конфиденциальные источники, - отвечает он. - Но вам я могу
сказать... - Тут он перестал улыбаться и насупился. - Скажем, от доктора
Дугласа.
- А, - говорю, - от доктора Дугласа... От какого же это Дугласа?
- От Сэма Дугласа, - говорит он сухо. - Он погиб в прошлом году.
У меня мурашки по коже пошли. Так и так тебя! Кто же перед выходом
говорит о таких вещах? Хоть кол им, Очкарикам, на голове теши, ничего не
соображают... Ткнул я окурок в пепельницу и говорю:
- Ладно. Где твой Тендер? Долго мы его еще ждать будем?
Словом, больше мы на эту тему не говорили. Кирилл позвонил в ППС,
заказал `летучую галошу`, а я взял карту и посмотрел, что у них там
нарисовано. Ничего себе нарисовано, в норме. Фотографическим путем сверху
и с большим увеличением. Даже рубчики видны на покрышке, которая валяется
у ворот гаража. Нашему бы брату сталкеру такую карту... а впрочем, черта
от нее толку ночью-то, когда задницу звездам показываешь и собственных рук
не видно...
А тут и Тендер заявился. Красный, запыхался. Дочка у него заболела,
за доктором бегал. Извиняется за опоздание. Ну, мы ему и поднесли
подарочек: в Зону идти. Сперва он даже запыхиваться забыл, сердяга. `Как
так в Зону? - говорит. - Почему я?` Однако, услыхав про двойные
премиальные и про то, что Рэд Шухарт тоже идет, оправился и задышал снова.
В общем, спустились мы в `будуар`, Кирилл смотался за пропусками,
предъявили мы их еще одному сержанту, и выдал нам этот сержант по
спецкостюму. Вот это полезная вещь. Перекрасить бы его из красного в
какой-нибудь подходящий цвет - любой сталкер за такой костюм пятьсот монет
отвалит, глазом не моргнет. Я уж давно поклялся, что изловчусь как-нибудь
и сопру один обязательно. На первый взгляд ничего особенного, костюм вроде
водолазного и шлем как у водолаза, с большим окном впереди. Даже не вроде
водолазного, а скорее как у летчика-реактивщика или, скажем, у космонавта.
Легкий, удобный, нигде не жмет, и от жары в нем не потеешь. В таком
костюмчике и в огонь можно, и газ через него никакой не проникает. Пуля,
говорят, и то не берет. Конечно, и огонь, и иприт какой-нибудь, и пуля -
это все земное, человеческое. В Зоне ничего этого нет, в Зоне не этого
надо опасаться. В общем, что там говорить, и в спецкостюмах тоже мрут как
миленькие. Другое дело, что без них мерли бы, может быть, еще больше. От
`жгучего пуха`, например, эти костюмы на сто процентов спасают. Или от
плевков `чертовой капусты`... Ладно.
Натянули мы спецкостюмы, пересыпал я гайки из мешочка в набедренный
карман, и побрели мы через весь институтский двор к выходу в Зону. Так
здесь у них это заведено, чтобы все видели: вот, мол, идут герои науки
живот свой класть на алтарь во имя человечества, знания и святого духа,
аминь. И точно: во все окна аж до пятнадцатого этажа сочувствующие
повыставлялись, только что платочками не машут и оркестра нет.
- Шире шаг, - говорю я Тендеру. - Брюхо подбери, слабосильная
команда! Благодарное человечество тебя не забудет!
Посмотрел он на меня, и вижу я, что ему не до шуток. И правильно,
какие уж тут шутки!.. Но когда в Зону выходишь, то уж одно из двух: либо
плачь, либо шути, а я сроду не плакал. Посмотрел я на Кирилла. Ничего
держится, только губами шевелит, вроде молится.
- Молишься? - спрашиваю. - Молись, - говорю, - молись! Дальше в Зону,
ближе к небу...
- Что? - спрашивает он.
- Молись! - кричу. - Сталкеров в рай без очереди пропускают!
А он вдруг улыбнулся и похлопал меня ладонью по спине: не бойся, мол,
со мной не пропадешь, а если и пропадешь, то умираем, мол, один раз. Нет,
смешной он парень, ей-богу.
Сдали мы пропуска последнему сержанту. На этот раз, в порядке
исключения, это лейтенант оказался, я его знаю, у него папаша
кладбищенскими оградами в Рексополе торгует, - а `летучая галоша` уже тут
как тут, подогнали ее ребята из ППС и поставили у самой проходной. Все уже
тут как тут: и `скорая помощь`, и пожарники, и наша доблестная гвардия,
бесстрашные спасатели, - куча отъевшихся бездельников со своим вертолетом.
Глаза б мои на них не глядели!
Поднялись мы на `галошу`, Кирилл встал за управление и говорит мне:
- Ну, Рэд, командуй.
Я без всякой торопливости приспустил `молнию` на груди, достал из-за
пазухи флягу, хлебнул как следует, крышечку завинтил и сунул флягу обратно
за пазуху. Не могу без этого. Который раз в Зону иду, а без этого нет, не
могу. Они оба на меня смотрят и ждут.
- Так, - говорю. - Вам не предлагаю, потому что иду с вами впервые и
не знаю, как на вас действует спиртное. Порядок у нас будет такой. Все,
что я сказал, выполнять мигом и беспрекословно. Если кто замешкается или
там начнет вопросы задавать, буду бить по чему попало, извиняюсь заранее.
Вот я, например, тебе, господин Тендер, прикажу: на руки встань и иди. И в
тот же момент ты, господин Тендер, должен зад свой толстый задрать и
выполнять, что тебе сказано. А не выполнишь - дочку свою больную, может, и
не увидишь больше. Понятно? Но уж я позабочусь, чтобы ты увидел.
- Ты, Рэд, главное, приказать не забудь, - сипит Тендер, а сам весь
красный, уже потеет и губами шлепает. - Уж я на зубах пойду, не то что на
руках. Не новичок.
- Вы для меня оба новички, - говорю. - А уж приказать я не забуду,
будь покоен. Кстати, ты `галошу` водить умеешь?
- Умеет, - говорит Кирилл. - Хорошо водит.
- Хорошо так хорошо, - говорю. - Тогда с богом. Опустить забрала!
Малый вперед по вешкам, высота три метра! У двадцать седьмой вешки
остановка.
Кирилл поднял `галошу` на три метра и дал малый вперед, а я незаметно
повернул голову и тихонько дунул через левое плечо. Смотрю:
гвардейцы-спасатели в свой вертолет полезли, пожарники встали от
почтительности, лейтенант в дверях проходной честь нам, дурак, отдает, а
над всеми над ними здоровенный плакат, уже выцветший: `Добро пожаловать,
господа пришельцы!` Тендер нацелился было им всем ручкой сделать, но я ему
так в бок двинул, что у него сразу эти церемонии из головы вылетели. Я
тебе покажу прощаться. Ты у меня попрощаешься!..
Поплыли.
Справа у нас был институт, слева - Чумной квартал, а мы шли от вешки
к вешке по самой середине улицы. Ох и давно же по этой улице никто не
ходил и не ездил! Асфальт весь потрескался, трещины проросли травой, но
это еще была наша трава, человеческая. А вот на тротуаре по левую руку
росла уже черная колючка, и по этой колючке было видно, как четко Зона
себя обозначает: черные заросли у самой мостовой словно косой срезало.
Нет, пришельцы эти все-таки порядочные ребята были. Нагадили, конечно,
много, но сами же себе обозначили ясную границу. Ведь даже `жгучий пух` на
нашу сторону из Зоны - ни-ни, хотя, казалось бы, его ветром как попало
мотает...
Дома в Чумном квартале облупленные, мертвые, однако стекла в окнах
почти везде целы, грязные только и потому как бы слепые. А вот ночью,
когда проползаешь мимо, очень хорошо видно, как внутри светится, словно
спирт горит, язычками такими голубоватыми. Это `ведьмин студень` из
подвалов дышит. А вообще так вот посмотришь: квартал как квартал, дома как
дома, ремонта, конечно, требуют, но ничего особенного нет, людей только не
видно. Вот в этом кирпичном доме, между прочим, жил наш учитель арифметики
по прозвищу Запятая. Зануда он был и неудачник, вторая жена у него ушла
перед самым Посещением, а у дочки бельмо на глазу было, так мы ее, помню,
до слез задразнивали. Когда паника началась, он со всеми прочими из этого
квартала в одном белье до самого моста бежал все шесть километров без
передышки. Потом долго чумкой болел, кожа с него слезла, ногти. Почти все,
кто в этом квартале жил, чумкой переболели, потому-то квартал и называется
Чумным. Некоторые померли, но главным образом старики, да и то не все. Я,
например, думаю, что они не от чумки померли, а от страху. Страшно было
очень.
А вот в тех трех кварталах люди слепли. Теперь эти кварталы так и
называются: Первый Слепой, Второй Слепой... Не до конца слепли, а так,
вроде куриной слепоты. Между прочим, рассказывают, что ослепли они будто
бы не от вспышки какой-нибудь там, хотя вспышки, говорят, тоже были, а
ослепли они от сильного грохота. Загремело, говорят, с такой силой, что
сразу ослепли. Доктора им: да не может этого быть, вспомните хорошенько!
Нет, стоят на своем: сильнейший гром, от которого и ослепли. И при этом
никто, кроме них, грома не слыхал...
Да, будто здесь ничего не случилось. Вон киоск стоит стеклянный,
целехонек. Детская коляска в воротах, даже бельишко в ней вроде бы
чистое... Антенны вот только подвели - обросли какими-то волосами
наподобие мочала. Очкарики наши на эти антенны давно уже зубы точат:
интересно, видите ли, им посмотреть, что это за мочалы, нигде такого
больше нет, только в Чумном квартале и только на антеннах. А главное, тут
же, рядом ведь, под самыми окнами. В прошлом году догадались: спустили с
вертолета якорь на стальном тросе, зацепили одну мочалку. Только он
потянул, вдруг - пш-ш-ш! Смотрим: от антенны дым, от якоря дым, и сам трос
уже дымится, да не просто дымится, а с ядовитым таким шипением, вроде как
гремучая змея. Ну, пилот, даром что лейтенант, быстро сообразил, что к
чему, трос выбросил и сам деру дал... Вон он, этот трос, висит, до самой
земли почти свисает и весь мочалой оброс...
Так потихоньку-полегоньку доплыли мы до конца улицы, до поворота.
Кирилл посмотрел на меня: сворачивать? Я ему махнул: самый малый!
Повернула наша `галоша` и пошла самым малым над последними метрами
человеческой земли. Тротуар ближе, ближе, вот уже и тень `галоши` на
колючки упала... Все, Зона! И сразу такой озноб по коже. Каждый раз у меня
этот озноб, и до сих пор я не знаю, то ли это так Зона меня встречает, то
ли нервишки у сталкера шалят. Каждый раз думаю: вернусь и спрошу, у других
бывает то же самое или нет, и каждый раз забываю.
Ну, ладно, ползем потихоньку над бывшими огородами, двигатель под
ногами гудит ровно, спокойно, ему-то что, его не тронут. И тут мой Тендер
не выдержал. Не успели мы еще до первой вешки дойти, как принялся он
болтать. Ну, как обычно новички болтают в Зоне: зубы у него стучат, сердце
заходится, себя плохо помнит, и стыдно ему, и удержаться не может.
По-моему, это у них вроде поноса, от человека не зависит, а льет себе и
льет. И чего только они не болтают!
То начнет пейзажем восхищаться, то примется высказывать свои
соображения по поводу пришельцев, а то и вообще к делу не относящееся, вот
как Тендер сейчас завел про свой новый костюм и уже остановиться не может.
Сколько он заплатил за него, да какая шерсть тонкая, да как ему портной
пуговицы менял...
- Замолчи, - говорю.
Он грустно так на меня посмотрел, губами пошлепал и опять: сколько
шелку на подкладку пошло. А огороды уже кончаются, под нами уже глинистый
пустырь, где раньше городская свалка была, и чувствую я - ветерком здесь
тянет. Только что никакого ветра не было, а тут вдруг потянуло, пылевые
чертики побежали, и вроде бы я что-то слышу.
- Молчи, сволочь! - говорю я Тендеру.
Нет, никак не может остановиться. Теперь про конский волос завел. Ну,
тогда извини.
- Стой, - говорю Кириллу.
Он немедленно тормозит. Реакция хорошая, молодец. Беру я Тендера за
плечо, поворачиваю его к себе и с размаху ладонью ему по забралу.
Треснулся он, бедняга, носом в стекло, глаза закрыл и замолчал. И как
только он замолчал, я услышал: тр-р-р... тр-р-р... тр-рр... Кирилл на меня
смотрит, зубы стиснуты, рот оскален. Я рукой ему показываю, стой, мол,
стой, ради бога, не шевелись. Но ведь он тоже этот треск слышит, и, как у
всех новичков, у него сразу позыв действовать, делать что-нибудь. `Задний
ход?` - шепчет. Я ему отчаянно головой мотаю, кулаком перед самым шлемом
трясу: нишкни, мол. Эх, мать честная! С этими новичками не знаешь куда
смотреть - то ли в поле смотреть, то ли на них. И тут я про все забыл.
По-над кучей старого мусора, над битым стеклом и тряпьем разным поползло
этакое дрожание, трепет какой-то, ну как горячий воздух в полдень над
железной крышей, перевалило через бугор и пошло, пошло, пошло нам
наперерез, рядом с самой вешкой, над дорогой задержалось, постояло с
полсекунды или это мне показалось только? - и утянулось в поле, за кусты,
за гнилые заборы, туда, к кладбищу старых машин.
Черт их побрал, очкариков, - надо же, сообразили, где дорогу
провесить: по выемке! Ну, и я тоже хорош, куда это мои глаза дурацкие
глядели, когда я ихней картой восхищался?
- Давай малый вперед, - говорю я Кириллу.
- А что это было?
- А хрен его знает!.. Было и нету, и слава богу. И заткнись,
пожалуйста. Ты сейчас не человек, понял? Ты сейчас машина, рычаг мой...
Тут я спохватился, что меня, похоже, тоже словесный понос одолевать
начинает.
- Все, - говорю. - Ни слова больше.
Хлебнуть бы сейчас! Барахло эти скафандры, вот что я вам скажу. Без
скафандра я, ей-богу, столько прожил и еще столько же проживу, а без
хорошего глотка в такой вот момент... Ну да ладно!
Ветерок вроде бы упал, и ничего дурного вокруг не слышно, только
двигатель гудит спокойно так, сонно. А вокруг солнце, а вокруг жара... Над
гаражом марево... Все вроде бы нормально, вешки одна за другой мимо
проплывают. Тендер молчит, Кирилл молчит, шлифуются новички. Ничего,
ребята, в Зоне тоже дышать можно, если умеючи... А вот и двадцать седьмая
вешка - железный шест и красный круг на нем с номером 27. Кирилл на меня
посмотрел, кивнул я ему, и наша `галоша` остановилась.
Цветочки кончились, пошли ягодки. Теперь самое главное для нас -
полнейшее спокойствие. Торопиться некуда, ветра нет, видимость хорошая,
все как на ладони. Вон канава проходит, где Слизняк гробанулся, - пестрое
там что-то виднеется, может, тряпье его. Паршивый был парень, упокой
господи его душу, жадный, глупый, грязный, только такие вот со
Стервятником и связываются, таких Стервятник Барбридж за версту видит и
под себя подгребает... А вообще-то Зона не спрашивает, плохой ты или
хороший, и спасибо тебе, выходит, Слизняк: дурак ты был, даже имени
настоящего твоего никто не помнит, а умным людям показал, куда ступать
нельзя... Так. Конечно, лучше всего добраться бы нам теперь до асфальта.
Асфальт ровный, на нем все виднее, и трещина там эта знакомая. Только вот
не нравятся мне эти бугорочки! Если по прямой к асфальту идти, проходить
придется как раз между ними. Ишь стоят, будто ухмыляются, ожидают. Нет,
промежду вами я не пойду. Вторая заповедь сталкера: либо справа, либо
слева все должно быть чисто на сто шагов. А вот через левый бугорочек
перевалить можно... Правда, не знаю я, что там за ним. На карте как будто
ничего не было, но кто же картам верит?..
- Слушай, Рэд, - шепчет мне Кирилл. - Давай прыгнем, а? На двадцать
метров вверх и сразу вниз, вот мы и у гаража, а?

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован