19 ноября 2000
4442

Поэты и цари

На мой взгляд, идеальное государство - это такое государство, о существовании которого мы вспоминаем один раз в-году при виде налогового уведомления.
Чем хуже государственное устройство, тем больше мы о нем думаем. Чем
больше мы о нем думаем, тем меньше мы занимаемся своим делом. Чем меньше мы
занимаемся своим делом, тем хуже государство. Есть ли выход из этой дурной
бесконечности?
Иногда хочется огрызнуться словами поэта: "Подите прочь -- какое дело
поэту мирному до вас!"
Но тут всплывают слова Радищева: "Я взглянул окрест меня -- душа моя
страданиями человечества уязвленна стала". Хочется крикнуть: "А ты не
оглядывайся!" Но, видно, нельзя не оглянуться, не получается.
Иногда думается, как и сто лет назад: может, наша страна слишком
огромна и оттого наши беды? Может, благополучие народа зависит от количества
разума на единицу государственной площади?
Озираясь на русскую литературу девятнадцатого века, видишь не только
великих художников, но и политических борцов, иногда создателей государства
в государстве.
Взаимозацикленность писателя и власти удивительна. Начиная с Пушкина,
власть не сводит глаз с писателя, но и писатель не сводит глаз с властей.
За свободолюбивые юношеские стихи Александр Пушкин был сослан в
Бессарабию Александром I. В бурной душе молодого {357} Пушкина, кажется,
должны были прозвучать такие слова: "Не ты, а я царь! И я это тебе докажу!"
И доказал. Все творчество Пушкина можно рассматривать как особый вид
доказательства: власть духа выше власти силы. Настойчивые, сладострастные
воспевания Петра Великого отчасти намек на ничтожность, плюгавость
современных ему царей.
Медный всадник, скачущий по мостовым Петербурга, кажется, призван
пугать не только Евгения, но и обитателей Зимнего дворца. Во всяком случае,
Николай запретил печатать "Медного всадника". А случаен ли Гришка Отрепьев,
Пугачев в заячьем тулупчике с барского плеча? Так, похаживают, чтобы цари не
забывались.
Сама возможность двойничества, самозванства вносит оскорбительную
сомнительность в абсолютную власть царей. Пушкин как бы говорит: "Меня,
Пушкина, заменить нельзя. А вас можно".
В какие бы дали свободного романа ни уносился Пушкин, он не забывал
своих соперников по трону духа, своих гонителей и обидчиков. В итоговом
"Памятнике" не случайно:

Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.

Еще доклокатывает страсть уходящей жизни: главою непокорной. Но
последняя обрывистая строка овеяна не только гордостью, но, если вслушаться,
можно уловить в ней и призвук грусти: а стоило ли состязаться? И не поясняет
ли причину этой тайной грусти концовка "Памятника":

И не оспоривай глупца.

Однако спор продолжается. Рыком раненого льва встретит Лермонтов смерть
Пушкина и примет опалу, как эстафету. Через много лет из Ясной Поляны бывший
артиллерийский офицер Лев Толстой несколькими тяжелыми снарядами обрушит
последний {358} бастион николаевской эпохи. У него будет свой счет, но это и
месть за Пушкина.
Вот кто действительно победил всех царей, императоров и президентов.
Вот он стоит, с рукой, засунутой за пояс, и смотрит на нас прямым,
немигающим взглядом. Мужицкий царь! Гордыня правоты! В неслыханной ясности
слога беспощадное понимание хронической тупости человечества! Ясности,
полной ясности! Чтобы ни один человек потом не сказал: "Я это не так понял".
Знает ли он, что и через сто лет ни один серьезный писатель планеты,
засев за книгу, не сможет не учитывать могучую магнитную аномалию Ясной
Поляны?
Что ему Петр Первый, что Наполеон? Убийца не может быть великим, он
может быть только мерзавцем. И он спорит с царями в творчестве и в жизни.
Русским царям хватило ума не посадить его в тюрьму, чего он жаждал, и не
хватило подлости устроить что-нибудь вроде случая на охоте.
Да и что ему цари, когда он один с каменным топором логики в руках уже
пытается остановить громыхающие обозы мировой цивилизации. Думаю, не потому,
что был против нее вообще, а потому, что звериным чутьем угадывал ее опасную
неподготовленность.
Не представляю Толстого, живущего на земле во время безумия первой
мировой войны. Хочется думать, что организаторы бойни так и не решились
начать при нем.
Но вот он умер, и все рухнуло. Говорят, последними его словами были:
"Не понимаю..." На языке этой жизни он хотел понять если не ту жизнь, то
хотя бы смысл смерти. Всю жизнь от жизни требовавший ясности, он и от смерти
требовал ее. Но не дождался и честно передал это людям: "Не понимаю".
Можно и так расшифровать его слова: "Там что-то происходит, но что
именно, понять не могу".
Из всех больших русских поэтов послереволюционной России Маяковский
первым прервал великую традицию спора с царями. Дело, конечно, не в том, что
спорить с вождями революции стало {359} куда опасней, чем спорить с царями.
Если б это было так, обязательно в стихах кое-что осталось бы. Вдохновение
озаряет душу поэта моментальными снимками и обнажает то, что сам поэт может
и не замечать. Образ, созданный поэтом, который одновременно раскрывает его
сильную и слабую стороны, он изменить не может, если сокрытие слабостей
влечет за собой искажение образа. Настоящему художнику цельность его
метафоры важней его личной репутации. Так что дело не в этом, а совсем в
другом.
Маяковскому от природы было дано сознание большого трагического поэта.
Сознание это оказалось для него непосильной ношей. Все его дореволюционное
творчество -- боль, ярость, ненависть.
Как бешеный бык с налитыми кровью глазами, он кружился по
дореволюционным аренам России. Ему было очень плохо. В стихах постоянные
угрозы самоубийства.
Кстати, насколько я помню, из больших наших поэтов только Маяковский,
Есенин и Цветаева писали о самоубийстве и все трое покончили с собой. Не
знаю, пророчество ли это или страшная реальность их жизни: кто часто зависал
над пропастью, один раз мог и сорваться. Все-таки я предостерег бы поэтов
писать на эту тему.
Это как если повторять человеку одно и то же, а он не понимает. И ты
срываешься в крик. Самоубийца, вероятно, повторяя в жизни одно и то же,
неожиданно срывается в крик.
Маяковский об этом писал чаще всех. Он ждал, что должна случиться
какая-то внешняя катастрофа, которая избавит его от внутренней.
При гипертрофированности его поэтического сознания он вполне мог
чувствовать себя сейсмическим аппаратом, предсказывающим близость этой
катастрофы. Если бы он жил в Японии, вероятно, он предсказывал бы
неслыханное землетрясение. Но где взять землетрясение в долинной России, и
он предсказывал революцию.
И вдруг революция свершилась. Как человек, на котором горит одежда,
бросается в реку, он бросился в революцию. Содрал с себя {360} горящую
одежду трагического сознания и как будто выздоровел и влюбился в Ленина. Так
пациент психиатра может влюбиться в своего врача, избавившего его от великой
боли.
Тогда понятно, почему футурист Маяковский, сбрасывавший своих
предшественников с парохода современности, как пьяный со стола бутылки, не
мог вступать в спор с Лениным.
Ленин сделал революцию. Революция избавила Маяковского от боли. Завтра
она весь мир избавит от боли. Если мир этого сегодня не чувствует, то только
потому, что он не может быть таким чутким, как поэт. Он, Маяковский, и боль
сильнее всех чувствовал как поэт и по этой же причине сейчас чувствует, что
боль стихает. Он верит! Революция пришла, чтобы мир избавить от боли, -- и
потому он ощущает, что боль действительно стихает. Такова сила самовнушения
этой мощной и одновременно суеверно уставившейся в будущее личности.
Революция снимает боль -- и вдруг уже после революции опять выброс
страшной боли -- поэма "Про это". Любовь не получается и после революции.
Как понять? И снова нахмуренный, суеверный взгляд в будущее -- все ответы
там. И ответ приходит. Очень просто. Революция победила только в России, а
поэт -- всемирное вместилище боли. Надо, чтобы революция победила во всем
мире, и тогда уже действительно никогда не будет боли.
И этот выход из трагедии, кажущийся столь фантастичным в жизни,
получается убедительным в поэме. Такова особенность Маяковского. Только
через грандиозное преувеличение проявляется истинная реальность его поэзии.
Если не считать этой его поэмы, практически почти все
послереволюционное творчество Маяковского действительно поздоровело и, увы,
во многом поглупело. Только изредка вскинется прежний Маяковский -- и снова
сложит крылья, словно боясь, именно боясь пробудить старых демонов сомненья.
Бунтарь притих. Отныне все измеряется революцией. Нет мелкого дела:
Фелиция, милиция, сапожники, пирожники, пьяницы, {361} ударницы -- всех,
всех наставит на путь истины. Кого юморком подбодрит, кому и тюрьмой
пригрозит.
Тот ли это гордый, трагический юноша, обещавший повести за собой
Наполеона как мопса? Сидит себе и вяжет чулок, как в хорошем сумасшедшем
доме. Его меланхолическое указание на то, что это он вяжет чулки для
санкюлотов, ничего не проясняя, усугубляет наши подозрения.
И, конечно, пишет стихи о Ленине. После смерти Ленина создает о нем
поэму. Странно, что при всей искренности его любви к Ленину у него ничего не
получается. Такое впечатление, что ему не за что уцепиться. Получается голая
риторика. Он никак не может связать Ленина со свойственным собственной
природе трагическим сознанием. Он сам от этого сознания отгородился и сам
через Ленина пытался создать оптимистическую поэзию. Видно, тут концы с
концами не сходятся, и Ленин получается у него слишком плакатным.
Интересно, что Пастернак в "Высокой болезни" с одной попытки берет вес
и талантливо рисует портрет Ленина, разумеется, в духе времени сильно
идеализированный:

Он управлял теченьем мыслей
И только потому -- страной.

Это, конечно, упрек вождям, которые пришли после Ленина. Здесь Пастернак идет вслед за Пушкиным. Так Пушкин кивает на Петра.
Но действительно ли он управлял полетом мыслей? Я хочу понять этого
человека. Я листаю его статьи, вчитываюсь в них, стараюсь уяснить, что стоит
за этой многообразной ненавистью и однообразной скукой. И вновь убеждаюсь,
что ничего не стоит, кроме самой ненависти и скуки. Повсюду я чувствую
энергию бодающего ума, но нигде не проникаюсь красотой глубокой мысли,
потому что таковой нет. Да и не может быть, строго говоря.
Пафос Ленина -- не истина, а цель, понятая как истина. При {362} таком
психическом складе все, что тормозит движение к цели, отбрасывается с
величайшим презрением. Сомненья, остановки, раздумья порождают глубокую
мысль. Но я ни разу не встретил в его статьях и письмах сомнения.
Мысли, афоризмы, точные наблюдения над человеческой природой,
высказанные великими историческими деятелями, остаются с нами независимо от
нашего отношения к этим деятелям. Я ни разу не слышал, чтобы люди, связанные
с культурой, перебрасывались ленинскими афоризмами.
Говорят, он был гением взятия и удержания власти. Не знаю. В одной из
записок гражданской войны Ленин пишет каким-то начальникам: надо увеличить
хлебный паек железнодорожникам, чтобы они лучше работали, и соответственно
снизить хлебный паек остальным гражданам. Пусть умрут еще тысячи людей, зато
мы спасем страну.
Так он пишет. Что ж тут гениального? И таких записок много. А вот его
пророчество. В речи перед комсомольцами он говорит, что они, комсомольцы,
через двадцать лет будут жить при коммунизме. Мог ли такое сказать
проницательный человек, да еще сделавший своим богом контроль и учет?
В нравственном облике великого борца с обществом эксплуататоров
забавная черта: всю жизнь нигде не работал, всегда жил на чужие деньги.
А между прочим, насколько я помню, анархист Кропоткин считал делом
абсолютно принципиальным, чтобы социалист-революционер своим собственным
трудом зарабатывал свой хлеб насущный. И сам всю жизнь кормил себя своим
трудом.
Ленин же, начиная с шушенской ссылки, где содержался на вполне
приличный государственный кошт, совершенно беззастенчиво теребит
мать-пенсионерку: шли деньги, шли деньги. Как-то даже неловко читать эти
письма. Хочется отвернуться, не видеть, не слышать.
Позже, живя многие и многие годы за границей, он рассылает письма во
все концы света и особенно в Россию с просьбами, легко {363} переходящими в
требования, выслать деньги по его адресу.
Любимое занятие его в это время -- женить какого-нибудь шалого
большевика на богатой купеческой вдове. Понятно, с какой целью. Где ты,
свободный от денежного мешка, социалистический брак? Вообще, когда в письмах
речь идет о том, чтобы у кого-то выцарапать деньги, его сухой стиль
революционного столоначальника приобретает оттенок некоторой коровьей
игривости.
Нет чтобы по семейной традиции пойти поработать в какую-нибудь
женевскую гимназию. Хоть на полставки, как сейчас говорят. Ведь вполне
интеллигентный человек со знанием языков. Куда там! Ну, что ты, Коба,
замешкался? Где мой любимый Камо?
А как обстоит дело с созидательными идеями? Насколько я знаю, именно он
придумал соцсоревнование, которое должно было подхлестнуть трудовой азарт
рабочих. До сих пор подхлестывает. Могло ли такое прийти в голову серьезному
государственному деятелю? И почему он не подумал, что рабочие уже сотни лет
трудятся на предприятиях капиталистов, а те почему-то не догадались таким
простым способом повысить производительность труда.
Кстати, обреченность оппозиции Сталину, думаю, была предопределена
Лениным. К тому времени Ленин уже стал благостной легендой, и оппозиционеры,
пытавшиеся защититься от Сталина при помощи Ленина, слегка подзабыли его
тексты. Но, обратившись к реальным текстам Ленина, они должны были с ужасом
отпрянуть: Сталин не ловится! Сталин эти тексты только слегка упростил,
доведя их до уровня понимания своих костоломов. Но вместе с тем он снял с
них и оттенок холодной революционной колючести, придавая технике убийства
партийно-семейную ритуальность.
Но ведь Ленин победил? Да, но это не было победой разума, это была
победа над разумом. В мире побеждает то страсть, то разум. Так было всегда.
Страсть -- вторая логика. Вера в чудо порождает реальное чудо: чудо напора.
У Ленина хватило страсти победить разум, но не хватило ума понять это. {364}
Предмет его постоянной, глобальной ненависти -- три кита мирового духа:
религия, мораль, культура. Но это и есть разум человечества. Ленинский
хищный, пристальный рационализм не должен вызывать сомнения в том, что он
борется именно с разумом.
Знаменитое: и кухарка будет управлять государством! -- это не ложный
гимн народовластию, а злорадное выражение возмездия разуму. Изгнание
философов из России -- это тоже по-своему честное стремление провести
эксперимент в чистом виде: отныне Россия обойдется без разума. И, словно
доводя идею борьбы с разумом до абсолюта, он сам лишается его вследствие
апоплексического удара. И теперь победившая революция пьет, закусывая
собственными мозгами.
Но теоретически говоря, здесь ничего нового нет. Все попытки изобрести
гармоническое общество всегда сводились к борьбе с реальным разумом. Логика
революционера проста: в мире испокон есть ложь и есть разум. Если разум не
изгнал ложь, значит, он ее обслуживает, прикрывает. Рационалист не понимает
мистическую взаимосвязь разума и лжи. Он не понимает, что никогда разум не
победит ложь до конца. Он ее может только ограничивать. Разум, как и ложь,
есть порождение самой жизни. До конца уничтожить ложь означало бы уничтожить
самую жизнь.
Отсюда печальная осторожность разума. В борьбе с ложью разум интуитивно
склонен недобрать, чем перебрать и уничтожить равновесие жизни.
И точно так же по внутренней своей сущности ложь, будучи выражением зла
и безумия, стремится к полному уничтожению разума, не понимая, что это
означало бы уничтожение самой жизни, а следовательно и лжи.
И в этом трагизм разума. Но если идет вечная борьба добра со злом или
разума с ложью на столь неравных условиях и зло до сих пор никак не может
одержать решительной победы над добром, как не поверить в таинственное
преимущество добра, его божественную предопределенность? {365}
И это заставляет подумать вот о чем. Видимо, психологическая установка
по отношению к жизни верующего и неверующего человека имеет принципиальное
отличие.
Верующий человек, как бы он ни был одарен, гораздо менее, чем
неверующий, склонен самоутверждаться среди других людей. Его честолюбие
направлено по вертикали и всегда ограничено любящим признанием невозможности
сравняться с Учителем. Он вечно тянется вверх, заранее зная, что нельзя
дотянуться. И самим настроем своей натуры он не может стремиться к коренным,
внезапным изменениям в жизни человеческого рода, поскольку не может и не
хочет заменять собой Учителя.
Наоборот, неверующий и честолюбивый человек, не имея этого высокого
ориентира над собой, чаще сравнивает себя с живущими рядом людьми и, замечая
свое превосходство, постоянно укрепляется в нем.
Достаточно многие реальные примеры превосходства над людьми
вырабатывают в нем привычку быть первым. После того как такая привычка
закрепилась в его честолюбивой душе, он, уже встречая людей, которые
превосходят его, не хочет уступать, полубессознательно выпячивает недостатки
соперника, иногда искренне переставая замечать его достоинства.
Так Ленин сначала был влюбленным учеником Плеханова, а потом решил во
что бы то ни стало доказать, что он превосходит Плеханова. Что тут сыграло
роль? Боюсь, что ироническая улыбка Плеханова на теоретические выкладки
молодого Ленина. Боюсь, что он и отделился от него и создал собственную
партию, только бы не видеть эту невыносимую улыбку. Ох, не надо бы Плеханову
так улыбаться! Все-таки позади Россия. Волгари, они шутить не любят. Вообще
тема нашей диссертации, которую мы пишем под одобряющие кивки доктора
Фрейда, -- "Ленинская теория диктатуры пролетариата -- метафизический бык,
покрывающий и вытесняющий ироническую улыбку Плеханова".
Плеханов явно превосходил Ленина в чисто интеллектуальной сфере. Но он
также уступал Ленину в революционной боевитости. {366}
По-видимому, Ленин в мучительных раздумьях о своих отношениях с
Плехановым еще сильнее подхлестнул свою чудовищную боевитость и в конце
концов уверил себя и многих других (но не Плеханова), что такого рода
боевитость есть кратчайшая линия к революционной цели и, следовательно, она
же есть выражение истины и высшего интеллекта.
Великий садовник революции как учил? Надо начинать трясти ту
капиталистическую яблоню, на которой созрели яблоки. Ленин, не отрицая
теорию великого садовника, развил ее: яблоню можно трясти и до того, как
созреют яблоки, если яблоня поддается тряске. Некогда! Яблоки и на печке
дозреют. С этой теорией он и пошел на штурм России.
Эх, яблочко, куда ты катишься?
Последняя насмешка Плеханова настигла Ленина после "Апрельских
тезисов". Он высмеял их в своей статье. И была в ней невыносимая
снисходительность. Как бы не особенно удивляясь, как бы даже слегка подустав
удивляться, он обвиняет его в очередном теоретическом жульничестве.
Этого прощать нельзя. Надо, надо брать Зимний дворец! Первая тряска!
Посыпались не очень съедобные министры Временного правительства.
Разгон Учредительного собрания! Вторая тряска! Опять посыпались, уже
непонятно черте-кто! И на Ленина, говорят, нашел долгий истерический хохот.
Никак не могли остановить! Оказывается, все получается по теории, если рядом
с теорией выставить маузер. Вот тебе и улыбка Плеханова! А может, он хохотал
над Керенским? Что за пародия, создатель?
Один из Симбирска и другой из Симбирска. Один из учительской семьи и
другой из учительской семьи. Один окончил гимназию с золотой медалью и
другой окончил гимназию с золотой медалью. Один по образованию юрист и
другой юрист. Но тут сходство кончается, вернее, начинается с обратным
знаком. Один, сделав закон своим культом, потерял власть. Другой, сделав
презрение к закону своим культом, эту власть забрал. {367}
Юный поэт Леонид Каннегиссер, с необыкновенной легкостью, словно
хлопнул пробкой шампанского, убивший грозного начальника петербургского ЧК
Урицкого, в предчувствии собственной ранней смерти писал:

Тогда у блаженного входа
В предсмертном и радостном сне,
Я вспомню -- Россия, свобода,
Керенский на белом коне.

Можно сказать, Керенский ораторствует верхом на коне. Ленин
ораторствует верхом на броневике. Если для наглядности происходящего
прикрыть обоих ораторов, получится -- конь против броневика. Исход --
очевиден.
Если в одной руке теория, а в другой маузер, оказывается, все
получается по теории. Впоследствии кто-то из большевиков, возможно, из
гуманных соображений, чтобы не пускать в ход маузер, отбросив теорию, дабы
освободившейся рукой дать подзатыльник, а не нажимать спусковой крючок,
сделал невероятное открытие. Оказывается, если в одной руке маузер, и без
теории все получается, как по теории. Впоследствии так и пошло. Сама
исправность работы маузера стала универсальным доказательством правильности
теории.
Сегодня, когда и в мировом масштабе, как я думаю, дело Ленина
проиграно, хочется понять: что им двигало?
Гибель любимого брата? В отличие от своих чегемцев, я в это плохо верю.
Он как-то нигде не проговаривается. Может, из какого-то высшего целомудрия
затаил? Но так, но настолько затаить -- невозможно.
Пусть наивное в юности, но страстное романтическое желание счастья
России и всему человечеству? Нету, не видел соответствующего текста, где бы
неожиданно прорвалось личностное, лирическое чувство. Революционной риторики
много, но она сердцу ничего не говорит. Но, может быть, он как марксист
отдельно возлюбил {368} рабочий класс? И этого нет. Даже если пишет о
расстреле рабочих, он нетерпеливо спешит использовать несчастье на благо
революции. Словно гонит призадумавшихся над могилой рабочих: "Чего стали,
товарищи? Все на митинг протеста!"
Остается честолюбие. Революционное честолюбие. Карьера навыворот, но
все-таки карьера. В те времена авторитет революционера, заступника народа,
был невероятно высок. Так сложилось общественное мнение. Революционеров
прятали даже генерал-губернаторы. Попробуй не спрячь, знакомые руки не
подадут.
Запад в результате революций и реформ утвердил в Европе равенство
сословий. В России реформы запаздывали. Именно потому, что они запаздывали,
наиболее совестливая часть общества не только говорила о своей вине перед
народом, но и всячески утверждала мысль, что народ выше интеллигенции.
Недоданное социально возмещалось поэтически.
Когда этим занимаются такие люди, как Тургенев, Толстой, Достоевский,
-- общественное мнение становится делом национальным. Гений выдает за
коренное свойство народа такие черты, которые ему менее всего присущи, но
более всего необходимы.
Разумеется, эти черты он не выдумывает, он их берет из жизни народа, но
с огромной ностальгической силой преувеличивает. Тут такой закон: самое
редкое, самое поэтическое. Но поэт потому и поэт, что стремится к самому
поэтическому. Самую далекую правду он изображает как самую близкую. Глубина
и тонкость русской литературы была реакцией на грубость и отсталость
российской жизни. Кстати, великая немецкая музыка и философия не есть ли
такой же ответ на приземленность бюргерской Германии?
Гораздо позже этот культ народа среди многих причин облегчил победу
Октября. Люмпен, потрошитель интеллигенции, в известной мере был ею же
подготовлен. От нее он узнал, что он всегда прав.
Но так или иначе, случилось грандиозное событие -- революция. Верх ушел
вниз, а низы стали подниматься наверх. Прошлое кончилось, и поэтому все
смотрели в будущее, как в единственную оставшуюся и потому правильную
сторону. {369}
Маяковский, засучив рукава, начинает создавать миф о революции и
революционном государстве. Одновременно это и курс лечения от трагического
сознания. Гете, чтобы избавиться от высотобоязни, заставлял себя почаще
подниматься на высокие башни. Маяковский, чтобы избавиться от патологической
брезгливости, упорно роется в мусорной яме новой жизни. Правда, только в
стихах.
Родина заброшена в будущее. Все плывут. В этом будущем с государством
не спорят. Поэты вместе с вождями закаляют душу солдат для мировой
революции. Скоро, скоро начнется всемирный заплыв. Где ты, Мао, где ты,
Янцзы? О чем спорить?
Все равны. Все взаимозаменимы. Вождь в свободное от революции время
таскает бревна (показать снимок или рисунок? Крупным планом), поэт учит
сограждан плевать в плевательницы, крестьяне то попашут землю, то попишут
стихи, начальник над всеми продуктами Цюрупа падает в голодном обмороке, из
чего совершенно явно следует, что он не крадет продукты. А ведь мог.
Но ведь была же какая-то сверхзадача у Маяковского, когда он создавал
этот миф? Я думаю, была. Он мечтал, чтобы люди, потрясенные красотой мифа,
начали жить в согласии с ним, и тогда окажется, что никакого мифа не было,
все окажется правдой.
Поразительна поэтическая честность, с которой он служил идеологии. Во
всем его громадном послереволюционном творчестве не было ни единого
стихотворения, которое сознательно в чем-либо отступало от нее. Уже не
говоря о споре.
Он был более предан идеологии, чем сами творцы ее. Поистине трагическая
преданность. Он любил Ленина, но любовь эта так и осталась без взаимности. В
сущности, он раздражал Ленина: кричит, выдумывает слова. Кость, брошенную по
поводу "Прозаседавшихся", трудно назвать признанием: мол, политически
правильно, а поэтически -- не знаю.
Кстати, отзыв Ленина об этом стихотворении очень напоминает отзыв
Николая Первого о "Ревизоре". И там и тут хозяин доволен работником. Хозяева
разные, но расстояние до работника одинаковое. {370}
В последующие годы лучший певец идеологии на подозрении у
идеологических вождей: попутчик. Что это означает на языке тех лет? Не наш,
но пока пусть шкандыбает.
Избыток его преданности раздражал. Он был и физически слишком большой,
его было слишком много. Его избыточная преданность как бы взывала к ответной
преданности и грозила скандалом. Он как бы умолял партийцев, уже привыкших к
сытой жизни, во имя революции время от времени брякаться в голодном обмороке
Цюрупы, а они, естественно, этого не хотели.
И скандал разразился. Он покончил с собой в год великого перелома.
Видимо, понял, что дальше творить миф о революции нельзя. Игра проиграна.
Платить нечем. Так в старой России уходили из жизни, проиграв то, чего
проигрывать нельзя. Уходили из жизни, но спасали честь. Он, сравнивавший
себя с одиноким влюбленным пароходом, остался один на тонущем корабле
революции, когда команда вполне благополучно с женами, детьми, любовницами
сошла на завоеванный берег.
Невероятно, что, задумав умереть, он еще пишет поэму "Во весь голос".
Вещь бетховенской силы, как бы написанную уже оттуда. И она, завершая миф,
вливает в него свежую кровь самоубийцы.
В едином дыхании поэмы только в одном месте как бы наспех заткнутая
пробоина:

...И мне бы строчить романсы на вас --
Доходней оно и прелестней.
Но я себя смирял, становясь
На горло собственной песне.

Каждый непредубежденный человек, если не совсем бегло читает эти
строки, не может не обратить внимание на противоречие между первыми двумя
строчками и последними. Неужели тяга к романсам была так сильна, что поэт
вынужден был идти на этот страшный, преступный подвиг? И неужели он, великий
лирик, тягу {371} в свой родимый дом не мог обозначить более достойными
словами?
Здесь что-то не так. Скорее всего две последние строчки -- это
задушенный крик ужаса при виде черной, бессмысленной жестокости революции.
При этом песня, которую он душит, так сильна, что сил рук не хватает и он
вынужден наступить ей на горло, как победивший дикарь. Первые две строчки
скорее всего -- бессознательное сокрытие истинной причины убийства песни и
последующего самоубийства. Задушенная песня пришла за душой поэта.
Грех матери, убившей своего ребенка. Грех поэта, задушившего свою
песню. Песня-плач, песня-несогласие для него было изменой революции,
которая, как он думал, спасет его и спасет мир. И он душит ее, как Отелло
Дездемону. И как Отелло, он мог бы сказать: "А разлюблю, тогда наступит
хаос". То есть, если он разлюбит революцию, мир развалится на куски. Значит,
надо не видеть ее жестокости, и что еще страшней -- ее пошлости. Терпеть и
воспевать. Но сколько можно? И задушенная песня приходит за душой поэта. И
так, и так -- крышка. Где же выход? Не играй в чужие игры, даже если они
сулят спасение тебе и миру.
Кажется, он смутно догадывается об этом в отрывках другого вступления в
поэму. Здесь Маяковский по ту сторону мифа о революции, хотя стоит рядом.
Можно заподозрить, что эти отрывки (подкаламбурим в духе Маяковского) были
подлинней и потому подлинней, но мы ничего не знаем по этому поводу. В
сохранившемся отрывке сумрачное, грозное погромыхивание в сторону новых
хозяев России. Этого раньше никогда не бывало.

Я знаю силу слов.
Я знаю слов набат.
Они не те, которым рукоплещут ложи.
От слов таких срываются гроба
Шагать четверкою своих дубовых ножек.
Бывает, выбросят. Не напечатав, не издав,
Но слово мчится, подтянув подпруги.
Звенят века. И подползают поезда
Лизать поэзии мозолистые руки. {372}

Похоже, что здесь он хочет жить традиционной судьбой российского
опального поэта. Разве революционный Маяковский не жаждал аплодисментов лож?
Еще как жаждал. И, случалось, ложи аплодировали ему.
"Бывает, выбросят. Не напечатав, не издав" -- о ком идет речь? Мы не
знаем ни одного ненапечатанного стихотворения послереволюционного
Маяковского. Он как будто примеривается к классической судьбе российского
поэта от Пушкина до своих современников, которых уже достаточно успешно не
печатали в наши хваленые двадцатые годы. Но сил у Маяковского уже, видимо,
не было начинать новую судьбу.
Так закончилась попытка великого поэта придать поэзии мощь
государственной воли, а государственной воле видимость поэтической свободы.
У поэта и государства совершенно разные задачи, и решать их они должны,
держась подальше друг от друга. Поэт может только мечтать, чтобы
совершенство строки порождало жажду совершенства мира.
Стиль художника -- ответ на все вопросы, которые ставит перед ним
жизнь. Никакого другого ответа у художника нет, даже если он сам по
человеческой слабости к этому стремится. Стиль художника -- окончательная и
бесповоротная победа разума над хаосом действительности.
Я думаю, что стиль "Мертвых душ" Гоголя уже заключал в себе идею второй
части "Мертвых душ", то есть победу над глупостью. И никакой необходимости
во второй части не было. Пафос служения добру превзошел возможности стиля, и
Гоголь от этого погиб. Пушкин это знал, даже не задумываясь. Уверен, если бы
он был жив, он одной улыбкой пригасил бы пафос Гоголя и спас его. Но Пушкина
уже не было.
Стиль -- дело крестьянское. То есть идея окультуренного, огороженного
цветения. Стиль -- дальше нельзя. Хочешь дальше? Освой, обработай кусок
целины -- и настолько же иди дальше. {373} Толстой пахал, чтобы
соответствовать своему стилю, уточняя глубиной пахоты нажим пера.
Стиль -- лучше лежать в своей могиле, чем кувыркаться в мировом
пространстве. Стиль -- укорененность. Поэтому стиль -- враг всякой
революции.
Достоевский -- самый неукорененный из русских писателей. По логике он,
вероятно, должен был стать самым революционным нашим писателем. Так он и
начинал. И вдруг -- арест петрашевцев. Эшафот. Ожидание казни, которую в
последний момент карнавально отменил Николай. Не отсюда ли карнавальный
стиль великих романов Достоевского?
Почему Николай I устроил этот мрачный спектакль? То ли казненные
декабристы мучали его совесть и он как бы играл вариант милосердия, чтобы
избавиться от назойливых теней непоправимого варианта? Мол, могло быть и
так. Кто виноват? Сами виноваты. То ли опыт долгого сурового правления
государством убедил его, что смертный страх работает лучше смерти, если ее
эффектно отменить в последний миг? Не знаю.
О чем думал Достоевский в ожидании казни? Все гениальные мысли просты.
Там, на эшафоте, за какие-то минуты до смерти его, вероятно, поразила мысль
о бессмыслице эшафота. Неудачная революция, хотя в данном случае ее не было,
приводит людей к эшафоту. Но удачная революция приводит к эшафоту тех, кого
свергает она. И человек всей потрясенной душой перед смертью вдруг
почувствовал несоизмерность цели и платы для обеих сторон. Эшафот -- тупик.
Значит, и революционный путь -- тупик.
Где же выход? Так мы простоим на одном месте и тысячи лет. Ну и
простоим. Слава Богу, солнце светит, ветер шумит в листве, дети смеются.
Жизнь продолжается. Раз человеку дана жизнь, ответ должен быть в самой
жизни. Иначе она не была бы дана.
Нетерпение в отношении к жизни в ожидании ответа есть форма неуважения
к самой жизни. Но если ты самую жизнь не уважаешь, как ты ради этой жизни
идешь на эшафот или тем более отправляешь другого? {374}
Жизнь не может сама себя приводить к эшафоту. Значит, это путь в
сторону от жизни. Если взрослый человек за свои грехи может быть казнен,
значит, и ребенок может быть казнен. Казнь ребенка за грехи? Чудовищная
бессмыслица.
Вы скажете, что у ребенка нет таких грехов, чтобы его казнили? Но это
арифметика. Извольте. У ребенка маленькие грехи, так его и лишают маленькой
еще жизни. Степень оправданности топора не может определяться степенью
нежности шеи. Нежность шеи должна отрезвлять наше опьяненное возмездием
сознание и привести к неизбежной мысли, что всякая шея слишком нежна для
топора.
Революция -- праведная ярость слепого. Что может быть страшнее ярости
слепого с топором в руке? Кто первым подсунет топор, тот первым и отскочит.
Хотя и не всегда удачно. Могу сказать, что приход революции от нас не
зависит. Но от нас зависит мощь и полнота ее неприятия. И никто не измерил,
насколько зависит сама возможность революции от мощи и полноты нашего
неприятия ее.
Мне кажется, там, на эшафоте, как на последней странице задачника
жизни, Достоевский увидел страшную ошибку любого революционного ответа. И
если даже больше никогда в жизни он силой вдохновения не подымался до этой
высоты, зарубка осталась. Он по памяти восстанавливал эту высоту.
В сущности, все его великие романы -- это романы покаяния от соблазна
революции. Можно представить, что без потрясения эшафотом они были бы с
обратным знаком. Например, вместо "Преступления и наказания" -- "Мнимое
преступление Раскольникова". Вместо "Бесов" -- "Кровавые Ангелы".
Революция требует не только достаточного количества неукорененных
людей, и они в России уже были: революционная интеллигенция, дезертиры,
городской и сельский люмпен. Она требует и полу сочувствия ей со стороны
значительной части народа, которая про себя рассуждала примерно так: менять
все, вероятно, надо, но менять, вероятно, должны другие люди.... Но за
отсутствием других меняют те, кто хочет менять.
Революция может быть удачной и неудачной. Это случайность. {375}
Но в обоих случаях не случайна критическая масса риска. И при удачной
революции критическая масса риска может быть сравнительно небольшой. Но она
бывает достаточной и чувствует себя достаточной, когда среди остального
населения нет критической массы людей, готовых решительно защищаться. Думаю,
поэтому революция в России победила.
После революции, как ни осложнялись судьбы поэтов, спор с царями
продолжается. Ахматова, Цветаева, Булгаков, Есенин, Мандельштам, Платонов --
каждый по-своему взрывается несогласием. Чтобы легализовать это несогласие,
часто меняются имена и страны. Мандельштам пишет:

В Европе холодно. В Италии темно.
Власть отвратительна, как руки брадобрея.

Вспомним строчку его же стихов о Сталине:

Его толстые пальца, как черви, жирны.

Сравниваем рисунки и убеждаемся, что эти толстые пальцы принадлежат
рукам вышеуказанного брадобрея. И с полным основанием возвращаем его из
Европы на его историческую Родину.
Страшной силы образ:

Власть отвратительна, как руки брадобрея.

В одной руке бритва, другой лапает тебя за лицо. Дело не только в том,
что может полоснуть. Дело в какой-то неприличной неопределенности положения
клиента власти и клиента брадобрея. И та и другой как бы в силу профессии
имеют право вторгаться в твое существование и лапать, безусловно, твою вещь
-- твое лицо. И непонятно, на какой стадии лапанья уже можно, но еще
безопасно протестовать. Или раз уж ты в кресле -- поздно протестовать?
К тому же вспоминаешь, что это жест уголовника. Так, взяв {376}
человека за лицо, уголовник обозначает над ним свою презрительную власть.
Выходит, власть (сталинская, разумеется) -- это помесь парикмахера с
уголовником. Время обрабатывает наше лицо дирижерской палочкой бритвы.
Сверкающая палочка так и летает.
Как невероятно за сто лет изменился образ власти и ее жертвы!
Пушкинский Евгений бежит по ночному Петербургу от Медного всадника.
Хотя и обречен, но все-таки действует. Картина страшна, но не лишена
величия.
А тут жертва молча сидит в парикмахерском кресле. И веет жутью от ее
безмолвного согласия. А для наблюдателя, не понимающего, что происходит, --
это интересный социальный эксперимент. Обе стороны добровольно на него
согласились. И это, пожалуй, страшнее всего.
Вокруг знаменитого стихотворения Мандельштама о Сталине уже много
говорено. Таинственный звонок Пастернаку с целью выведать его истинное
отношение не столько к Мандельштаму вообще, как думают исследователи,
сколько именно к этому стихотворению. Но прямо сказать об этом стихотворении
Сталин не хочет. Сказать прямо означало бы признать хоть какую-то
зависимость от стихотворения или общественного мнения.
Возможно, он ждет, что Пастернак, как небожитель, проговорится и даст
ему оценку. Но Пастернак неожиданно для Сталина осторожничает, не говорит об
этом стихотворении. Сталин даже поощряет его смелость, но Пастернак
уклоняется. Разговор идет вокруг да около.
Положение Бориса Пастернака сложней, чем принято думать.
Во-первых, он не знает, знает ли Сталин о том, что он знает эти стихи.
И что правильней, если Сталин спросит о них, признаваться или нет? Не только
в плане личной судьбы, но и в плане судьбы Мандельштама. Ведь на решение
Сталина может повлиять и степень распространенности стихотворения.
В этом телефонном разговоре Пастернак вынужден играть на чужом поле. Да
еще со Сталиным! Он мучительно ищет способа {377} перевести игру на свое
поле, и тогда он гораздо больше сможет сделать, может быть, для понимания
правительством искусства и тем самым и для Мандельштама. Наконец, он как
будто вырывается. Он говорит Сталину, мол, хочется встретиться, поговорить.
-- О чем? -- спрашивает Сталин.
-- О жизни и смерти, -- наконец четко отвечает Пастернак, чувствуя под
ногами родной берег: догреб. Сталин это тоже почувствовал и молча бросает
трубку. Ему этого не надо.
Сравнительно легкое наказание Мандельштама за стихи о Сталине -- ссылка
в Чердынь, на мой взгляд, объясняется прежде всего и главным образом тем,
что стихи эти Сталину понравились.
Такое мнение только кажется парадоксальным. Ужас перед обликом тирана,
нарисованный поэтом, как бы скрывает от нас более глубокий, подсознательный
смысл стихотворения: Сталин -- неодолимая сила. Сам Сталин, естественно,
необычайно чуткий к вопросу о прочности своей власти, именно это
почувствовал в первую очередь.

Наши речи за десять шагов не слышны.

Конец. Кранты. Теперь что бы ни произошло -- никто не услышит.

А слова как тяжелые гири верны.

Идет жатва смерти. Мрачная ирония никак не перекрывает убедительность
оружия. Если дело дошло до этого: гири верны.

Он играет услугами полулюдей.

Так это он играет, а не им играют Троцкий или Бухарин. Так должен был
воспринимать Сталин.
И, наконец, последние две строчки: {378}

Что ни казнь у него, то малина.
И широкая грудь осетина.

Последняя строчка кажется слишком неожиданной, даже по-детски неумелой.
При чем тут осетин? Но это только на первый взгляд. На самом деле двоякое
содержание стихотворения -- ужас и неодолимая сила -- окончательно
выплеснулось в последней строке.
Широкая грудь -- это неодолимая, победная сила, уже заслонившая
горизонт. Осетина! -- как бы выкрикивается, поэт как бы чувствует, что на
этом слове в него выстрелят. Нация, конечно, тут ни при чем. Срывается маска
самозванства. В этом разоблачительная энергия последнего слова... отчаянье и
какая-то детскость, конечно. Словно Красная Шапочка уже из пасти волка
кричит:
"Ты не бабушка!"
Думаю, что Сталину в целом это стихотворение должно было понравиться. А
кем его будут считать, осетином или грузином, его вообще не очень волновало,
я думаю. Тогда. Стихотворение выражало ужас и неодолимую силу Сталина.
Именно это он внушал и хотел внушить стране. Стихотворение доказывало, что
цель достигается и это приятно, но...
Публиковать его, конечно, нельзя. Оставить без внимания тоже. В НКВД о
нем знают. Ягода возмущался. Но читал наизусть. Много на себя берет.
Оставить стихи без внимания -- кое-кто поймет как слабость Сталина. Нельзя.
Вот если Мандельштам в будущем напишет стихотворение о Сталине, внушающее
ужас перед неодолимой силой Сталина, но написанное нашим, приличным,
революционным языком... Посмотрим.
Отсюда, я думаю, резолюция: изолировать, но сохранить. Сравнительно
мирная первая ссылка. Думаю, позже он о нем вообще забыл, тем более что цель
была достигнута полностью. Страна после тридцать седьмого года оцепенела
даже с избытком. Чтобы слегка растормошить ее, пришлось некоторое количество
осужденных выпустить и, наоборот, расстрелять Ежова. Тоже много на себя
брал. {379}
Дальнейшие годы Мандельштама до гибели в лагере: судороги страха,
неуклюжие попытки сдаться на милость, взрывы гордыни, нежность, проклятья,
безумье. Вот из воронежской тетради:

И в яму, в бородавчатую темь
Скольжу к обледенелой водокачке,
И, задыхаясь, мертвый воздух ем,
И разлетаются грачи в горячке.

Куда слетаются грачи? Почему разлетаются? Потому что упавший
шевельнулся? В стихах что-то от безумных пейзажей Ван Гога. Но безумие Ван
Гога -- это личная драма. Безумие Мандельштама -- дело рук, тех самых рук
брадобрея.
Протест Ахматовой, можно сказать, добрался до филологических корней.
Если стиль ее рассматривать вне контекста эпохи, вне ее духовного пафоса,
может показаться недостаточно гибкой ее ложноклассическая окаменелость. Так
оно и есть в самом деле. Но ее леденящая, даже вне политических стихов,
стилистическая застылость молча кричит: "Вас нет! Я продолжаю пушкинскую
эпоху".
И опять Европа в помощь России. Там были все варианты нашей истории, но
не так густо и в разбросе по разным странам. Стихотворение "Данте". Воспевая
его крутой, его непреклонный средневековый затылок, не бросает ли она
горестный упрек сломленным сынам России? Учитесь! Таким должен быть мужчина!

Он и после смерти не вернулся
В старую Флоренцию свою.
Этот, уходя, не оглянулся,
Этому я эту песнь пою.
Факел, ночь, последнее объятье,
За порогом дикий вопль судьбы.
Он из ада ей послал проклятье
И в раю не мог ее забыть, -- {380}
Но босой, в рубахе покаянной,
Со свечой зажженной не прошел
По своей Флоренции желанной,
Вероломной, низкой, долгожданной...

В стихах "Поэты" Александр Блок выразил вечное, классическое отношение
поэта к действительности:

Ты будешь доволен собой и женой,
Своей конституцией куцой.
А вот у поэта -- всемирный запой,
И мало ему конституций!

Блок здесь, конечно, смеется над обывателем, но гений его ухватил нечто
гораздо более важное и глубокое. Первые две строчки -- программа
государства. Вторые две строчки -- программа поэта.
Государство должно стремиться к тому, чтобы среди его граждан было как
можно больше людей, довольных собой, и женой, и своей конституцией, даже
пусть куцей. А поэт должен стремиться к всемирному запою, то есть к
беспределу этических требований к миру.
Только в параллельности этих двух задач, в их жизненной неслиянности --
залог нормальной жизни народа. Только не сливаясь в жизни, задача
государства и задача поэта сливаются в духе.
Чем больше в народе людей, довольных собой и женой, тем вольней поэту
выражать свое несогласие с этим, и в высшем смысле его предназначение в
удерживании общества от самодовольства.
После революции в России все перевернулось. Поэты, ужаснувшись
окружающему хаосу, стали призывать к государственной трезвости. Молодой
Мандельштам: {381}

Но жертвы не хотят слепые небеса:
Вернее труд и постоянство.

А вчерашние подпольщики, замиравшие при виде полицейского, вдруг стали
хозяевами всей страны. И они опьянели от власти, и стали безумными поэтами
власти. Психологически их можно понять: если получилось это, то есть захват
власти, то почему же не получится все остальное?
В сущности, с определенной точки зрения все призывы нашего государства
к народу -- это попытка превратить всех людей в поэтов. И угрозы и поощрения
сводились к этому. Если б это было возможно, если бы народ, презрев хлеб
насущный, мог бы жить, как настоящий поэт, энтузиазмом и вдохновением,
вероятно, можно было бы и коммунизм построить.
Но такого народа никогда не было и не будет. У народа своя великая
генетическая задача -- улучшать условия своего самосохранения. Этот инстинкт
в нашем народе серьезно поврежден, но я уверен, что выздоровление еще
возможно. Тихому буддийскому самоубийству народа на просторах России
приходит конец. Даже его излишняя раздраженность -- признак того, что он жив
и хочет жить.
Но какой же поэтический, он же графоманский, размах в мечтаньях
государства: мировая революция, сплошная коллективизация, электрификация,
чекизация и уже в наши дни -- пьяная мечта одним махом покончить с
пьянством. Бешенство мечты.
Легко заподозрить, что такое воспаление мечты вызвано подсознательным
страхом бессилия перед реальностью. Строитель, не умеющий построить
курятник, объявляет, что он будет строить сказочный дворец, где будет место
и курятнику. Таким образом, ответственность за конечный результат
отодвигается в бесконечность.
В этих условиях лучшие наши писатели взяли на себя непосильное бремя
отрезвления власти: от иронии над безмерным пафосом будущего до жалости к
человеку, задавленному государственной мечтой. {382}
Власти на этот отрезвляющий голос отвечали в лучшем случае
презрительным упреком в обывательской ограниченности (они же поэты), а в
худшем известно как. Поющая диктатура обладала необыкновенным авторским
самолюбием и была изрядно вспыльчива, особенно в молодости.
Сегодня обрушилась крыша над нашей головой, и некоторые удивляются, как
она так легко обрушилась. Хотя достойно гораздо большего удивления, что она
так долго могла продержаться.
Никто не знает, что будет завтра. И оттого сегодня в народе
неуверенность, злоба, раздражение, трясучка. Воздушные поцелуи публицистов в
сторону демократии слишком затянулись. Ситуация почти семейная. Сын хочет
жениться на демократии, а мама-партия против: "Она плохая. Она торгует".
Сыну ничего не остается, как решить вопрос в явочном порядке и сказать
родительнице: "Мама, она беременна. Я как порядочный человек и сын
порядочных родителей..."
Небольшое лукавство не помешает. Короче, Россия должна забеременеть
демократией. И когда народ поймет, что это уже случилось, он успокоится.
Одни успокоятся в ожидании лучших дней, другие в злорадном ожидании
недоноска. Но и те, и другие успокоятся.
Демократия есть разделение властей. Власть над духом должна быть
возвращена искусству. Псевдопоэтическая размашистость наших правителей
всегда оборачивалась уходом от живой жизни, дезертирством в будущее.
Но представим и мы далекое будущее. Помечтаем, как учил Ленин. На
проселочной дороге (в будущем это возможно) вдруг встречаются поэт и
правитель. Их знакомят.
-- А разве людьми еще правят? -- удивляется поэт не то в шутку, не то
всерьез.
-- А разве стихи еще пишут? -- удивляется правитель, скорее всерьез,
чем в шутку.
И они, улыбнувшись друг другу, расходятся. И поэта вдруг охватывает
грусть. Он вспоминает родину ленинских и {383} сталинских времен. И душу его
обволакивает ностальгическая тоска. Конечно, было страшно. Но какая жизнь!
Какие страсти! Как интересно писать стихи, рискуя жизнью! Какие письма
получали поэты! В мире не может быть лучшего доказательства подлинности
вдохновения, если его не останавливает даже страх смерти! За стихи убивали.
Значит, тираны признавали поэтов своими соперниками? Ах, да! Тогда даже еще
не было такого закона. Боже, Боже, как измельчала жизнь! Как я ограблен!
Оставим поэта будущего. Пусть погрустит. Это его профессия. У нас впервые появился шанс, когда каждый в стране будет заниматься своим делом. И поэт наконец покинет государственный департамент оппозиции. Там он подписывал коллективные письма в защиту Акакия Акакиевича. Там он собирал в складчину деньги на новую шинель, ибо старая в очередной раз сорвана с податливых плеч Акакия Акакиевича. Господа, сколько можно? А что, если не
защищать его, а помочь ему полюбить жизнь, и тогда он сам защитит свою
шинель?
Прощай, диктатура! Пусть каждый займется своим делом. Пусть поэт постарается продолжить поэзию с того места, где она остановилась. А где она остановилась? Как где?!

Мороз и солнце - день чудесный!
http://lib.ru/FISKANDER/isk_publ.txt
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован