20 декабря 2001
97

ПОБРАТИМЫ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Лев ВЕРШИНИН

САГА ВОДЫ И ОГНЯ



`...И хотя сами мы не знаем, правда ли
эти рассказы, но мы знаем точно, что мудрые
люди древности считали их правдой`.
Скорри Стурлусон. `Круг земной`


1

Я, Хохи, прозванный Чужой Утробой, сын Сигурда, владетеля
Гьюки-фиорда, расскажу о том, что было со мною и спутниками моими после
того дня, когда направили мы на север бег коня волны. Вас зову слушать,
братья мои Эльдъяур и Локи, сыновья моего отца, не любившие меня. И вас,
побратимы, что пошли со мною, не принужденные никем. И тебя, Бьярни
Хоконсон, скальд, последний из нас, кто еще жив, не считая меня самого.
Трудно говорить о необычном: ведь много серых камней-слов хранят люди, но
не каждому дан премудрыми асами [асы - боги (сканд дар слагать из них
кенинги [кенинг - торжественное иносказание (сканд.); щит - луна ладьи,
секира - гроза щитов, битва - буря меча и т.д, сверкающие на струнах
подобно алым каплям в венцах конунгов [конунги - короли (сканд Юга;
оттого мало саг сложено людьми. И вот, не обученный украшать слова, тебе
говорю я, Бьярни, спутник мой, рожденный от славного скальда Хокона:
возьми детей языка моего и уложи их по-своему, как подскажет тебе кровь
отца, уложи одно к одному, чтобы под небом фиордов засияла новая сага,
сага воды и огня...



2

Отто Нагеля пригласили в кабинет рейхсфюрера немедленно по прибытии.
Он даже не успел удивиться: увидев же лицо Гиммлера, - испугался. Видимо,
что-то случилось. Но что? За свой отдел Нагель был спокоен: спецкоманда
для того и существует, чтобы быть готовой в любую минуту. Так что сам по
себе срочный вызов не сулил неприятностей. Однако в таком состоянии Нагелю
видеть железного Генриха еще не доводилось. Глаза, обычно
мертвенно-спокойные, жили сейчас какой-то особой, непонятной жизнью.
- Нагель! - рейхсфюрер вышел из-за стола и подошел почти вплотную. -
Вы хорошо знаете Норвегию?
- Я служил там полгода в сороковом, рейхсфюрер!
Быстрота и четкость понравились. Здесь любили определенность. И
ценили умение сохранить выдержку.
- Очень хорошо. Нагель. Приказываю: срочно подобрать участок
побережья севернее Бергена, выделить охрану и затребовать строительную
команду. Из тех, кого потом не придется жалеть. Ответственный - лично вы.
Остальные дела сдайте заместителям.
- Яволь, рейхсфюрер.
- Далее. Сотрудник, непосредственно руководящий охраной объекта,
должен быть очень, - близорукие глаза Гиммлера скользнули по лицу
замершего Нагеля, - вы понимаете, очень надежен.
- Понимаю, рейхсфюрер.
- И еще. Любая дополнительная информация, касающаяся объекта,
необходима лично мне. - Гиммлер помолчал и с нажимом повторил: - Лично
мне. Вам ясно, _м_о_й _д_р_у_г_?
- Так точно, рейхсфюрер!
Рубашка на спине промокла насквозь и, казалось, прикипела к коже.
Если этот человек _п_р_о_с_и_т_ информацию у подчиненного, значит, всех
данных не имеет никто. И, следовательно, кому-то выгодно, чтобы Гиммлер
знал только то, что знает. Но если так... О Господи, храни раба твоего...
Не сводя с побелевшего лица Нагеля глаз, вновь ставших тусклыми и
равнодушными, рейхсфюрер подошел ближе и, протянув узкую ладонь, добавил
почти участливо:
- Идите, мой друг. И запомните: за любую неудачу вы, именно вы, а
потом уже все остальные, ответите головой...



3

Финнбогги, погибший от донской секиры, был сыном Аудуна, сына
Гунтера, сына Эйрика, от отца же героев Одина сороковым. Третий сын его,
Инге, за буйный нрав прозванный Горячкой, убив в поединке Фрольва
Бессмертного, бежал от кровавой мести из родительского фиорда и, уходя,
взял по согласию отца одну ладью на пять пар гребцов и тех викингов, что
признали его ярлом [ярл - князь, военный вождь (сканд. Тридцать зим и
еще семь прожил он и оставил сыну Бальгеру Гьюки-фиорд, взятый по праву
меча у прежнего владельца, и три драккара [драккар - корабль викингов
(сканд, носившие пять десятков гребцов, а также горд, сложенный из
прибрежных камней, с очагом и полями. Бальгер Ингесон приумножил нажитое
отцом и, породив Агни, завещал ему пять драккаров с веслами на тринадцать
десятков гребцов, причем ни один рум [рум - скамья для гребца (сканд в
походе не пустовал. Сыном же Агна Удачника стал Сигурд, родивший меня,
тот, которого на восемнадцатой весне нарекли Грозой Берегов, а ныне,
вспоминая, говорят просто: Сигурд Одна Рука. Матери же своей я не помню.
Чужой Утробой прозвали меня люди Гьюки-фиорда, но нет в этом моей
вины, как нет и лжи в прозвище. Валландской рабыней рожден я, Хохи,
рабыней и пленницей, и рождение мое стало смертью матери моей. Потому не
видел я ее, но знаю: Сигурд-ярл любил валландку и, не велев трудиться в
усадьбе, поселил ее в своем доме и приходил к ней по ночам, наскучив
надменностью жены своей Ингрид, дочери Улофа Гордого из южных свеев. Зная
об этом, Пустым Ложем прозывали меж собой свейку люди фиорда и гневна была
Ингрид на мою мать; после смерти ее, не простив, перенесла свой гнев на
меня. Признанный Сигурдом, рос я, как один из сыновей, но жизнь моя не
была легка, ибо от зимы до зимы бродил ярл по путям волн, люди же фиорда
сторонились меня и не мешали Ингрид говорить недобрые слова, иные - из
страха перед долгой памятью дочери Гордого, а многие из неприязни к
валландской крови, половинной долей разбавившей мою. Злее же прочих были
братья мои Эльдъяур и Локи: ведь обида матери стала их обидой, как и
положено для добрых сыновей. Локи, острый на язык, назвал меня впервые
Чужой Утробой, и смеялась Ингрид, и окликали братья меня так, не боясь
моего гнева, ибо их было двое, а я один, возрастом же Эльдъяур превосходил
меня на зиму и лишь на две зимы уступал ему Локи. Люди же фиорда, глядя на
воду жил, текущую по моему лицу после встреч с братьями в укромном углу,
судачили, смеясь: `Видно, охота была пошутить асам, если залили они в жилы
валландке кровь цвета нашей!` Отцу же, когда приводил он на зиму коня
морей, не говорил я о своих обидах, думая так: и вправду, ведь я - Чужая
Утроба; за что ему упрекать сыновей? И еще думал я: пусть говорят Эльдъяур
и Локи; придет время и моему гневу.
Двадцатую зиму встретил я, когда раньше времени вернулся из похода
Сигурд-ярл, вместо добычи привезя с собой правую руку, завернутую в мешок
из тюленьей шкуры. Притихли было люди Гьюки-фиорда, не зная, что будет
теперь, когда проведают соседи об увечий? Не придут ли со злом? Но смеялся
Сигурд: `Что с того? Со мной моя рука, вот лежит она в мешке. А что не на
плече, так это и удобнее: рукавица не нужна!` И поняли свою ошибку соседи,
когда пришли, но для многих уже не было выгоды в мудрости: головы их
остались на столбах у моря даром вороньему роду, детям священного Мунира,
птицы Одина, отца героев. Обилен был пир, и долго благодарили вороны нас
отрывистым криком, когда, отягченные пищей, улетали с побережья.
Но, хоть и смеялся Сигурд-ярл, иссякали силы его; сваны-оборотни,
приходя незримо, сушили отца. И, почувствовав предел жизни, призвал ярл
людей фиорда, и пришли они на зов, толпой став у крыльца, опершись на
мечи. Когда же стих говор, вышли к ним старейшие, ведя Сигурда; сам не мог
уже стоять прямо. И вызвал ярл из толпы нас, сыновей. Эльдъяур первый
подошел на зов, по праву старшего, видевшего два десятка зим и еще две.
Сказал Сигурд: `Старшего право - лучшая доля!` И, сказав так, отдал
Эльдъяуру ведьму щитов, секиру отца своего Агни Удачника, с насечками на
древке, и было этих насечек ровно сто, по числу побед, принесенных ею деду
моему. Когда вернулся к викингам Эльдъяур, шагнул я к крыльцу, ибо вторым
был по старшинству, но опередил меня Локи, младший - и не по закону был
такой поступок. Но не возразили викинги, и промолчали старейшины, и
усмехнулась Ингрид-свейка, взглянув на меня; Сигурд-ярл также не отослал
Локи на его место, видя, что люди фиорда не встанут за валландского
выкидыша; так еще называли меня за спиной. Сказал Сигурд: `Младшего доля -
верный защитник`.
И, молвив так, отдал Локи луну ладьи, щит, сохранявший еще прадеда
моего Бальгера, сына Инге, и изгрызен был обод щита: известно ведь, что,
унаследовав нрав Горячки, берсерком [берсерк (сканд.) - воин, одержимый
безумием во время сражения] был Бальгер, забывавший в гневе боль и
изгрызавший в ярости свой щит. С торжеством усмехнулась Ингрид, люди же
сказали: `Поистине, велика любовь ярла к младшему сыну: старшему славу
недавних дней передал Сигурд, для Локи же древней славы не пожалел`. И
посмотрели на меня, ибо мне пришло время идти к отцу, даром же мне мог
быть лишь меч, поданный старейшими. Хороший меч, тяжелый, в ножнах,
изукрашенный серебром, славный меч отца моего Сигурда, принесший ему славу
Грозы Берегов - но с предками не связывал обладателя; потому младшим
оставался я навсегда, получив его.
Сказал Сигурд: `Ярла желанье - Одина воля, сыну любимому - доля по
праву!` Удивились люди фиорда длинной речи, но уже принял ярл у старейшины
меч и, обнажив, мне подал. И вскрикнули стоящие толпой, ибо не Сигурдов
меч поднял я! Ворон это был, славный Ворон, черный клинок предка
Финнбогги, взятый им из рук Аудуна Убийцы Саксов, принявшего меч тот по
воле Гунтера; Ворон, клык руки, держал я, черный меч, что сорок и четыре
поколения предков хранили бережнее жены и надежней весла, ибо откован
клинок отцом героев Одином, и Один же дал ему имя Ворон, в честь и на
радость чернокрылому Муниру, вестоносцу Валгаллы [Валгалла - обитель асов,
рай героев (сканд.
Умолкли викинги, глядя на меч, и не смеялась уже Ингрид, и братья мои
молчали, потеряв слова; отец же, Сигурд, шагнул вперед, желая говорить с
людьми Гьюки-фиорда, и упал, и уронил голову к ногам стоящих, а когда
подняли его, лишь тело лежало на руках слуг, душа же стремилась к воротам
Валгаллы. Так отдал фиорд свой сыновьям Сигурд-ярл, сын Агни, сына
Бальгера, сына Инге, сына Финнбогги, сына Айдуна, сына Гунтера, сына
Эйрика, от прародителя Одина сорок четвертый; в ряду же владетелей
Гьюки-фиорда четвертый по счету, но не последний по славе. Так ушел он в
Чертог Асов, оставив сыновьям своим Эльдъяуру, Локи и мне, Хохи,
прозванному Чужой Утробой, людей фиорда и ладьи, которые еще предстояло
делить.



4

Веселым людям жить легко, а смешным трудно. Как жить? - каждый
выбирает сам. Юрген Бухенвальд сделал свой выбор в тот день, когда,
закончив вчерне расчеты, понял, что он - гений. С тех пор над ним смеялись
все и всегда. Кроме Марты, разумеется. Но Марта умница, золотая душа,
именно поэтому Юрген посмел сделать ей предложение и никогда не имел
повода пожалеть о своем решении.
Коллеги на кафедре едва не заболели от смеха, когда Юрген рискнул
предложить их вниманию свои наметки. Они даже не пытались спорить, они
хохотали, утирая глаза платочками. Отсмеявшись, профессор Гейнике сообщил
ассистенту Бухенвальду, что университет дорожит своей репутацией и он,
заведующий кафедрой, не считает себя вправе пользоваться услугами
прожектера и (`уж простите старика за прямоту, герр Бухенвальд...`)
потенциального шарлатана. На бирже труда тоже изрядно веселились, когда в
дверях возникала нескладная фигура, уныло выклянчивающая любую работу.
Непризнанные гении, как правило, не умеют работать руками, а времена была
нелегкие. Кризис. Без работы маялись тысячи специалистов, и на фоне их,
бойко потрясающих перед агентом блестящими рекомендациями, Юрген
Бухенвальд был смешон вдвойне. Боже, Боже! Марта вытянула его из петли;
она разрывалась между орущим Калле и случайными клиентками с их дурацкими
выкройками. Милая Марта, счастливый билет! Только она верила в Юргена и в
наступление лучших времен.
Потом работа отыскалась. С казенной квартиркой, с жалованьем -
небольшим, нестабильным. Листки с формулами прочно осели в столе; Марта не
позволяла их выбросить, но Юрген знал, что все это уже в прошлом. Бывают
ли гениями преподаватели гимназии? Преподавал же он добросовестно, но
уныло, отчего и стал посмешищем для учеников. Правда, дети смеялись
беззлобно. Что делать, если учитель и впрямь похож на циркуль? А так, что
ж? Все наладилось. Калле подрастал. Ах, сын... В кого только пошел? Ни в
мать, ни в отца - это уж точно. Ладный, смелый, не давал себя в обиду; в
доме вечно шум, друзья, девушки. Никто не смеялся над Калле и отец
подумывал уже показать ему пожелтевшие тетрадки. Да, это была неплохая
жизнь, но Калле призвали, а вскоре Марта вынула из почтового ящика
коричневый конверт с рейхсадлером вместо марки.
С того дня причуды Циркуля усилились: физик мог подолгу искать
неснятые очки, иногда застывал, глядя в одну точку, среди урока. Отдадим
должное: сотрудники с пониманием отнеслись к горю семьи Бухенвальд в
постарались окружить герра Юргена вниманием и заботой. Чуткости в рейхе
пока хватало, ведь похоронки были еще редкими птичками. Но знать, что
Калле больше нет, было невыносимо. Юргена спасли формулы; они возникали
перед глазами везде: на улице, в гимназии, дома. А дом и держался-то на
хозяине. Марта с сентября тридцать девятого лежала пластом и молилась,
прося Господа покарать поляков и, если можно, вернуть сына.
Марта и формулы. Формулы и Марта. Больше ничего. Дивизии рейха резали
Европу, как нож масло; обрезки этого масла появились в лавках, но
Бухенвальд не сопоставил причины и следствия. С него было остаточно того,
что масла полезно жене. Жизнь ползла, как мутный сон: гимназия, аптека,
лавка, дом; масло, картофель, сыр, сердечное, компрессы, счет от
кардиолога. И формулы, чтобы не думать о сыне, чтобы найти силы жить во
имя жены.
Когда в дом постучался улыбчивый толстяк и попросил Марту
проследовать с ним для выяснения некоторых (`...поверьте, фрау, весьма
незначительных...`) деталей, Юрген помог супруге подняться, одел,
застегнул боты, закутал в платок и проводил до самого отделения гестапо.
Час, и два, и три сидел он, ожидая, но Марта все не выходила. Дежурный не
располагал сведениями. Наконец, уже к семи, все тот же толстяк выглянул и
предложил герру Бухенвальду идти домой.
Что было дальше? Все - сон. Он, кажется, кричал, умолял, требовал.
Она арийка, ручаюсь! Вы слышите, арийка! При чем здесь прапрадед, господа?
Мы честные немцы, мы преданы фюреру, наш сын отдал жизнь во славу нации в
польской кампании! Где моя жена? У нее больное сердце, вы не имеете права!
Уберите руки, мерзавцы! С ним пытались говорить - он не слушал. Видимо, в
те минуты, не сознавая ничего, Юрген позволил себе дурно отозваться о
фюрере. Во всяком случае, его повели в отделение и долго били. Били и
смеялись.
Но смешнее всего было лагерному писарю.
Упитанный, рослый, из уголовной элиты, он прямо-таки катался по полу.
Нет, это же надо: Бухенвальд в Бухенвальде! Скажите-ка теперь, что на
свете нет предопределений!
Писарю вторила охрана.
Живой талисман!
Ясное дело: промысел божий!!!
Его надо беречь, ребята!!!
А Юргену было все равно. Он замолчал. Терял вес. Оставленный при
кухонном блоке, заключенный N_36792 даже не пытался пользоваться выгодами
своего положения. С метлой в руках, бессмысленно глядя в пол, шаркал по
бараку, затверженными движениями наводя чистоту. По ночам ему снились
формулы. Только формулы. И Марта.
В один из дней его вызвали в управление. Там некто в сером костюме
спрашивал о чем-то. Какие-то бумаги, какой-то реферат... Юрген Бухенвальд
не отзывался. Он стоял перед столом в положенной позе - руки по швам,
носки врозь - и глядел в стену отрешенными глазами. Серый костюм
горячился, бранил коменданта, тот оправдывался, справедливо подчеркивая,
что этот заключенный находится в достаточно привилегированном положении,
охрана его балует, а по уставу лагерь не богадельня и никаких особых
инструкций относительно номера 36792 не поступало. Комендант, сильный и
уверенный офицер, говорил тоном человека, сознающего свою невиновность, но
не смеющего настаивать. Видимо, приезжий из Берлина располагал немалыми
полномочиями.
Юрген помнит: по багровому лицу коменданта катился крупный горох
пота. Да-да, это он помнит отлично, потому что сразу вслед за этим человек
в сером вышел из-за стола и, подойдя вплотную, протянул ему фотографию.
- Вы узнаете, герр Бухенвальд?
И тогда формулы, наконец, исчезли, потому что на фотографии была
Марта. Исхудавшая, измученная, но безусловно Марта!
- Где моя жена?
За полгода это были первые слова, произнесенные Юргеном Бухенвальдом.
- Она в полной безопасности и довольстве. Только от вас, профессор,
зависит ее и ваша собственная судьба.
Гость из Берлина прекрасно знал, что стоящий перед ним недоумок
никогда не поднимался выше ассистента. Но за красноречие ему платили, как
равно и за сердечность интонаций. Приказ найти в Бухенвальде заключенного
Бухенвальда (`...ваши ухмылки неуместны!`) и склонить его к сотрудничеству
был категоричен и исходил из инстанций наивысочайших. Неисполнение
исключалось категорически.
Юрген слушал и постепенно принимал к сведению. Марта жива, это
главное. Происхождение ее прапрадеда может быть забыто, это, в сущности,
чепуха, как равно и непродуманные высказывания самого герра Бухенвальда.
Неужели? Он попытался поцеловать руку господину в сером, тот ловко
отшатнулся и, протянув портсигар, предложил `профессору` присесть и
серьезно поговоритъ.
Впрочем, беседа была недолгой. Все, что угодно, добрый господин. Все,
все! Разумеется! Да, этот реферат принадлежит мне. Написан давно. Да,
единодушно отклонен кафедрой. Нет, вполне уверен, что теоретическая часть
верна. Практика? Но у меня никогда не было подобных средств. Не знаю,
наверное, много. Думаю, в течение полугода. Да, конечно, готов служить,
готов, готов, искуплю, понимаю, как виноват, но я искуплю, клянусь всем
святым...
Простите, ради Бога, один только вопрос: позволят ли мне повидаться с
женой?


В комнате нудно пахло сердечными каплями. Марта спала неспокойно,
изредка тяжко всхлипывая. Потихоньку, стараясь не делать резких движений,
Юрген Бухенвальд опустил ноги на пол и нащупал войлочные туфли. Подошел
кокну. Раздвинул шторы.
Серый рассвет медленно выползал из-за холмов, стекая по прибрежной
гальке к свинцовым волнам, опушенным белыми кружевами. Море негромко
рокотало. Сквозь размытую предутреннюю пелену с трудом различались
очертания катера, покачивающегося вблизи от берега, и темная громада
главного корпуса. Когда выглянет солнце, позолота на фасаде засверкает, а
пока что это просто пятно, черное на сером. Любопытно, что сказали бы
рыбаки, выселенные отсюда год назад, поглядев на главный корпус? Позолота
и граненое стекло; подделка, но какая! Еще бы: полмиллиона марок только на
оформление. Как один пфенниг... А во сколько обошелся сам проект? И ведь
затраты еще предстоят...
В человеке, стоящему окна, вряд ли кто-то признал бы прежнего
Циркуля. Удивительно, что делают деньги! Не дурацкие бумажки, но
материализованное признание твоей исключительности. Сегодня Юрген
Бухенвальд знал себе цену: в десять миллионов но смете оценила родина его
гениальность. Дубовые головы с кафедры, если бы вы могли полюбоваться на
проект! Вы смеялись? Так извольте же взглянуть на дело рук изгнанного вами
`шарлатана`. Только взглянуть, понять все равно не сможете! Куда вам...
Нужно иметь прозорливые умы вождей, чтобы оценить в полной мере мое
открытие! На базе Юргена именовали `профессором`, и он имел право, минуя
эсэсовцев из охраны, проходить всюду. Без исключений! Он шел, заложив руки
за спину (проклятая лагерная привычка) и высоко подняв голову. Ее, право
же, стоило нести гордо.
К сожалению, первый опыт был не вполне удачен. Что ж, случается. В
аппаратуре, видимо, что-то разладилось. Это проверяется быстро. Главное:
теория полностью подтверждена практикой и, следовательно, Юрген Бухенвальд
доказал рейху, что он и Марта вполне лояльны. Здесь, в Норвегии, хорошо и
спокойно: ни налетов, ни перебоев с продуктами. Марта рядом, она окрепла и
уже выходит гулять. Доктор Вебер прекрасный кардиолог и если он говорит,
что к осени жена поправится, значит, так оно и будет. Да и письмо от Калле
сыграло свою роль.
Бухенвальд приоткрыл окно и осторожно закурил, выпуская дым в щелку.
Святая ложь! Этот грех он возьмет на себя во имя Марты; она не должна
страдать. Милый Руди был очень удивлен просьбой, но - умный человек! -
понял и кивнул. Письмо пришло спустя две недели. Рваное, мятое, но почти
настоящее: почерк Карла-Генриха Бухенвальда копировали истинные
профессионалы. Сын сообщал через добрых людей, что был ранен, попал в плен
к русским на востоке Польши, что сейчас в лагере, бедствует, но не слишком
и умоляет матушку крепиться и ждать победы. Марту это письмо оживило, она
словно забыла пережитый ужас, за который, впрочем, уже были принесены
извинения, а виновные строго наказаны. С каждым днем жена становилась все
бодрее.
Когда солнце взошло над фиордом и серая гладь воды замерцала
сине-зелеными переливами, персонал аппаратной был уже в сборе. Профессор
Бухенвальд, накинув на плечи синий отутюженный халат с монограммой на
нагрудном кармашке, сидел за столом, изредка прерывая выступающих
короткими ясными вопросами. Он был доволен и не считал нужным скрывать
это. Неудача первого эксперимента - частичная, но все-таки оказалась на
поверку всего лишь следствием халатности дежурного техника. Тупица забыл
проверить напайку клемм третьего блока. Что ж, во всяком случае,
аппаратура доделок не требует. Бледный до синевы, техник попытался
оправдаться - Бухенвальд отмел невнятный лепет взмахом руки.
- Об этом, Крюгер, вам придется говорить со штандартенфюрером. Все. А
что показывает блок слежения?
Одетые в одинаковые рабочие халаты, сотрудники были молоды и
вдохновенны. Они-то хорошо понимали, под чьим руководством работают!
Кандидатуры утверждались лично Юргеном Бухенвальдом и, разумеется, Руди
Бруннером. Но штандартенфюрера интересовала главным образом надежность
кандидата, профессионализм же во внегласном конкурсе всецело оценивался
профессором. Только таланты! И только молодежь. Старикам не постичь
благородного безумия, сделавшего возможным воплощение проекта в жизнь.
После проверки и утверждения счастливчиков доставляли сюда. И Бухенвальд с
радостью видел, насколько был прав: молодые люди включались в работу
безоглядно, с восторгом. Среди этих ребят в синих халатах Юрген Бухенвальд
был богом. Но, как ни странно, ему это оказалось не слишком по нраву.
Ровно в десять заглянул Бруннер. Поздоровался. Осведомился о
самочувствии фрау Бухенвальд. Выслушал жалобу на дурака-техника,
нахмурился и пообещал примерно наказать. Профессор поговорил с Руди не без
удовольствия: штандартенфюрер вне службы становился чудесным молодым
человеком, скромным и почтительным. Женись Бухенвальд на двадцать лет
раньше, у него мог бы быть такой сын. Во всяком случае, они с начальником
охраны неплохо понимают друг друга. Не то, что с сухарем фон Роецки,
директором проекта. Тот - просто жуткий тип, у Марты болит сердце, когда
она видит его бороду.
Когда штандартенфюрер ушел, профессор приступил к анализу сводки.
Судя по всему, повторный эксперимент мог начаться в любой момент и к этому
следовало быть готовым. Что-то подсказывало, что ждать осталось недолго, а
интуиция гения, господа, что-нибудь да значит! И действительно: сразу
после полудня на столе мелодично заворковал телефон. Дежурный техник
проинформировал о сигнале готовности номер один.
Спустя несколько минут Юрген Бухенвальд занял место у главного
пульта. Сотрудники, прекратив разговоры, напряженно следили за показаниями
датчиков, заставляя себя не отвлекаться, не смотреть на экран, по которому
медленно ползла только что появившаяся в правом верхнем углу точка. Она
продвигалась вниз, по диагонали. Профессор, не глядя на экран - казалось,
он один здесь совершенно спокоен, - сутулился на стуле и лицо его было
беззащитным и немного смешным. У дверей сипло дышал фон Роецки, спешно
вызванный в аппаратную из директорского коттеджа. Он, видимо, бежал, а
человеку с его привычками это довольно трудно.
- Профессор... это они? - скрипучий, неприятно-высокий голос.
- Полагаю, да.
- Но на этот раз... Вы гарантируете?
Бухенвальд досадливо дернул плечом. Бессмысленный разговор. Сейчас он
не имеет права отвлекаться. Поймите же, наконец! И директор понял, замер у
дверей, похожий на статую Одина в прихожей главного корпуса, но Одина
худого и бледного, как раковый больной. Застыл. Проглотил слова.
Правильно, барон. В эти минуты здесь главный не вы.
- Начинайте отсчет!
- Три. Два. Один. Ноль! - эхом отозвались операторы.
Две белые линии скрестились на экране, поймав в перекрестье
ярко-синюю точку. Худая рука, вся в желтых крапинках преждевременной
старости, легла на пульт и, секунду помедлив, рванула рубильник. Вот так!
Гордись мужем. Марта! Калле, сыночек, спи спокойно под проклятой Варшавой:
ты погиб недаром. Твой папа встал в строй и сумеет отомстить за тебя, за
тебя и тысячи других немецких мальчиков. Ну-ка, глядите, люди: вот она,
история - перед вами! Кто сказал, что ее нельзя изменить? Можно! Если
очень сильно любить и очень крепко тосковать...
Разве есть невозможное для гения?
Нет!
Так говорю вам я, Юрген Бухенвальд, смешной человек!



5

Высок был погребальный костер отца моего Сигурда-ярла, Грозы Берегов,
и любимый драккар его, `Змееглав`, повез героя в дальний путь. Жарко
пылали дрова и в пламени извивались связанные рабы, служившие отцу при
жизни вернее других. Достойные, они заслужили право сопровождать ярла,
чтобы прислуживать ему и там, в высоком чертоге Валгаллы, где у стен,
украшенных золотым узором, ждут викинга, ломясь от яств, длинные столы. Я,
Хохи, валландская кровь, поднес факел к бревнам, обильно политым смолой и
китовым салом, ибо это - право любимого сына, в праве же моем никто
усомниться не мог: ведь не другому из сыновей отдал меч-Ворон отец,
готовясь уйти в чертог героев. И долго пылал костер; когда же истлели
последние головни, собрали мы втроем - я, Эльдъяур и Локи - пепел, отделив
его от угольев, и бросили в море, чтобы слился благородный прах со слезой
волны.
А люди фиорда, выбив днища бочек, пили пиво, черпая резными ковшами и
мешая ветру рыдать, пели песни недавних дней, вспоминая по обычаю славу
Сигурда-ярла. Говорили иные: `Громом гнева был Сигурд для Эйре, зеленого
острова. Я ходил с ним там и хороша была добыча`, прочие же подтверждали:
`Хороша!`; вновь пили и вновь говорили, в утеху душе отца: `Мы ходили с
ним на саксов; страшен был саксам Гроза Берегов!`. И полыхали костры
вокруг бочек, трещали поленья, прыгали искры - это душа Сигурда-ярла
пировала вместе с людьми фиорда, радуясь хорошим словам.
Хокон же Седой, скальд, тихо сидел у огня, не теша себя ни пивом, ни
сушеной рыбой. Лучшие слова ловил он и укладывал, шевеля губами, в ларец
кенингов: ведь должно родиться новой саге, саге о Сигурде Грозе Берегов, и
в этом долг побратима-песнопевца.
Рекой лилось пиво, падали с ног прислужники, тщась угодить пирующим,
и не утихала жажда в утробах, ибо много пива нужно викингу, провожающему
своего ярла туда, где встреча неизбежна. И сказал некто, чье лицо не
заметил я в пляске искр: `Страхом сердец был Сигурд-ярл для жителей
Валланда. Ходил я с ним в те края и видел, как покорялись они ему!`. И
засмеялся сидевший рядом: `Хей-я! Все видели: каждую ночь покорялся
Валланд Сигурду-ярлу!` И смеялись люди фиорда, глядя в мою сторону, ибо
мне упреком было сказанное; я же молчал. Ведь тот, кто насмехался, был
Хальфдан Голая Грудь, берсерк, свей родом, вместе с Ингрид пришедший в
Гьюки-фиорд. У порога покоев Ингрид спал Хальфдан и сыновей ее он учил
держать меч; никому, крошке ярла, не уступал дорогу берсерк, прочие же не
становились на его пути, зная, как легко ярость затмевает разум Голой
Груди икон коротка дорога в чертоги Валгаллы тему, кто обратит на себя
гнев безумца. Потому не услышал я злой шутки, но понял: не на моей стороне
Хальфдан, но на стороне Эльдъяура и Локи; прочие же не скажут, кого хотят,
боясь ярости Хальфдана. И верно: сидевшие рядом, отошли, сели у других
костров и один остался я; только Бьярни, сын Хокона-скальда Седого,
остался со мною, но Бьярни был другом моим со дней короткого роста и
вместе со мной разорял птичьи гнезда, когда еще малы для вражды были мы с
сыновьями Ингрид. Да, лишь Бьярни не ушел от меня, но что за поддержка
юный скальд, когда против Чужой Утробы сказано слово берсерка?
Трижды по смерти Сигурда-ярла садились люди фиорда на берегу и пили
пиво, поминая отца, на исходе же третьей ночи Хокон-скальд, прозванный
Седым, запел сагу об ушедшем, рожденную в ларце песен его; восславил Хокон
Сигурда Грозу Берегов, странника волн, ужас саксов и англов беду,
сокрушителя зеленого Эйре, и блестели кенинги в ночи, как сталь секир,
взметнувшаяся к солнцу, как золотой узор палат Валгаллы; сияли они на
радость Сигурду и говорил отец тем, кто пировал с ним в обители Одина:
`Слышите ли? Жива в Гьюки-фиорде память обо мне!` И, выслушав сагу о Грозе
Берегов, разошлись люди фиорда, ибо теперь ушедший получил положенное и
пришло время живым думать о живых. Тинг созывали назавтра старейшие и,
собравшись, должны были решить люди фиорда: кого назвать ярлом-владетелем?
Утром, когда поднял Отец Асов свой щит, сделав серое зеленым, сошлись
люди на лугу за гордом; не малый тинг, круг старейших, но большой
алль-тинг [тинг - собрание, алль-тинг - всеобщее собрание (сканд
созывали мудрые, и, ударяя в натянутую кожу быка, звали всех мужей
Гьюки-фиорда: ведь всего раз за жизнь поколения собирается алль-тинг, где
каждому дано право говорить, что думает, не страшась мести или злобы.
Собрались мужи: молодые и старцы, викинги и немногие бонды [бонд -
свободный крестьянин (сканд, что жили близ горда и, в море не уходя,
брали добычу со вспаханной земли: сегодня и им позволялось говорить. Лишь
женщин и детей не допускал обычай; только Ингрид явилась по праву жены и
дочери ярлов, матери сыновей Сигурда, а также потому, что этого захотел
Хальфдан Голая Грудь, молочный брат ее; он привел свейку за руку и среди
мужей не нашлось желающего оспорить.
Сказали старейшие: `Вот, покинул нас Сигурд Гроза Берегов, славный
владетель. Скажет ли кто, что плохо было нам с ним?`. И не нашлось таких.
`Назовем же нового ярла, - сказали мудрые, - ведь трех сыновей оставил
Сигурд, ярл же может быть один; иным - простыми викингами быть, с местом
на руме и долей добычи по общему праву`. И сказал Хальфдан Голая Грудь,
берсерк: `Эльдъяурярл!` Промолчали люди; ведь каждому ясно было, что ярлом
названный станет глядеть сын свейки глазами матери и говорить ее языком;
женщине же подчиниться для мужей позорно. Тогда посмотрели люди фиорда на
меня и впервые не видел я насмешки в глазах, но никто не назвал моего
имени, потому что Хальфдан, подбоченясь, стоял в кругу и глядел,
запоминая. И вновь сказал Голая Грудь: `Эльдьяурярл!`, озираясь но
сторонам: кто возразит? Снова промолчали люди. В третий раз открыл рот
берсерк, чтобы по закону Одина утвердить владетеля, но помешал ему
Хокон-скальд, подняв руку в знак желания говорить. Сказал Хокон: `Хорош
Эльдъяур, не спорит никто. Но можем ли забыть: меч-Ворон у Хохи на ремне!`
И растерялся берсерк. Слово скальда - слово асов, ибо убийце скальда
закрыт путь в чертоги Валгаллы, а что страшнее для викинга?
И заговорили люди фиорда, когда умолк Хальфдан; день спорили они и
разошлись, не сговорившись, и следующий день спорили, и вновь разошлись,
на третье же утро решили: `Пусть в поход пойдут сыновья Сигурда: первым -
Эльдъяур, старший; вторым - Хохи; третьим же Локи пойдет. Чья добыча
больше будет - тот ярл`. И было справедливо. Но сказал Локи, наученный
матерью: `Эльдъяур-брат, что мне с тобою делать? Ты ярл. Вместе пойдем.
Мою добычу тебе отдам`. И смеялся Хальфдан Голая Грудь: ведь два драккара
больше одного и гребцов на них больше; за двоих привезет добычи сын
Ингрид, мне же не сравниться с ним. Но не нарушил Локи закон и решение
тинга подобное не возбраняло. Потому остался я ждать возвращения сыновей
свейки, они же, снарядив две ладьи, ушли по пенной тропе на север, к
Скаль-фиорду, владетель коего, по слухам, стал охоч до пива и не думал о
незванных гостях; глупец! - ведь золотом, добытым предками его, был
известен Скаль-фиорд.
И долго не возвращались братья. К исходу же первой луны пришел по
суше на ногах, стертых до крови, один из ушедших с ними, Глум, и, дойдя до
ворот горда, упал. Внесенный в палаты, долго пил пиво Глум, а выпив -
спал. Когда же проснулся, рассказал, что не вернутся братья мои Эльдъяур и
Локи, и те не вернутся, кто пошел с ними, ибо взяли их асы в чертог
Валгаллы. Странное говорил Глум. Так говорил: `Плыли мы вдоль берега уже
три дня, правя на Скаль-фиорд; к исходу же третьего, уже во мраке,
сверкнуло впереди. Дверь была перед нами, блестела она и сияла, и вокруг
была ночь, за дверью же открытой - день, и близок был берег; на берегу,
видел я, стояли ансы [ансы - добрые духи, полубоги, слуги асов; обитатели
Валгаллы (сканд в странных одеждах, а дальше высился чертог. Горд
Валгаллы то был, и золотом сияли стены его. И сказал Эльдъяур: правь к
берегу, кормчий. Меня же взял страх, сердце заморозив, и прыгнул я в воду,
когда приблизилась Эльдъяура ладья к кровавому порогу, за которым был
день; прыгнул в воду во тьме и поплыл к берегу, где чернела ночь. И видел
я, как вошли ладьи в день и закрылась дверь, и только ночь окружила
меня...`
Никто не усомнился в правде рассказа: ведь сознался Глум, что из
страха покинул рум и весло, лгать же так на себя викинг не станет. Словно
птица у разоренного гнезда, крикнула Ингрид, дослушав трусливого, и,
крикнув, упала наземь без чувств. Хальфдан же берсерк стоял в
растерянности, не ведая, чем помочь, ибо далеки боги и не страшен асам
благородный гнев.
Молчали люди фиорда, и понял я: вот пришел мой час, иного не будет;
решится ныне - быть ярлом мне или навеки идти гребцом. Ведь долг викинга
встать за брата, пускай даже сами асы обидчики; забывший же обиду презрен.
К богам пойдя, братьев вызволив - над кем не вознесусь? И сказал я: `Хочу
идти искать братьев. Наши обиды пусты, если кровь Сигурда в беде!` Ответил
Хокон-скальд: `Правду сказал ты, Хохи. Иди. Сына посылаю с тобой, Бьярни,
радость седин`. И сказал берсерк Хальфдан Голая Грудь, свей: `Хохи-викинг,
Сигурдов сын ты - воистину. Сам с тобой пойду. Чужой же Утробой впредь
никому называть тебя не позволю!` Ингрид же, дочь Гордого Улофа,
очнувшись, сказала так: `Вернись с удачей, сын...`
И отплыл я, взяв отцовский драккар; лучших из людей взяв, отплыл на
север. Спокоен лежал путь воды, и когда угас третий день, открылась пред
носом друга парусов круглая дверь.
День был за нею, и сияла она, окаймленная багрянцем. И направил я
драккар, заложив руль направо, из лунного света в солнечный, и сомкнулась
за кормой нашей сияющая дверь...



6

Все - ложь. Все - тлен.
Лгут жены. Лгут друзья. Лгут старики.
Прахом опадают башни и в тлен обращаются знамена.
И только руны [руны - предписьменные знаки древней Скандинавии;
каждая руна, обозначая понятие, считалась священной и использовалась при
гадании] не могут лгать. Только они нетленны.
Пяти лет не было Удо фон Роецки, когда, забредя в отдаленный покой
отцовского замка, он увидел картину. Огромная, в потемневшей раме, она
нависла над головой, пугая и маня. Рыжебородый воин в шлеме с изогнутыми
рогами, отшвырнув кровавую секиру, протягивал к мальчику руки и на темных
мозолях светлели граненые кости. Странные знаки кривились на гранях и в
глазах воина стыла мука. Прямо в глаза Удо смотрел воин, словно моля о
чем-то. О чем? Мальчик хотел убежать, но ноги онемели и морозная дрожь
оцарапала спину. Прибежав на крик, испуганный барон на руках вынес из зала
потерявшего сознание сына.
Картину сняли в тот же вечер, и Удо никогда больше не видел ее. Но
изредка, когда вдруг начинала болеть голова - от висков и до темени, воин
приходил к нему во сне, садился на край постели и молча смотрел,
потряхивая костяными кубиками.
Став старше, Удо нашел в библиотеке замшелую книгу. Целый раздел
уделил автор толкованию рун. И ясен стал смысл знаков, врезавшихся в
детскую память.
Вэль. Гагр. Кауд.
Сила. Воля. Спасение.
Но и тогда еще не понял Удо своего предначертания. Много позже,
студентом уже, забрел фон Роецки в лавку дядюшки Вилли, антиквара. Оставь
Вилли пять марок, ответишь на пять. Традиция! И вот там-то, под стеклом,
лежали они - четыре граненые кости, желто-серые с голубыми прожилками,
меченые священными рунами.
Какова цена, дядюшка Вилли? Ото! Ну что ж, покажите...
И он бросил кости.
Легко упали они ив стекло.
Покатились.
Замерли.
Вэль. Гагр. Кауд.
И четвертая: норн.
С_у_д_ь_б_а_!
Так спала пелена с глаз. И предначертанное открылось ему.
Порвав с приятелями, Удо уединился в доме, выходя лишь в библиотеку и
изредка, по вечерам, на прогулку. Он бросил юриспруденцию, посвящая дни
напролет пыльным рукописям. Часто болела голова, но боли были терпимы: они
предвещали сон и приход Воина. Ночные беседы без слов были важнее дневной
суеты. И не хотелось просыпаться. Спешно вызванный теткой отец ужаснулся,
встретившись взглядом с взором наследника рода Роецки.
Почтителен был сын и говорил разумно, но голубой лед сиял в глазах и
сквозь отца смотрел Удо, словно разглядывая нечто, доступное ему одному.
Врачи прописали покой и пилюли. На покой юный барон согласился, снадобья
же выбрасывал. Он здоров. Не только телом, но и духом.
Больна нация. Нацию нужно лечить.
В одну из ночей Воин, не присев, встряхнул кости и одна из них,
блеснув в лунном луче, упала перед Удо. Вэль!
На следующий день кайзер издал приказ о всеобщей мобилизации.
Воспрянула германская Сила, прибежище Духа. И, с потеплевшими
глазами, фон Роецки сел писать патриотическую поэму, которой суждено было
остаться недописанной. Кайзер лопнул, как мыльный пузырь. Германский меч,
рассекший было прогнившее чрево Европы, завяз, и безвольно разжалась рука,
поднявшая его.
Калеки и вдовы.
Голод и стрельба по ночам.
Весь мир оскалился на воинов Одина - и одолел.
Ибо чего стоит сила, лишенная воли?
Горе побежденным!

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован