16 января 2002
114

ПОХОЖДЕНИЯ БРАВОГО СОЛДАТА ШВЕЙКА



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Ярослав Гашек.
Похождения бравого солдата Швейка.

ПОХОЖДЕНИЯ БРАВОГО СОЛДАТА ШВЕЙКА

ВО ВРЕМЯ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. В ТЫЛУ *

ПРЕДИСЛОВИЕ

Великой эпохе нужны великие люди. Но на свете существуют и
непризнанные, скромные герои, не завоевавшие себе славы
Наполеона. История ничего не говорит о них. Но при внимательном
анализе их слава затмила бы даже славу Александра Македонского.
В наше время вы можете встретить на пражских улицах бедно
одетого человека, который и сам не подозревает, каково его
значение в истории новой, великой эпохи. Он скромно идет своей
дорогой, ни к кому не пристает, и к нему не пристают журналисты
с просьбой об интервью. Если бы вы спросили, как его фамилия,
он ответил бы просто и скромно: `Швейк`.
И действительно, этот тихий, скромный человек в поношенной
одежде -- тот самый бравый солдат Швейк, отважный герой, имя
которого еще во времена Австро-Венгрии не сходило с уст всех
граждан чешского королевства и слава которого не померкнет и в
республике.
Я искренне люблю бравого солдата Швейка и, представляя
вниманию читателей его похождения во время мировой войны,
уверен, что все будут симпатизировать этому непризнанному
герою. Он не поджег храма богини в Эфесе, как это сделал глупец
Герострат для того, чтобы попасть в газеты и школьные
хрестоматии. И этого вполне достаточно.
Автор

Глава I. ВТОРЖЕНИЕ БРАВОГО СОЛДАТА ШВЕЙКА В МИРОВУЮ ВОЙНУ

Убили, значит, Фердинанда-то нашего,-- сказала Швейку его
служанка.
Швейк несколько лет тому назад, после того как медицинская
комиссия признала его идиотом, ушел с военной службы и теперь
промышлял продажей собак, безобразных ублюдков, которым он
сочинял фальшивые родословные.
Кроме того, он страдал ревматизмом и в настоящий момент
растирал себе колени оподельдоком.
-- Какого Фердинанда, пани Мюллерова? -- спросил Швейк, не
переставая массировать колени.-- Я знаю двух Фердинандов. Один
служит у фармацевта Пруши. Как-то раз по ошибке он выпил у него
бутылку жидкости для ращения волос; а еще есть Фердинанд
Кокошка, тот, что собирает собачье дерьмо. Обоих ни чуточки не
жалко.
-- Нет, эрцгерцога Фердинанда, сударь, убили. Того, что
жил в Конопиште, того толстого, набожного...
-- Иисус Мария! -- вскричал Швейк.-- Вот-те на! А где это
с господином эрцгерцогом приключилось?
-- В Сараеве его укокошили, сударь. Из револьвера. Ехал он
со своей эрцгерцогиней в автомобиле...
-- Скажите на милость, пани Мюллерова, в автомобиле!
Конечно, такой барин может себе это позволить. А наверно, и не
подумал, что автомобильные поездки могут так плохо кончиться.
Да еще в Сараеве! Сараево это в Боснии, пани Мюллерова... А
подстроили это, видать, турки. Нечего нам было отнимать у них
Боснию и Герцеговину...Вот какие дела, пани Мюллерова.
Эрцгерцог, значит, приказал долго жить. Долго мучился?
-- Тут же помер, сударь. Известно -- с револьвером шутки
плохи. Недавно у нас в Нуслях один господин забавлялся
револьвером и перестрелял всю семью да еще швейцара, который
пошел посмотреть, кто там стреляет с четвертого этажа.
-- Из иного револьвера, пани Мюллерова, хоть лопни -- не
выстрелишь. Таких систем -- пропасть. Но для эрцгерцога,
наверно, купили что-нибудь этакое, особенное. И я готов биться
об заклад, что человек, который стрелял, по такому случаю
разоделся в пух и прах. Известно, стрелять в эрцгерцога --
штука нелегкая. Это не то, что браконьеру подстрелить лесника.
Все дело в том, как до него добраться. К такому барину в
лохмотьях не подойдешь. Непременно нужно надеть цилиндр, а то
того и гляди сцапает полицейский.
-- Там, говорят, народу много было, сударь.
-- Разумеется, пани Мюллерова,-- подтвердил Швейк,
заканчивая массаж колен.-- Если бы вы, например, пожелали убить
эрцгерцога или государя императора, вы бы обязательно с
кем-нибудь посоветовались. Ум хорошо -- два лучше. Один
присоветует одно, другой -- другое, `и путь открыт к успехам`,
как поется в нашем гимне. Главное -- разнюхать, когда такой
барин поедет мимо. Помните господина Люккени, который проткнул
нашу покойную Елизавету напильником? Ведь он с ней
прогуливался. Вот и верьте после этого людям!
С той поры ни одна императрица не ходит гулять пешком.
Такая участь многих еще поджидает. Вот увидите, пани Мюллерова,
они доберутся и до русского царя с царицей, а может быть, не
дай бог, и до нашего государя императора, раз уж начали с его
дяди. У него, у старика-то, много врагов, побольше еще, чем у
Фердинанда. Недавно в трактире один господин рассказывал:
`Придет время -- эти императоры полетят один за другим, и им
даже государственная прокуратура не поможет`. Потом оказалось,
что этому типу нечем расплатиться за пиво, и трактирщику
пришлось позвать полицию, а он дал трактирщику оплеуху, а
полицейскому-- две. Потом его увезли в корзине очухаться... Да,
пани Мюллерова, странные дела нынче творятся! Значит, еще одна
потеря для Австрии. Когда я был на военной службе, так там один
пехотинец застрелил капитана. Зарядил ружье и пошел в
канцелярию. Там сказали, что ему в канцелярии делать нечего, а
он -- все свое: должен, мол, говорить с капитаном. Капитан
вышел и лишил его отпуска из казармы, а он взял ружье и -- бац
ему прямо в сердце! Пуля пробила капитана насквозь да еще
наделала в канцелярии бед: раскололо бутылку с чернилами, и они
залили служебные бумаги.
-- А что стало с тем солдатом? -- спросила минуту спустя
пани Мюллерова, когда Швейк уже одевался.
-- Повесился на помочах,-- ответил Швейк, чистя свой
котелок.-- Да помочи-то были не его, он их выпросил у тюремного
сторожа. У него, дескать, штаны спадают. Да и то сказать -- не
ждать же, пока тебя расстреляют? Оно понятно, пани Мюллерова, в
таком положении хоть у кого голова пойдет кругом! Тюремного
сторожа разжаловали и вкатили ему шесть месяцев, но он их не
отсидел, удрал в Швейцарию и теперь проповедует там в какой-то
церкви. Нынче честных людей мало, пани Мюллерова. Думается мне,
что эрцгерцог Фердинанд тоже ошибся в том человеке, который его
застрелил. Увидел небось этого господина и подумал:
`Порядочный, должно быть, человек, раз меня приветствует`. А
тот возьми, да и хлопни его. Одну всадил или несколько?
-- Газеты пишут, что эрцгерцог был, как решето, сударь.
Тот выпустил в него все патроны.
-- Это делается чрезвычайно быстро, пани Мюллерова.
Страшно быстро. Для такого дела я бы купил себе браунинг: на
вид игрушка, а из него можно в два счета перестрелять двадцать
эрцгерцогов, хоть тощих, хоть толстых. Впрочем, между нами
говоря, пани Мюллерова, в толстого эрцгерцога вернее попадешь,
чем в тощего. Вы, может, помните, как в Португалии подстрелили
ихнего короля? Во какой был толстый! Вы же понимаете, тощим
король не будет... Ну, я пошел в трактир `У чаши`. Если придут
брать терьера, за которого я взял задаток, то скажите, что я
держу его на своей псарне за городом, что недавно подрезал ему
уши и, пока уши не заживут, перевозить щенка нельзя, а то их
можно застудить. Ключ оставьте у привратницы.
В трактире `У чаши` сидел только один посетитель. Это был
агент тайной полиции Бретшнейдер. Трактирщик Паливец мыл
посуду, и Бретшнейдер тщетно пытался завязать с ним серьезный
разговор.
Паливец слыл большим грубияном. Каждое второе слово у него
было `задница` или `дерьмо`. Но он был весьма начитан и каждому
советовал прочесть, что о последнем предмете написал Виктор
Гюго, рассказывая о том, как ответила англичанам старая
наполеоновская гвардия в битве при Ватерлоо.
-- Хорошее лето стоит,-- завязывал Бретшнейдер серьезный
разговор.
-- А всему этому цена -- дерьмо! -- ответил Паливец,
убирая посуду в шкаф.
-- Ну и наделали нам в Сараеве делов! -- со слабой
надеждой промолвил Бретшнейдер.
-- В каком `Сараеве`? -- спросил Паливец.-- В нусельском
трактире, что ли? Там драки каждый день. Известное дело --
Нусле!
-- В боснийском Сараеве, уважаемый пан трактирщик. Там
застрелили эрцгерцога Фердинанда. Что вы на это скажете?
-- Я в такие дела не лезу. Ну их всех в задницу с такими
делами! -- вежливо ответил пан Паливец, закуривая трубку.--
Нынче вмешиваться в такие дела -- того и гляди сломаешь себе
шею. Я трактирщик. Ко мне приходят, требуют пива, я наливаю. А
какое-то Сараево, политика или там покойный эрцгерцог -- нас
это не касается. Не про нас это писано. Это Панкрацем пахнет.
Бретшнейдер умолк и разочарованно оглядел пустой трактир.
-- А когда-то здесь висел портрет государя императора,--
помолчав, опять заговорил он.-- Как раз на том месте, где
теперь зеркало.
-- Вы справедливо изволили заметить,-- ответил пан
Паливец,-- висел когда-то. Да только гадили на него мухи, так я
убрал его на чердак. Знаете, еще позволит себе кто-нибудь на
этот счет замечание, и посыплются неприятности. На кой черт мне
это надо?
-- В этом Сараеве, должно быть, скверное дело было? Как вы
полагаете, уважаемый?..
На этот прямо поставленный коварный вопрос пан Паливец
ответил чрезвычайно осторожно:
-- Да, в это время в Боснии и Герцеговине страшная жара.
Когда я там служил, мы нашему обер-лейтенанту то и дело лед к
голове прикладывали.
-- В каком полку вы служили, уважаемый?
-- Я таких пустяков не помню, никогда не интересовался
подобной мерзостью,-- ответил пан Паливец.-- На этот счет я не
любопытен. Излишнее любопытство вредит.
Тайный агент Бретшнейдер окончательно умолк, и его
нахмуренное лицо повеселело только с приходом Швейка, который,
войдя в трактир, заказал себе черного пива, заметив при этом:
-- В Вене сегодня тоже траур.
Глаза Бретшнейдера загорелись надеждой, и он быстро
проговорил:
-- В Конопиште вывешено десять черных флагов.
-- Нет, их должно быть двенадцать,-- сказал Швейк, отпив
из кружки.
-- Почему вы думаете, что двенадцать? -- спросил
Бретшнейдер..
-- Для ровного счета -- дюжина. Так считать легче, да на
дюжину и дешевле выходит,-- ответил Швейк.
Воцарилась тишина, которую нарушил сам Швейк, вздохнув:
-- Так, значит, приказал долго жить, царство ему небесное!
Не дождался даже, пока будет императором. Когда я служил на
военной службе, один генерал упал с лошади и расшибся. Хотели
ему помочь, посадить на коня, посмотрели, а он уже готов --
мертвый. А ведь метил в фельдмаршалы. На смотру это с ним
случилось. Эти смотры никогда до добра не доводят. В Сараеве
небось тоже был какой-нибудь смотр. Помню, как-то на смотру у
меня на мундире не хватило двадцати пуговиц, и за это меня
посадили на четырнадцать дней в одиночку. И два дня я, как
Лазарь, лежал связанный `козлом`. На военной службе должна быть
дисциплина -- без нее никто бы и пальцем для дела не
пошевельнул. Наш обер-лейтенант Маковец всегда говорил:
`Дисциплина, болваны, необходима. Не будь дисциплины, вы бы,
как обезьяны, по деревьям лазили. Военная служба из вас, дураки
безмозглые, людей сделает!` Ну, разве это не так? Вообразите
себе сквер, скажем, на Карловой площади, и на каждом дереве
сидит по одному солдату без всякой дисциплины. Это меня ужасно
пугает.
-- Все это сербы наделали, в Сараеве-то,-- старался
направить разговор Бретшнейдер.
-- Ошибаетесь,-- ответил Швейк.-- Это все турки натворили.
Из-за Боснии и Герцеговины.
И Швейк изложил свой взгляд на внешнюю политику Австрии на
Балканах: турки проиграли в тысяча девятьсот двенадцатом году
войну с Сербией, Болгарией и Грецией; они хотели, чтобы Австрия
им помогала, а когда этот номер у них не прошел -- застрелили
Фердинанда.
-- Ты турок любишь? -- обратился Швейк к трактирщику
Паливцу.-- Этих нехристей? Ведь нет?
-- Посетитель как посетитель,-- сказал Паливец, хоть бы и
турок. Нам, трактирщикам, до политики никакого дела нет.
Заплати за пиво, сиди себе в трактире и болтай что в голову
взбредет -- вот мое правило. Кто бы ни прикончил нашего
Фердинанда, серб или турок, католик или магометанин, анархист
или младочех,-- мне все равно.
-- Хорошо, уважаемый,-- промолвил Бретшнейдер, опять
начиная терять надежду, что кто-нибудь из двух попадется.-- Но
сознайтесь, что это большая потеря для Австрии.
Вместо трактирщика ответил Швейк:
-- Конечно, потеря, спору нет. Ужасная потеря. Фердинанда
не заменишь каким-нибудь болваном. Но он должен был быть
потолще.
-- Что вы хотите этим сказать? -- оживился Бретшнейдер.
-- Что хочу сказать? -- с охотой ответил Швейк.-- Вот что.
Если бы он был толще, то его уж давно бы хватил кондрашка, еще
когда он в Конопиште гонялся за старухами, которые у него в
имении собирали хворост и грибы. Будь он толще, ему бы не
пришлось умереть такой позорной смертью. Ведь подумать только--
дядя государя императора, а его пристрелили! Это же позор, об
этом трубят все газеты! Несколько лет назад у нас в Будейовицах
на базаре случилась небольшая ссора: проткнули там одного
торговца скотом, некоего Бржетислава Людвика. А у него был сын
Богуслав,-- так тот, бывало, куда ни придет продавать поросят,
никто у него ничего не покупает. Каждый, бывало, говорил себе:
`Это сын того, которого проткнули на базаре. Тоже небось
порядочный жулик!` В конце концов довели парня до того, что он
прыгнул в Крумлове с моста во Влтаву, потом пришлось его оттуда
вытаскивать, пришлось воскрешать, воду из него выкачивать... И
все же он помер на руках у доктора, после того как тот ему
впрыснул чего-то.
-- Странное, однако, сравнение,-- многозначительно
произнес Бретшнейдер.-- Сначала говорите о Фердинанде, а потом
о торговце скотом.
-- А какое тут сравнение,-- возразил Швейк.-- Боже
сохрани, чтобы я вздумал кого-нибудь с кем-нибудь сравнивать!
Вон пан иаливец меня знает, верно ведь, что я никогда никого ни
с кем не сравнивал? Я бы только нс хотел быть в шкуре вдовы
эрцгерцога. Что ей теперь делать? Дети осиротели, имение в
Конопиште без хозяина. Выходить за второго эрцгерцога? Что
толку? Поедет опять с ним в Сараево и второй раз овдовеет...
Вот, например, в Зливе, близ Глубокой, несколько лет тому назад
жил один лесник с этакой безобразной фамилией -- Пиндюр.
Застрелили его браконьеры, и осталась после него вдова с двумя
детьми. Через год она вышла замуж опять за лесника, Пепика
Шалловица из Мыловар, ну и того тоже как-то раз прихлопнули.
Вышла она в третий раз опять за лесника и говорит: `Бог троицу
любит. Если уж теперь не повезет, не знаю, что и делать`.
Понятно, и этого застрелили, а у нее уже от этих лесников
круглым счетом было шестеро детей. Пошла она в канцелярию
самого князя, в Глубокую, и плакалась там, какое с этими
лесниками приняла мучение. Тогда ей порекомендовали выйти за
Яреша, сторожа с Ражицкой запруды. И -- что бы вы думали? --
его тоже утопили во время рыбной ловли! И от него она тоже
прижила двух детей. Потом она вышла замуж за коновала из
Воднян, а тот как-то ночью стукнул ее топором и добровольно сам
о себе заявил. Когда его потом при окружном суде в Писеке
вешали, он укусил священника за нос и заявил, что вообще ни о
чем не сожалеет, да сказал еще что-то очень скверное про
государя императора.
-- А вы не знаете, что он про него сказал? -- голосом,
полным надежды, спросил Бретшнейдер.
-- Этого я вам сказать не могу, этого еще никто не
осмелился повторить. Но, говорят, его слова были такие ужасные,
что один судейский чиновник, который присутствовал там, с ума
спятил, и его еще до сих пор держат в изоляции, чтобы ничего не
вышло наружу. Это не было обычное оскорбление государя
императора, какие спьяна делаются.
-- А какие оскорбления государю императору делаются
спьяна? -- спросил Бретшнейдер.
-- Прошу вас, господа, перемените тему,-- вмешался
трактирщик Паливец.-- Я, знаете, этого не люблю. Сбрехнут
какую-нибудь ерунду, а потом человеку неприятности.
-- Какие оскорбления наносятся государю императору спьяна?
-- переспросил Швейк.-- Всакие. Напейтесь, велите сыграть вам
австрийский гимн, и сами увидите, сколько наговорите. Столько
насочините о государе императоре, что, если бы лишь половина
была правда, хватило бы ему позору на всю жизнь. А он, старик,
по правде сказать, этого не заслужил. Примите во внимание: сына
Рудольфа он потерял во цвете лет, полного сил, жену Елизавету у
него проткнули напильником, потом не стало его брата Яна Орта,
а брата -- мексиканского императора-- в какой-то крепости
поставили к стенке. А теперь на старости лет у него дядю
подстрелили. Нужно железные нервы иметь. И после всего этого
какой-нибудь забулдыга вспомнит о нем и начнет поносить. Если
теперь что-нибудь разразится, пойду добровольцем и буду служить
государю императору до последней капли крови! -- Швейк
основательно хлебнул пива и продолжал: -- Вы думаете, что
государь император все это так оставит? Плохо вы его знаете.
Война с турками непременно должна быть. `Убили моего дядю, так
вот вам по морде!` Война будет, это как пить дать. Сербия и
Россия в этой войне нам помогут. Будет драка!
В момент своего пророчества Швейк был прекрасен. Его
добродушное лицо вдохновенно сияло, как полная луна. Все у него
выходило просто и ясно.
-- Может статься,-- продолжал он рисовать будущее
Австрии,-- что на нас в случае войны с Турцией нападут немцы.
Ведь немцы с турками заодно. Это такие мерзавцы, других таких в
мире не сыщешь. Но мы можем заключить союз с Францией, которая
с семьдесят первого года точит зубы на Германию, и все пойдет
как по маслу. Война будет, больше я вам не скажу ничего.
Бретшнейдер встал и торжественно произнес:
-- Больше вам говорить и не надо. Пройдемте со мною на
пару слов в коридор.
Швейк вышел за агентом тайной полиции в коридор, где его
ждал небольшой сюрприз: собутыльник показал ему орла и заявил,
что Швейк арестован и он немедленно отведет его в полицию.
Швейк пытался объяснить, что тут, по-видимому, вышла ошибка,
так как он совершенно невинен и не обмолвился ни единым словом,
которое могло бы кого-нибудь оскорбить.
Но Бретшнейдер на это заявил, что Швейк совершил несколько
преступлений, среди которых имела место и государственная
измена.
Потом оба вернулись в трактир, и Швейк сказал Паливцу:
-- Я пил пять кружек пива и съел пару сосисок с рогаликом.
Дайте мне еще рюмочку сливянки. И мне уже пора идти, так как я
арестован.
Бретшнейдер показал Паливцу своего орла, с минуту глядел
на трактирщика и потом спросил:
-- Вы женаты?
-- Да.
-- А может ваша жена вести дело вместо вас?
-- Может.
-- Тогда все в порядке, уважаемый,-- весело сказал
Бретшнейдер.-- Позовите вашу супругу и передайте ей все дела.
Вечером за вами приедем.
-- Не тревожься,-- утешал Паливца Швейк.-- Я арестован
всего только за государственную измену.
-- Но я-то за что? -- заныл Паливец.-- Ведь я был так
осторожен!
Бретшнейдер усмехнулся и с победоносным видом пояснил:
-- За то, что вы сказали, будто на государя императора
гадили мухи. Вам этого государя императора вышибут из головы.
Швейк покинул трактир `У чаши` в сопровождении агента
тайной полиции. Когда они вышли на улицу, Швейк, заглядывая ему
в лицо, спросил со своей обычной добродушной улыбкой:
-- Мне сойти с тротуара?
-- Зачем?
-- Раз я арестован, то не имею права ходить по тротуару. Я
так полагаю.
Входя в ворота полицейского управления, Швейк заметил:
-- Славно провели время! Вы часто бываете `У чаши`?
В то время как Швейка вели в канцелярию полиции, в
трактире `У чаши` пан Паливец передавал дела своей плачущей
жене, своеобразно утешая ее:
-- Не плачь, не реви! Что они могут мне сделать за
обгаженный портрет государя императора?
Так очаровательно и мило вступил в мировую войну бравый
солдат Швейк. Историков заинтересует, как сумел он столь далеко
заглянуть в будущее. Если позднее события развернулись не
совсем так, как он излагал `У чаши`, то мы должны иметь в виду,
что Швейк не получил нужного дипломатического образования.

Глава II. БРАВЫЙ СОЛДАТ ШВЕЙК В ПОЛИЦЕЙСКОМ УПРАВЛЕНИИ

Сараевское покушение наполнило полицейское управление
многочисленными жертвами. Их приводили одну за другой, и старик
инспектор, встречая их в канцелярии для приема арестованных,
добродушно говорил:
-- Этот Фердинанд вам дорого обойдется!
Когда Швейка заперли в одну из бесчисленных камер в первом
этаже, он нашел там общество из шести человек. Пятеро сидели
вокруг стола, а в углу на койке, как бы сторонясь всех, сидел
шестой -- мужчина средних лет. Швейк начал расспрашивать одного
за другим, за что кого посадили. От всех пяти, сидевших за
столом, он получил почти один и тот же ответ.
-- Из-за Сараева.
-- Из-за Фердинанда.
-- Из-за убийства эрцгерцога.
-- За Фердинанда.
-- За то, что в Сараеве прикончили эрцгерцога.
Шестой,-- он всех сторонился,-- заявил, что не желает
иметь с этими пятью ничего общего, чтобы на него не пало
подозрения,-- он сидит тут всего лишь за попытку убийства
голицкого мельника с целью грабежа.
Швейк подсел к обществу заговорщиков, которые уже в
десятый раз рассказывали друг другу, как попали в тюрьму.
Все, кроме одного, были схвачены либо в трактире, либо в
винном погребке, либо в кафе. Исключение составлял необычайно
толстый господин с заплаканными глазами в очках; он был
арестован у себя на квартире, потому что за два дня до
сараевского покушения заплатил по счету за двух сербских
студентов-техников `У Брейшки`, а кроме того, агент Брикси
видел его, пьяного, в обществе этих студентов в `Монмартре` на
Ржетезовой улице, где, как преступник сам подтвердил в
протоколе своей подписью, он тоже платил за них по счету.
На предварительном следствии в полицейском участке на все
вопросы он вопил одну и ту же стереотипную фразу:
-- У меня писчебумажный магазин!
На что получал такой же стереотипный ответ:
-- Это для вас не оправдание.
Другой, небольшого роста господин, с которым та же
неприятность произошла в винном погребке, был преподавателем
истории. Он излагал хозяину этого погребка историю разных
покушений. Его арестовали в тот момент, когда он, заканчивая
общий психологический анализ покушения, объявил:
-- Идея покушения проста, как колумбово яйцо.
-- Как то, что вас ждет Панкрац,-- дополнил его вывод
полицейский комиссар при допросе.
Третий заговорщик был председателем благотворительного
кружка в Годковичках `Добролюб`. В день, когда было произведено
покушение, `Добролюб` устроил в саду гулянье с музыкой. Пришел
жандармский вахмистр и потребовал, чтобы участники разошлись,
так как Австрия в трауре. На это председатель `Добролюбах
добродушно сказал:
-- Подождите минуточку, вот только доиграют `Гей,
славяне`.
Теперь он сидел повесив голову и причитал:
-- В августе состоятся перевыборы президиума. Если к тому
времени я не попаду домой, может случиться, что меня не
выберут. Меня уже десять раз подряд избирали председателем.
Такого позора я не переживу.
Удивительную штуку сыграл покойник Фердинанд с четвертым
арестованным, о котором следует сказать, что это был человек
открытого характера и безупречной честности. Целых два дня он
избегал всяких разговоров о Фердинанде и только вечером в кафе
за `марьяжем`, побив трефового короля козырной бубновой
семеркой, сказал:
-- Семь пулек, как в Сараеве!
У пятого, который, как он сам признался, сидит `из-за
этого самого убийства эрцгерцога в Сараеве`, еще до сих пор от
ужаса волосы стояли дыбом и была взъерошена борода, так что его
голова напоминала морду лохматого пинчера. Он был арестован в
ресторане, где не вымолвил ни единого слова, этот даже не читал
газет об убийстве Фердинанда: в полном одиночестве он сидел у
стола, как вдруг к нему подошел какой-то господин, сел напротив
и быстро спросил:
-- Читали об этом?
-- Не читал.
-- Знаете про это?
-- Не знаю.
-- А знаете, в чем дело?
-- Не знаю и знать не желаю.
-- Все-таки это должно было бы вас интересовать.
-- Не знаю, что для меня там интересного. Я выкурю сигару,
выпью несколько кружек пива и поужинаю. А газет не читаю.
Газеты врут. Зачем себе нервы портить?
-- Значит, вас не интересует даже это сараевское убийство?
-- Меня вообще никакие убийства не интересуют. Будь то в
Праге, в Вене, в Сараеве или в Лондоне. На то есть
соответствующие учреждения, суды и полиция. Если кого где
убьют, значит так ему и надо. Не будь болваном и не давай себя
убивать.
На том разговор и окончился. С этого момента через каждые
пять минут он только громко уверял:
-- Я не виновен, я не виновен!
С этими словами он вошел в ворота полицейского управления.
И то же самое он будет твердить, когда его повезут в пражский
уголовный суд. С этими словами он войдет и в свою тюремную
камеру.
Выслушав эти страшные истории государственных изменников,
Швейк счел уместным разъяснить заключенным всю безнадежность их
положения.
-- Наше дело дрянь,-- начал он слова утешения.-- Это
неправда, будто вам, всем нам ничего за это не будет. На что же
тогда полиция, как не для того, чтобы наказывать нас за наш
длинный язык? Раз наступило такое тревожное время, что стреляют
в эрцгерцогов, так нечего удивляться, что тебя ведут в полицию.
Все это для шика, чтобы Фердинанду перед похоронами сделать
рекламу. Чем больше нас здесь наберется, тем лучше для нас:
веселее будет. Когда я служил на военной службе, у нас как-то
посадили полроты. А сколько невинных людей осуждено не только
на военной службе, но и гражданскими судами! Помню, как-то одну
женщину осудили за то, что она удавила своих новорожденных
близнецов. Хотя она клялась, что не могла задушить близнецов,
потому что у нее родилась только одна девочка, которую ей
совсем безболезненно удалось придушить, ее все-таки осудили за
убийство двух человек. Или возьмем, к примеру, того невинного
цыгана из Забеглиц, что вломился в мелочную лавочку в ночь под
рождество: он клялся, что зашел погреться, но это ему не
помогло. Уж коли попал в руки правосудия -- дело плохо. Плохо,
да ничего не попишешь. Все-таки надо признать,-- не все люди
такие мерзавцы, как о них можно подумать. Но как нынче отличишь
порядочного человека от прохвоста, особенно в такое серьезное
время, когда вот даже ухлопали Фердинанда? У нас тоже, когда я
был на военной службе в Будейовицах, застрелили раз собаку в
лесу за плацем для упражнений. А собака была капитанова. Когда
капитан об этом узнал, он вызвал нас всех, выстроил и говорит:
`Пусть выйдет вперед каждый десятый`. Само собою разумеется, я
оказался десятым. Стали по стойке `смирно` и `не моргни`.
Капитан расхаживает перед нами и орет: `Бродяги! Мошенники!
Сволочи! Гиены пятнистые! Всех бы вас за этого пса в карцер
укатать! Лапшу из вас сделать! Перестрелять! Наделать из вас
отбивных котлет! Я вам спуску не дам, всех на две недели без
отпуска!..` Видите, тогда дело шло о собачонке, а теперь о
самом эрцгерцоге. Тут надо нагнать страху, чтобы траур был что
надо.
-- Я не виновен, я не виновен! -- повторял взъерошенный
человек.
-- Иисус Христос был тоже невинен, а его все же распяли.
Нигде никогда никто не интересовался судьбой невинного
человека. `Маul hаltеn und wеitеr diеnеn` / ` Держи язык за
зубами и служи (нем.). Читатель должен иметь в виду, что Швейк
и некоторые другие герои в романе по-немецки, польски,
венгерски говорят неправильно./, как говаривали нам на военной
службе. Это самое разлюбезное дело.
Швейк лег на койку и спокойно заснул.
Между тем привели двух новичков. Один из них был босниец.
Он ходил по камере, скрежетал зубами и после каждого слова
матерно ругался. Его мучила мысль, что в полицейском управлении
у него пропадет лоток с товаром. Вторым был трактирщик Паливец,
который, увидав Швейка, разбудил его и трагическим голосом
воскликнул:
-- Я уже здесь!
Швейк сердечно пожал ему руку и сказал:
-- Очень приятно. Я знал, что тот господин сдержит слово,
раз обещал, что за вами придут. Такая точность -- вещь хорошая.
Но Паливец заявил, что такой точности цена -- дерьмо, и
шепотом спросил Швейка, не воры ли остальные арестованные: ему
как трактирщику это может повредить.
Швейк разъяснил, что все, кроме одного, который посажен за
попытку убийства голицкого мельника с целью ограбления,
принадлежат к их компании: сидят из-за эрцгерцога.
Паливец обиделся и заявил, что он здесь не из-за какого-то
болвана эрцгерцога, а из-за самого государя императора. И так
как все остальные заинтересовались этим, он рассказал им о том,
как мухи загадили государя императора.
-- Замарали мне его, бестии,-- закончил он описание своих
злоключений,-- и под конец довели меня до тюрьмы. Я этого мухам
так не спущу! -- добавил он угрожающе.
Швейк опять завалился спать, но спал недолго, так как за
ним пришли, чтобы отвести на допрос.
Итак, поднимаясь по лестнице в третье отделение, Швейк
безропотно нес свой крест на Голгофу и не замечал своего
мученичества. Прочитав надпись: `Плевать в коридоре
воспрещается`, Швейк попросил у сторожа разрешения плюнуть в
плевательницу и, сияя своей простотой, вступил в канцелярию со
словами:
-- Добрый вечер всей честной компании!
Вместо ответа кто-то дал ему под ребра и подтолкнул к
столу, за которым сидел господин с холодным чиновничьим лицом,
выражающим зверскую свирепость, словно он только что сошел со
страницы книги Ломброзо `Типы преступников`.
Он кровожадно посмотрел на Швейка и сказал:
-- Не прикидывайтесь идиотом.
-- Ничего не поделаешь,-- серьезно ответил Швейк.-- Меня
за идиотизм освободили от военной службы. Особой комиссией я
официально признан идиотом. Я -- официальный идиот.
Господин с лицом преступника заскрежетал зубами.
-- Предъявленные вам обвинения и совершенные вами
преступления свидетельствуют о том, что вы в полном уме и
здравой памяти.
И он тут же перечислил Швейку целый ряд разнообразных
преступлений, начиная с государственной измены и кончая
оскорблением его величества и членов-царствующего дома. Среди
этой кучи преступлений выделялось одобрение убийства эрцгерцога
Фердинанда; отсюда отходила ветвь к новым преступлениям, между
которыми ярко блистало подстрекательство к мятежу, поскольку
все это происходило в общественном месте.
-- Что вы на это скажете? -- победоносно спросил господин
со звериными чертами лица.
-- Этого вполне достаточно,-- невинно ответил Швейк.--
Излишество вредит.
-- Вот видите, вы же сами признаете...
-- Я все признаю. Строгость должна быть. Без строгости
никто бы ничего не достиг. Это, знаете, когда я служил на
военной службе...
-- Молчать! -- крикнул полицейский комиссар на Швейка.--
Отвечайте только, когда вас спрашивают! Понимаете?
-- Как не понять,-- согласился Швейк.-- Осмелюсь доложить,
понимаю и во всем, что вы изволите сказать, сумею разобраться.
-- С кем состоите в сношениях?
-- Со своей служанкой, ваша милость.
-- А нет ли у вас каких-либо знакомств в здешних
политических кругах?
-- Как же, ваша милость. Покупаю вечерний выпуск
`Национальной политики`, `сучку`.
-- Вон! -- заревел господин со зверским выражением лица.
Когда Швейка выводили из канцелярии, он сказал:
-- Спокойной ночи, ваша милость.
Вернувшись в свою камеру, Швейк сообщил арестованным, что
это не допрос, а смех один: немножко на вас покричат, а под
конец выгонят.
-- Раньше,-- заметил Швейк,-- бывало куда хуже. Читал я в
какой-то книге, что обвиняемые, чтобы доказать свою
невиновность, должны были ходить босиком по раскаленному железу
и пить расплавленный свинец. А кто не хотел сознаться, тому на
ноги надевали испанские сапоги и поднимали на дыбу или жгли
пожарным факелом бока, вроде того как это сделали со святым
Яном Непомуцким. Тот, говорят, так орал при этом, словно его
ножом резали, и не перестал реветь до тех пор, пока его в
непромокаемом мешке не сбросили с Элишкина моста. Таких случаев
пропасть. А потом человека четвертовали или же сажали на кол
где-нибудь возле Национального музея. Если же преступника
просто бросали в подземелье, на голодную смерть, то такой
счастливчик чувствовал себя как бы заново родившимся. Теперь
сидеть в тюрьме -- одно удовольствие! -- похваливал Швейк.--
Никаких четвертований, никаких колодок. Койка у нас есть, стол
есть, лавки есть, места много, похлебка нам полагается, хлеб
дают, жбан воды приносят, отхожее место под самым носом. Во
всем виден прогресс. Далековато, правда, ходить на допрос -- по
трем лестницам подниматься на следующий этаж, но зато на
лестницах чисто и оживленно. Одного ведут сюда, другого-- туда.
Тут молодой, там старик, мужчины, женщины. Радуешься, что ты по
крайней мере здесь не одинок. Всяк спокойно идет своей дорогой,
и не приходится бояться, что ему в канцелярии скажут: `Мы
посовещались, и завтра вы будете четвертованы или сожжены, по
вашему собственному выбору`. Это был тяжелый выбор! Я думаю,
господа, что на многих из нас в такой момент нашел бы столбняк.
Да, теперь условия улучшились в нашу пользу.
Едва Швейк кончил свою защитную речь в пользу современного
тюремного заключения, как надзиратель открыл дверь и крикнул:
-- Швейк, оденьтесь и идите на допрос!
-- Я оденусь,-- ответил Швейк.-- Против этого я ничего не
имею. Но боюсь, что тут какое-то недоразумение. Меня уже раз
выгнали с допроса. И, кроме того, я боюсь, как бы остальные
господа, которые тут сидят, не рассердились на меня за то, что
я иду уже во второй раз, а они еще ни разу за этот вечер не
были. Они могут быть на меня в претензии.
-- Вылезти и не трепаться! -- последовал ответ на
проявленное Швейком джентльменство.
Швейк опять очутился перед господином с лицом преступника,
который безо всяких околичностей спросил его твердо и
решительно.
-- Во всем признаетесь?
Швейк уставил свои добрые голубые глаза на неумолимого
человека и мягко сказал:
-- Если вы желаете, ваша милость, чтобы я признался, так я
признаюсь. Мне это не повредит. Но если вы скажете: `Швейк, ни
в чем не сознавайтесь`,-- я буду выкручиваться до последнего
издыхания.
Строгий господин написал что-то на акте и, подавая Швейку
перо, сказал ему, чтобы тот подписался.
И Швейк подписал показания Бретшнейдера со следующим
дополнением:
`Все вышеуказанные обвинения против меня признаю
справедливыми.
Йозеф Швейк`.
Подписав бумагу, Швейк обратился к строгому господину:
-- Еще что-нибудь подписать? Или мне прийти утром?
-- Утром вас отвезут в уголовный суд,-- последовал ответ.
-- А в котором часу, ваша милость, чтобы, боже упаси,
как-нибудь не проспать?
-- Вон! -- раздался во второй раз рев по ту сторону стола.
Возвращаясь к своему новому, огороженному железной
решеткой очагу, Швейк сказал сопровождавшему его конвойному:
-- Тут все идет как по писаному.
Как только за Швейком заперли дверь, товарищи по
заключению засыпали его разнообразными вопросами, на которые
Швейк ясно и четко ответил:
-- Я сию минуту сознался, что, может быть, это я убил
эрцгерцога Фердинанда.
Шесть человек в ужасе спрятались под вшивые одеяла.
Только босниец сказал:
-- Приветствую!
Укладываясь на койку, Швейк заметил:
-- Глупо, что у нас нет будильника.
Утром его все-таки разбудили и без будильника и ровно в
шесть часов в тюремной карете отвезли в областной уголовный
суд.
-- Поздняя птичка глаза продирает, а ранняя носок
прочищает,-- сказал своим спутникам Швейк, когда `зеленый
Антон` выезжал из ворот полицейского управления.

Глава III. ШВЕЙК ПЕРЕД СУДЕБНЫМИ ВРАЧАМИ

Чистые, уютные комнатки областного уголовного суда
произвели на Швейка самое благоприятное впечатление: выбеленные
стены, черные начищенные решетки и сам толстый пан Демертини,
старший надзиратель подследственной тюрьмы, с фиолетовыми
петлицами и кантом на форменной шапочке. Фиолетовый цвет
предписан не только здесь, но и при выполнении церковных
обрядов в великопостную среду и в страстную пятницу.
Повторилась знаменитая история римского владычества над
Иерусалимом. Арестованных выводили и ставили перед судом
Пилатов 1914 года внизу в подвале, а следователи, современные
Пилаты, вместо того чтобы честно умыть руки, посылали к
`Тессигу` за жарким под соусом из красного перца и за
пльзенским пивом и отправляли новые и новые обвинительные
материалы в государственную прокуратуру.
Здесь в большинстве случаев исчезала всякая логика и
побеждал параграф, душил параграф, идиотствовал параграф,
фыркал параграф, смеялся параграф, угрожал параграф, убивал и
не прощал параграф. Это были жонглеры законами, жрецы мертвой
буквы закона, пожиратели обвиняемых, тигры австрийских
джунглей, рассчитывающие свой прыжок на обвиняемого согласно
числу параграфов.
Исключение составляли несколько человек (точно так же, как
и в полицейском управлении), которые не принимали закон
всерьез. Ибо и между плевелами всегда найдется пшеница.
К одному из таких господ привели на допрос Швейка. Это был
пожилой добродушный человек; рассказывают, что когда-то,
допрашивая известного убийцу Валеша, он то и дело предлагал
ему: `Пожалуйста, присаживайтесь, пан Валеш, вот как раз
свободный стул`.
Когда ввели Швейка, судья со свойственной ему любезностью
попросил его сесть и сказал:
-- Так вы, значит, тот самый пан Швейк?
-- Я думаю, что им и должен быть,-- ответил Швейк,-- раз
мой батюшка был Швейк и маменька звалась пани Швейкова. Я не
могу их позорить, отрекаясь от своей фамилии.
Любезная улыбка скользнула по лицу судебного следователя.
-- Хорошеньких дел вы тут понаделали! На совести у вас
много кое-чего.
-- У меня всегда много кое-чего на совести,-- ответил
Швейк, улыбаясь любезнее, чем сам господин судебный
следователь.-- У меня на совести, может, еще побольше, чем у
вас, ваша милость.
-- Это видно из протокола, который вы подписали,-- не

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован