19 декабря 2001
100

ПОМОЧЬ МОЖНО ЖИВЫМ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Александр БАЧИЛО

ПОМОЧЬ МОЖНО ЖИВЫМ

Повесть



Ночью со стены снова заметили темную тушу свирепня. Выйдя из леса,
зверь неторопливо затрусил прямо к воротам - наверное, понял, что здесь
самое слабое место и ему будет не так уж трудно добраться до лакомой
начинки за стеной. Впрочем, свирепень не торопился. Попробовав ворота
клыком, он недовольно заворчал и принялся разгребать передними лапами
снег.
Сторожа, притаившись наверху, со страхом глядели на быстро
углубляющуюся яму под воротами.
- Никак до земли дошел! - пискнул Мозгляк.
- Тише! - зашипел на него Дед. - Чего верещишь?
- Так подроет же! - Мозгляк отодвинулся от края стены и втянул голову
в плечи.
- Очень даже просто, - сказал Шибень, снимая рукавицу и вдевая ладонь
в ременную петлю на рукояти палицы. Не для драки, конечно, какая уж тут
драка. Просто с дубиной в руке он чувствовал себя немного уверенней.
- Не вздумайте копья кидать, - предупредил Дед.
Но и без него все знали, что копьем свирепня не возьмешь, только беду
себе накличешь. По городу до сих пор ходила история про Псана-добытчика и
его сыновей. Те повстречали свирепня как-то раз весной на охоте, когда еще
никто не знал, что это за зверь, и Псан кинул в него свое копье. Они
стояли на самой вершине Оплавленного Пальца и считали себя в полной
безопасности. Свирепень ушел, не обратив на них особого внимания, но той
же ночью все четверо захворали одной болезнью: кожа на руках и на лицах у
них потрескалась и стала сползать рваными лоскутами, глаза перестали
видеть, и тяжкая рвота выжимала желудки. На рассвете первым из четверых
умер Псан, а до вечера нового дня не дожил никто.
- Гляди, гляди, чего-то он нашел! - зашептал Дед, указывая на
свирепня.
Шибень и Мозгляк высунули головы из-за зубьев стены и увидели, как
зверь, кряхтя от натуги, выворачивает из земли не то бревно, не то
какой-то длинный брусок. Вытащив его на снег, свирепень долго отдувался.
На выдохе его пыхтенье переходило в рык.
- Болванка-то свинцовая, не иначе, - сказал Шибень.
И действительно, в лунном свете на поверхности бруска металлическим
блеском отливали следы, оставленные клыками свирепня.
Отдышавшись, зверь снова ухватил зубами болванку и, поминутио
проваливаясь сквозь крепкий наст, потащил ее к лесу.
Таких брусков немало можно было накопать в округе: остались от
недостроенных убежищ, брошенных бункеров и просто в погребах и подвалах
живших здесь когда-то, говорят, еще до войны, людей. Тогда все старались
натащить домой побольше свинца. Наверное, думали, что это их спасет...
Бруски пригодились много лет спустя, когда в домах остались одни
истлевшие скелеты, а люди, впервые осмелившиеся выглянуть из убежища,
стали рыть Город, чтобы жить в нем хотя бы летом. В то время как раз
начались набеги зверей из леса, и бруски стали собирать и использовать для
строительства стены. Их укладывали в фундамент и просто в кладку - куда
придется. Наверное, зарыли и под воротами, чтобы не вышло как-нибудь
подкопа...
Сторожа глядели вслед свирепню, пока его черная туша не слилась с
темной полосой леса.
- И зачем ему эта болванка? - спросил Мозгляк.
- Известно зачем, - ответил Дед, - грызть будет.
Видал, как Большой Яме колпак изгрызли? Теперь весь зверь такой
пошел: свинец грызут, некоторые светиться могут. И болезни от них.
- Что же это теперь будет? - Мозгляк сел на дощатый настил и, кутаясь
в шкуру, все качал головой. - Скоро совсем за ворота носа не высунешь. Как
житьто дальше? Околеем мы тут, за стеной...
- Околеем, - задумчиво произнес Дед, - за стеной непременно околеем.
Но я вот все думаю: откуда в наших краях свирепень? Ведь год еще назад и
следу не было, никто и не слыхал про такого. Откуда же он взялся? Не
из-под земли же вылез здакий зверюга! Опять же возьмем быкарей. Эти,
наоборот, пропали. А какое стадо было! Спрашивается: куда оно делось?
- Померзло, - сказал Шибень, натягивая рукавицы. Палица лежала у его
ног.
- Как же тебе, померзло! - затряс бородой Дед. - Раньше морозы-то
посильней были, это уж последние лет тридцать потеплело, а то всю зиму в
подземелье сидели, одними старыми припасами перебивались. А быкарь и тогда
был, ходы под снегом делал, кору глодал, но пасся - переживал зиму. Голов
в тысячу стадо было, не меньше...
- Да разве же непонятно, - заныл Мозгляк, - свирепень их пожрал всех
до одного! И до нас доберется!
- Так-таки все стадо и пожрал? - усмехнулся Дед. - Ну, это ты,
парень, загнул! Нет, брат, тут дело иное. Ушел быкарь из наших краев, вот
как я понимаю.
- Ну и что? - спросил Шчбеиь.
- А то, что, значит, проход есть через Мертвые Поля, - сказал Дед, -
иначе, куда ж ему идти? С самой войны не было прохода, а теперь, стало
быть, есть...

Улисс стоял, зажав дубину под мышкой, у края борозды, проделанной в
снегу свирепнем, и внимательно разглядывал следы. С восьми лет он ходил с
охотниками по всему краю, видел и океан, и брошенный город, и Предельные
Горы, из-за которых и день и ночь поднималось изумрудное свечение Мертвых
Полей. Но ни разу до нынешнего лета не встречались ему следы свирепня.
Откуда же он взялся, этот невиданный хищник, погубивший за полгода семерых
лучших охотников Города? Не из океана же, в самом деле, вылез. Зверь, по
всему видно, сухопутный, лесной, да и свинец грызет... Нет, как ни
прикидывай, а прав Дед - есть где-то проход через Мертвые Поля.
- Так и я говорю - есть! - сейчас же отозвался Дед, топтавшийся
неподалеку. - Вот кабы его разведать... Может, там земли здоровые,
богатые, а может, и люди, а?
- Далеко это, - сказал Улисс. - не дойти.
- Вот и я говорю - далеко, - закивал Дед, - кто же пойдет? Шансов
нет... Да и охотники уже не те. Виданное ли дело, через Мертвые Поля идти?
Вот если бы Псан был жив...
- Что тебе Псан, - сказал Улисс. - проход-то один, а Предельные Горы
на сколько тянутся? Никто ведь не мерил... Вдоль них идти, может, месяц
надо, да и неизвестно, в какую сторону. А там на второй день уже кожа
чешется, на третий - во рту солоно, а на четвертый - кто не ушел, тот уж
насовсем остался...
- Лесом, лесом надо идти, - сказал Дед, - быкарь лесом ушел. И
свирепень, опять же, из леса появился...
- Свирепень, - повторил Улисс угрюмо, - он только того и ждет, чтобы
кто-нибудь в лес забрел.
- Это да, - согласился Дед, - я же и говорю - шансов нет.
Улисс повернулся и пошел назад к воротам. Дед семенил за ним.
- Вот если вдесятером пойти, - говорил он, - или хотя бы впятером.
Пятерых-то небось свирспепь разом не заглотит...
Город понемногу просыпался. Из маленьких черных отверстий в снегу
поднимались сизые дымы. Из отверстии побольше выползали люди. Одни, с
мешками для дров за спиной, брели к воротам, другие аккуратно срезали
лопатами тонкий верхний слой снега и сыпали его в ведра. Последний
снегопад был хороший, снег выпал чистый - растапливай да пей, а то до
этого всю неделю сыпала какая-то ледяная крупа, серая, вонючая и вредная.
Снегом запасались впрок, надолго, подземные воды для питья не годились...
Навстречу Улиссу, пыхтя, проковылял мальчишка с санками. Других детей
не было видно. Их вообще стало меньше в последние годы, словно старая
болезнь, передававшаяся во многих семьях от родителей к детям, накопила
достаточно сил и решила наконец покончить с Городом. Большинство детей
рождались либо совсем нежизнеспособными, либо... Улисс невольно поежился.
Либо такими, как Увалень, теткин сын...
Старики говорят, что дело можно было бы поправить, если бы в Город
пришли люди со стороны. Да уж больно далеко они, те люди, а может, их и
нет совсем.
Улисс нырнул в узкий лаз, на коленях протиснулся через дверь, в
небольшом тамбурке снял верхнюю куртку и наконец вошел в дом. Здесь было
тепло и душно.
Ржавые кирпичные стены, прикрытые кое-где шкурами, поблескивали от
сочившейся из почвы влаги. Тетка, ворча, возилась у печки, в дощатом
загоне храпел Увалень, а у стены на низком топчане, укрытая шкурами,
лежала Ксана - сестра Улисса.
- Дров-то принес, нет? - рявкнула тетка, оборачиваясь. В руке у нее
была деревянная ложка с дымящимся варевом, и Улисс сразу вспомнил, что
вчера ему так и не удалось ни разу толком поесть.
- Днем схожу, - ответил он и зачерпнул из ведра полковша талой воды.
Вода была совершенно безвкусная, а значит - хорошая.
- Где ж ты шатался все утро, что и дров ни хворостинки не мог
прихватить?
- Сторожа позвали, - сказал Улисс, - свирепень ноью приходил, под
воротами рыл...
- Ох! - тетка уронила ложку в горшок с варевом, - да что же это!
Страх-то какой! Разве мало на нас всякой погибели? Уж и так заживо гнием,
ни еды ни питья не видим. - Она выловила ложку и стала снова мешать в
горшке, причитая:
- Ой, как пойдет он дома рыть да людей таскать! Он, смерть наша!
- Не пойдет, - сказал Улисс, вылив недопитую воду обратно в ведро. -
Теперь ворота на ночь будем свинцовыми чушками закладывать. Свирепень их
больше мяса любит...
Он подошел к топчану и сел на край. Ксана не спала. Ее большие глаза
пристально смотрели на него из глубины зловещих черных кругов. Улисс
вспомнил, какая она была красивая и здоровая, и ему снова стало невыносимо
тоскливо.
Когда-то весь Город завидовал их матери, считая, что двое нормальных
детей в семье - это чудо. Редко кому выпадает такое везение, почти каждого
проклятая судьба наделила каким-нибудь уродством или врожденной болезнью,
но дети продолжали рождаться - природа оказалась сильнее человеческого
страха.
За свою жизнь Улисс не раз видел, как умирают знакомые и близкие люди
смертью стремительной и необъяснимой или медленной и мучительной, но
никогда еще он не чувствовал так остро, что теряет часть самого себя.
Почти каждую ночь Ксана снилась ему висящей над пропастью, и не было сил
удержать ее и спасти.
Они всегда были вместе: Улисс и она, веселые, сильные,
неустрашимые...
Беда случилась прошлым летом - во время охоты.
Ксана упала в реку. Чудом ей удалось выбраться на берег и отползти
подальше от воды, по подняться она уже не смогла. Никогда.
Улисс сидел, уставившись бессмысленным взглядом на потрескивающий
фитилек светильника, и вроде бы ни о чем не думал, но сестра, с трудом
разомкнув помертвевшие губы, вдруг тихо спросила:
- Уходишь?
Улисс опустил голову.
- Ухожу.
Снова шевельнулись губы Ксаны, словно хотели шепнуть: `А как же я?` -
но ни звука не вылетело из них, и Улисс ничего не услышал.
- То есть как это - `ухожу`? - оторвалась от плиты тетка. - С ума
сошел? Тут за ворота не выйдешь, страх такой, он - `ухожу`! Жить надоело?
Да и куда идти? Зачем?
- Где-то есть в Мертвых Полях проход в другие земли...
- Да что тебе те земли? Чем они лучше наших? Везде одно и то же -
зараза и гибель. Да и не дойти до них через Мертвые Поля, это ж мальчишке
ясно, лучше уж сразу в реку кинуться.
- Быкари ушли, - сказал Улисс, - значит, есть хороший проход. Уж
они-то к Мертвым Полям никогда и близко не подходили.
- Как же ты пойдешь один? А свирепень?
- Ну, почему один, - Улисс пожал плечами, - найдутся люди.
- Да кто ж с тобой пойдет-то? Мимо свирепня да в Мертвые Поля!
- Ну, Дед пойдет, - неуверенно сказал Улисс.
- Тьфу ты, в самом деле, - разозлилась тетка, - Дед! Нашел компанию!
Да я бы этого звонаря старого за грибами не взяла! Шерсторог ощипанный! И
не пойдет он, не рассказывай ты мне. Что я Деда не знаю, что ли?
Подзуживает только вас, дураков молодых. Ты лучше затею эту из головы
выбрось, успеешь еще шею свернуть. О нас вот с ней, о родных лучше подумай
а то на уме дурь одна...
Улисс не спорил. Да и о чем спорить? Верно тетки говорит - все это
одна дурь. Сам ведь только что Деду доказывал, что дурь. Плюнь, забудь и
живи, как жил. Да в том-то и дело, что жить, как жил, больше невозможно.
Сил нет. Разве можно жить, глядя на вымирающий Город? Легче уж пробираться
Мертвыми Полями. Разве можно жить, прикидывая, сколько дней осталось до
смерти Ксаны? Лучше уж с копьем на свирепня...
- Жениться тебе надо, - тихо произнесла Ксана.
- На ком? - равнодушно спросил Улисс. Он вдруг подумал: как,
наверное, хорошо было раньше, лет пятьдесят назад, когда всем казалось,
что жизнь понемногу налаживается, что Город - это надежно и надолго.
Люди охотились, чтобы иметь припасы на будущее, женились для создания
семей, рожали детей для продолжения рода, строили стену ради жизни
Города...
Теперь все то же самое делается с единственной целью - отодвинуть
немного неизбежный конец, который все равно скоро наступит. Будущего
теперь нет. Его, конечно, не было и пятьдесят лет назад, но тогда об этом
никто не знал. Было ли оно вообще когда-нибудь у людей, это будущее?
Наверное, было, только очень давно, когда от них еще что-то зависело. От
тех, что остались после войны, не зависит уже ничего.
Война не уничтожила сразу всех, как это, вероятно, намечалось по
плану, но люди все-таки добились своего - послевоенное столетие будет
последним для человека. Или, но крайней мере, для Города. Возможно,
население каких-нибудь других, далеких земель протянет дольше, но какое
это имеет значение для Города, отрезанного от них Мертвыми Полями и таким
же мертвым океаном?
- Да что же, на ком? - заговорила тетка. - Хроманя вон подрастает.
Девка работящая, и ты бы, глядишь, остепенился...
- Так она и без меня работящая, - пожал плечами Улисс, - я-то здесь
при чем?
- Ну, как это - при чем? - сказала тетка. - Может быть, дети у вас
будут...
Тяжелый удар вдруг потряс дощатую перегородку в углу, послышалось
громкое сопение, звякнула цепь, и над перегородкой показалась голая
безглазая голова Увальня. Он потянул воздух ноздрей, широко разинул рот и,
роняя слюну, издал пронзительный вопль.
- Сейчас, сейчас! - тетка кинулась к плите.
Улисс налил в плошку воды и, сунув ее в трехпалые лапы Увальня, вышел
за дверь...

Солнце ярко светило сквозь голые ветви деревьев, было морозно и тихо,
только вдалеке посвистывала какая-то птица. Снег в лесу свежий, рыхлый, не
то что плотный наст в полях вокруг Города, и если бы не Дедовы лыжи,
Улиссу пришлось бы барахтаться в нем по пояс.
Он уже немало прошел с тех пор, как рано утром, простившись у ворот с
Дедом, отправился в путь.
- Может, еще с мужиками потолкуем? - говорил Дед, помогая ему
укрепить на спине мешок. - Собрать хоть человек пять, ну хоть троих -
путь-то неблизкий... А?
Улисс промолчал. За последние десять дней он переговорил чуть ли не
со всем Городом, убеждал, объяснял, соблазнял, ругался, просил, но только
окончательно убедился - с ним никто не пойдет. Одни откровенно
сознавались, что боятся свирепня и Мертвых Полей, другие просто не верили
в новые земли. Были и такие, которых затея Улисса встревожила, они назвали
ее вредной дурью и пригрозили принять меры, если он не выкинет чтот бред
из головы.
- Эх, я бы сам пошел! - в отчаянии махнул рукой Дед. - Но куда! Под
ногами только путаться. Не гожусь уж ни на что, свирепню разве на корм?
Тьфу, не будь перед дорогой помянут!
- Пора, - сказал Улисс, подавая ему руку, - ты к моим заходи, не
бросай их.
- Не беспокойся, - закивал Дед, - без дров, без мяса не оставим. Сам
только возвращайся.
- Ладно, пошел я. - Улисс взял копье, оттолкнулся им, как шестом, и
выехал за ворота.
- Ты, это!.. - крикнул ему вслед Дед.
- Ну?
- Если людей встретишь, ты скажи им!
- Что сказать?
- Ну... Скажи им, что мы... Тут. Понял?
- Понял, скажу! - крикнул Улисс и побежал, скользя лыжами по
сверкающему снегу...

Места, по которым он теперь проходил, были ему хорошо знакомы. Улиссу
приходилось бывать здесь и во время охоты на быкарей, и в те редкие летние
дни, когда снег на лесных прогалинах почти совсем исчезал и из земли,
распространяя вокруг себя вкусный аромат, появлялись и на глазах росли
пузатые синие грибы.
Стаи клыканов, истребляемые охотниками ради шкур, становились все
малочисленнее и были уже почти неопасны. Пожалуй, эти места еще год назад
можно было назвать обжитыми - повсюду здесь попадались охотничьи кочевья,
а в Большой Яме - глубоком многоэтажном подвале, накрытом свинцовым
колпаком, - поселилась даже целая семья из пяти человек.
У них было общее прозвище - Канители, неизвестно за что данное, как и
многие другие прозвища в Городе. Яму они обживали быстро и с умом, нашли
трубу, проходящую через все этажи, чуть не в каждой комнате сложили из
кирпича добрую печь, и за одно прошлое лето битком набили папоротником,
грибами и дичью огромный ледник. Зиму пережили так, будто нет наверху
трескучих морозов и страшных зимних ураганов, а весной вдруг одна за
другой стали обрушиваться на Канителей беды. Неведомый зверь появился
возле Ямы, когда отец и мать были на охоте. Три дня грыз он свинцовый
колпак и рыл землю у входа в Яму. Старуха Канитель с двумя внучками
отсиживались в глубине подземелья, не надеясь на прочность двери. На
четвертый день вернулись добытчики и попали прямо в лапы зверю. С тех пор
и появилось у него имя - свирепень.
Лес вокруг Ямы скоро совсем обезлюдел, но старуха не хотела
перебираться в Город - припасов у нее было еще навалом.
Этой же весной старшая дочь Канителей, Осока, полезла зачем-то в
самые нижние, не расчищенные еще этажи подвала и не то заблудилась, не то
провалилась в какую-то шахту, в общем, больше ее не видели. Младшая же
умерла от какой-то болезни совсем недавно, но в Городе об этом ничего
точно не знали, ходили какие-то слухи, неизвестно кем и как доставленные.
Однако старуха Канитель по-прежнему жила в Яме - это Улисс знал точно и
именно к ней-то он и хотел добраться до наступления темноты.
Соваться без оглядки в те места, где чаще всего видели свирепня, было
бы неосторожно, поэтому Улисс решил остановиться у Оплавленного Пальца,
передохнуть, закусить и осмотреться с его вершины.
Солнце уже начало спускаться к закату, когда за деревьями показалась,
наконец, узкая прямая скала с округлой, как у гриба, шляпкой и горбатая
спина каменной россыпи у ее подножия, Улисс поднялся на белесый холм и,
отыскав среди огромных валунов удобное, укрытое от ветра местечко,
освободился, наконец от мешка и лыж. Он развязал мешок, вынул из него
кусок сушеного мяса и теткину лепешку - еще теплую, потому что хорошо была
укутана, смахнул снег с подходящего камня и, удобно на нем устроившись,
неторопливо принялся за еду. Палец поднимался над ним черной и гладкой,
без трещин, колонной с редкими каменными наплывами, тропа, ведущая к
вершине, была пробита с противоположной, более пологой стороны.
Запив мясо и лепешку очищенной водой из фляжки, Улисс прихватил на
всякий случай копье и двинулся в обход скалы. Лыжи и мешок он оставил под
валуном, тащить их с собой на вершину было неудобно, да и ни к чему.
Подъем занял немного времени - Палец был невысок сам по себе, но
стоял на холме, и от этого вершина его поднималась выше самых высоких
деревьев. Голый лес открывался отсюда как на ладони, чуть не весь.
Где-то на западе, у кромки леса, остался Город. Если бы дома
строились теперь такие же высоченные, как когда-то, он был бы, наверное,
виден отсюда. На север, казалось, до самого океана, тянулись все те же
заросшие деревьями холмы, а на юге и востоке, за невидимыми еще, укрытыми
белесой мглой Предельными Горами, раскинулись безбрежные Мертвые Поля.
Улиссу не удалось отыскать среди деревьев колпак Большой Ямы, она
была еще далеко и наверняка засыпана снегом, да ему и не было в ней особой
нужды, Дорогу он знал хорошо, и сейчас его больше интересовало то, что
происходит в лесу. Медленно переводя взгляд с холма на холм, от болотца к
болотцу, от прогалины к прогалине, он внимательно рассматривал каждое
пятнышко, каждую крапинку на снегу, старался не пропустить ни одной мелочи
- ведь эта мелочь могла оказаться свирепнем. По все было спокойно и пусто
в лесу. Там вообще не ощущалось никакого движения, только ветер разгуливал
по верхушкам деревьев.
А ведь раньше было не так, подумал Улисс. Он вспомнил стада быкарей,
бродивших здесь год назад, выводки клыканов, спешившие присоединиться к
стае, мелкую, скрытую лесную возню, которая все же была заметна опытному
глазу охотника.
Окинув еще раз взглядом бесконечную даль, которую ему предстояло
преодолеть, Улисс стал спускаться вниз. Надо было торопиться - солнце все
ниже клонилось к западу, в сторону оставшегося позади Города.
Пробираясь среди камней к своему валуну, Улисс решил, что теперь
самое главное - побыстрей выйти на дорогу к Большой Яме и по возможности
нигде не останавливаться, пока свирепень спит в какой-нибудь своей берлоге
или бродит где-то далеко от этих мест. Старуха Канитель не раз угощала их
с Ксаной папоротниковым супом в жаркой кухне Ямы, наверное, она будет рада
Улиссу или хотя бы вспомнит его и пустит переночевать, а уж завтра он
встанет пораньше и за день постарается уйти подальше отсюда.
Улисс обогнул валун и вдруг остановился как вкопанный. Снег на том
месте, где он отдыхал, был весь перерыт, там и сям из него торчали мелкие
щепы, бывшие когда-то Дедовыми лыжами. Вокруг валялись клочья мешка. Все
припасы и фляжка с водой исчезли.
Улисс испуганно огляделся, боясь увидеть притаившегося среди камней
свирепня или какого-нибудь другого зверя, поджидающего добычу, но никого
не увидел, Осторожно повернув назад, он сделал широкий полукруг и вышел к
валуну с другой стороны, но убедился лишь в том, что поблизости никого
нет. Мало того, он обнаружил вдруг, что ни один след, кроме его
собственной лыжни, не ведет от леса к подножию Оплавленного Пальца, и это
было уж и вовсе необъяснимо. В снежном месиве никак нельзя было понять,
что за зверь учинил здесь разгром, был он один или целой стаей, откуда они
взялись и куда подевались. И никаких следов! Улисс с отчаянием смотрел на
одинокую лыжню, тянувшуюся от леса.
Лыжня! Как легко и быстро можно было бы по ней бежать! Как весело и
ловко извивается она среди деревьев в лесу, как ровно ложится на поле! Эх!
Улисс только теперь осознал, чего он лишился.
Идти без лыж - значит барахтаться в глубоком снегу, выбиваясь из сил
и едва продвигаясь вперед, значит ночевать в лесу под носом у свирепня и
продрожать всю ночь от холода, не имея ни крошки еды для восстановления
сил. Хорошо хоть осталось копье! Улисс замахнулся им на невидимое
чудовище. Ну попадись мне только эта скотина!
В камнях гулял ветер, сдувая с них мелкую снежную пыль. Оставалось
одно - как можно скорее пуститься в путь и идти в сторону Большой Ямы пока
хватит сил. Может, и повезет, здесь ведь не так уж далеко.
С копьем на плече он двинулся вперед, инстинктивно стараясь держаться
лыжни. Гладкая и прямая, как стрела, она уходила к лесу, глубоко врезаясь
в мягкий снег.
Улисс вдруг остановился. В самом деле, почему она такая гладкая?
Такой не может быть лыжня, проложенная одним человеком по свежему снегу!
Она же так накатана, будто по ней ездили туда-сюда несколько раз!
А это значит... Улисс в растерянности опустился на снег. Это значит,
что здесь были люди! Люди обокрали его! Они пришли сюда вслед за ним,
сломали лыжи, забрали продукты и, тщательно уничтожив следы, укатили
обратно в лес. Но кто? Кто мог это сделать?
И зачем? За что? Никогда ни у кого в Городе не возникало между собой
такой вражды. Даже из-за женщин. Неужели это чужие? Но что им было нужно
от него? Если они видели в нем врага, почему бы просто не подстеречь его и
не убить? Значит, им нужно было только лишить его возможности идти дальше?
Почему?
Улисс не находил ответа ни на один из этих вопросов.
И самое главное, он не знал, что теперь делать. Прятаться от врагов?
Или искать их и драться? Или попробовать объясниться? Но на все это нужны
силы, нужна способность быстро передвигаться, а какое может быть движение
по шею в снегу?
И все же нужно идти к Яме, решил Улисс, другого выхода нет. Высоко
поднимая ноги, он двинулся наискосок по склону холма, постепенно удаляясь
от таящей теперь опасность, ведущей к врагам лыжни...
Улисс сидел, прижавшись спиной к дереву, и тяжело дышал. Было уже
совсем темно, ветер утих, и в лесу стояла мертвая тишина, по крайней мере
Улисс. ничего не слышал, кроме лихорадочного стука собственного сердца. Он
миновал уже первые развалины - остатки построек в окрестностях Большой
Ямы, но до нее самой все еще оставалось отчаянно далеко.
Когда-то здесь тоже был город, думал Улисс. Жители строили странные
большие дома со стеклянными окнами и двери делали во весь рост, а то и
больше, словно не боялись ни вредных дождей, ни ураганов, ни холодов.
Правда, говорят, тогда было теплее, солнце чаще появлялось на небе, и
совсем не было пыльных бурь. Кто знает? Может, и не было. Теперь разного
наговорят, только слушай, да не верится что-то во все эти россказни. Ведь
это когда было? До войны? А те, кто войну пережил, умерли почти все еще в
Убежище, наружу и носа не показывали. Это уж потом дети да внуки их
насочиняли, как до войны было хорошо, да тепло, да какая чистая вода. Да
если бы уж так им было хорошо, разве взорвали бы они все это собственными
руками?
Со стороны громоздящихся невдалеке развалин вдруг послышался шум,
будто со стены посыпались мелкие камешки. Улисс насторожился, вглядываясь
а темноту. Иззубренные обломки здания черной кучей проступали на фоне чуть
более светлого неба и мерцающего под ним снега. Шум повторился. Снег
заскрипел под чьими-то грузными шагами, и от развалин отделился темный
громоздкий силуэт.
Свирепень, отрешенно подумал Улисс. Ну вот и все.
Зверь приближался, двигаясь не прямо к нему, а немного в сторону,
видимо, он еще не заметил Улисса. Но у свирепня отличный нюх - Старый Дым,
за которым зверь шел три дня и три ночи, мог бы подтвердить это, если б на
четвертый день, у самой стены Города свирепень его не догнал.
Вот сейчас он учует поблизости человека, остановится, принюхается и
резко повернет сюда. Улисс замер, изо всех сил прижавшись спиной к дереву,
словно пытаясь врасти в него, и, скосив глаза - страшно было даже подумать
о том, чтобы повернуть голову, - не отрываясь следил за темной тушей,
приближавшейся большими прыжками. Уже совсем близко это огромное черное
пятно, и слышен его храп, и кажется, что земля и дерево за спиной
сотрясаются от его прыжков, и хочется вскочить и с криком броситься ему
навстречу и бить, бить, бить копьем в его тупую, равнодушную морду и в
ненасытную пасть!
Но Улисс не вскочил и не закричал. Впившись ногтями в шершавую кору
дерева, он продолжал неподвижно сидеть, лишь беззвучно шевеля губами...
И свирепень прошел мимо. Уже стих вдалеке его храп и неслышно было
шума прыжков, а Улисс все не мог оторваться от дерева, он забыл, куда и
зачем шел, и чувствовал лишь, как ползет по шее холодная капля пота.
Прошло немало времени, прежде чем он снова стал нормально соображать.
Осторожно поднявшись, Улисс огляделся по сторонам. Ни малейшего движения
небыло заметно вокруг, мертвая тишина снова усталовилась в лесу. Свирепень
ушел. В том, что это был он, Улисс не сомневался, ему уже приходилось
видеть со стены Города тяжелые прыжки зверя и слышать его храп, эхом
разносящийся над снежным полем. Как мог он не учуять человека, пробежав
мимо него в каких-нибудь десяти шагах? В это трудно было поверить.
Впрочем, опасность еще не миновала, зверь оставался где-то
поблизости. Тревога снова охватила Улисса, ведь свирепень ушел в сторону
Большой Ямы, как раз туда, куда и ему нужно было идти. Ходить по пятам за
свирепнем - не самое приятное занятие, но - Улисс уже не в первый раз
убедился в этом сегодня - другого выхода у него нет.
Не спеша, словно бы нехотя, он снова зашагал, или, вернее, пополз по
снегу, и скоро приблизился к пропаханной зверем борозде. Идти здесь было
немного легче, и Улисс двинулся вперед быстрее, но все еще неуверенно, Не
стоит торопиться, думал он, когда идешь вслед за свирепнем.
Но что это? Совсем рядом со следом Улисс заметил вдруг ровную прямую
полосу, убегающую в ту же сторону, куда шел свирепень. Лыжня! Опять лыжня!
И ведет, конечно, прямо в Большую Яму. Так вот почему зверь не заметил
его. Он бежал по свежему следу человека! Но кто был этот человек? Не тот
ли, что ограбил Улисса днем? Уж не поселились ли в Яме какиенибудь новые
жильцы? Что ж, похоже на то. Может быть, они даже не из Города. Может
быть, они оттуда, Из-за Мертвых Полей.
Улисс прибавил ходу. Нужно с ними встретиться. Кто бы они ни были -
ему нужно с ними поговорить...
След привел Улисса прямо ко входу в Яму, однако лыжня исчезла раньше
- свирепень затоптал ее. Самого его тоже не было, судя по следам, он
покрутился перед входом, погрыз колпак и ни с чем убрался в лес.
Маленькая круглая дверца оказалась не заперта, и Улисс протиснулся в
тесный тамбур. Дошел, подумал он. Все-таки дошел. Что бы тут ни творилось,
свирепень остался снаружи.
Он отыскал вторую дверцу, ведущую из этого тамбура в другой,
побольше, - с горящей свечой на подставке и с крюками для одежды. На
крюках висело несколько старых, облезлых курток и тулупов. Улисс стянул
свою куртку, хорошенько вытряхнул ее и тоже пристроил на крюк. Пришлось
оставить и копье, бродить с ним по тесным, извилистым коридорам Ямы
неудобно, и пользы-то от него мало, да и непривычно как-то входить в дом с
оружием, охотиться пришел, что ли?
Улисс пристроил копье в углу и, отвалив тяжелую металлическую дверь,
выбрался в коридор, кольцом охватывающий помещения верхнего этажа.
В коридоре было пусто, но со старухиной кухни (Улисс хорошо знал, где
она находится) доносилось позвякивание посуды и тихий стук ножа по доске,
Улисс направился туда. Дверь в кухню была приоткрыта, и он увидел саму
старуху Канитель, спокойно нарезающую какую-то зелень для супа. На плите
перед ней стоял большой ворчащий горшок, накрытый крышкой. Из-под крышки
вырывался белый пар, чудный мясной запах наполнял всю кухню. Улисс
сглотнул слюну. Он открыл скрипучую дверь, вошел и остановился у порога.
Старуха искоса взглянула на него, но продолжала работать ножом.
- Ну, чего пришел? - проворчала она. - Вниз иди, нечего тебе тут
делать!
- Бабушка Канитель, ты меня не узнаешь? - спросил Улисс.
Старуха вдруг замерла, выронила нож и медленно повернула к нему
голову.
- Улисс, сынок! - ахнула она, всплеснув руками. - Да это никак ты!
- Я, бабушка, - облегченно рассмеялся Улисс.
Увидев, как обрадовалась старая Канитель, он почти забыл все свои
тревоги, - конечно, я! А ты думала кто?
- Да как же ты выбрался ко мне? Вот радостьто! - продолжала старуха,
пропустив его вопрос мимо ушей. - А Ксаночка-то где же? - она вдруг
осеклась.. - Ах, да...
Улисс промолчал.
Канитель пригорюнилась, словно что-то вспомнила.
Выцветшие ее глаза смотрели куда-то вдаль.
- У тебя кто-нибудь живет? - спросил Улисс.
Старуха покачала головой.
- Нет. Кому тут жить? Одна я теперь осталась.
И пора бы помирать, да все смерть не берет. Молодых вон берет, а меня
- нет...
- Странно. А я видел, лыжня к двери подходит...
- А, это! - Старуха махнула рукой и отвернулась.
- Навещает кто-нибудь? - спросил Улисс, глядя, как Канитель бесцельно
перекладывает с места на место кучку сушеных грибов.
- Нет, - снова ответила она, - никого тут нет.
- А как же лыжня?
Старуха пожала плечами.
- Ну как... Сама это я... За дровами ходила. Печку-то надо топить,
нет? Ты лучше скажи, - она внимательно посмотрела на Улисса, - сам-то
просто так пришел, проведать? Или по делу?
- По какому делу? - не понял Улисс.
- Ну откуда ж мне знать, какие у вас, у молодых, дела? Тебе небось
видней.
- Да я и по делу тоже, - сказал Улисс, - тут вот какая история,
бабушка...
И он принялся рассказывать ей о том, куда идет и что случилось с ним
сегодня. Старуха только качала головой, слушая его. Затем, ни слова не
говоря, подошла к плите, налила большую миску супа с мясом, поставила ее
на стол и вручила Улиссу деревянную ложку.
Жадно прихлебывая и обжигаясь вкусным горячим варевом, он продолжал
рассказывать.
Проход через Мертвые Поля не произвел на Канитель особого
впечатления. Гораздо больше заинтересовал ее тот факт, что Улисс
собирается завтра утром покинуть Яму и идти дальше.
- Ну, правильно, - сказала она, как показалось Улиссу, обрадованно, -
раз уж пошел, чего здесь сидеть? С утра-то, за день целый, можно далеко-о
уйти!
А лыжи я тебе найду, не беспокойся. У меня хорошие есть, от сына еще
остались...
На ночлег Канитель устроила Улисса в одной из комнат второго
подземного этажа.
- Ну вот, - говорила она, растапливая маленькую железную печку, - тут
тебе и лежанка, и одежда койкакая, холодно будет - подкинь полешко-другое,
а я пока соберу в дорогу что-нибудь поесть...
Она направилась шаркающей походкой к двери, но, выходя, обернулась,
словно хотела и не решалась что-то сказать.
- Утром я тебя разбужу, - заговорила наконец старуха, - а ты вот
что... Тут на двери защелочка есть, так ты ее накинь... Я когда приду,
постучусь вот так - ты и откроешь...
- Да зачем все это? - удивился Улисс.
- Ну как зачем? - пожала она плечами. - От сквозняка, понятное дело.
Тут иной раз, бывает, так дунет, что еле на ногах устоишь.
Улисс что-то не помнил таких случаев из своих прошлых посещений
Большой Ямы, но спорить не стал.
Теперь, после сытной еды, ему больше всего на свете хотелось спать.
Поэтому, закрыв дверь за старухой, он повернул защелку и, повалившись на
лежанку, сразу уснул.
Его разбудил шум в коридоре. Что-то тяжелое прокатилось по полу и,
ударившись о стену, со звоном раскололось. Послышались быстро удаляющиеся
шаги, и все стихло, но из-под двери потянуло вдруг едким противным
запахом. Улисс поднялся с лежанки, зажег в печи от еще тлеющих углей
короткую свечку и, приоткрыв дверь, выглянул в коридор. На полу возле
двери он увидел лужу темной маслянистой жидкости и осколки стеклянного
сосуда. Улиссу редко доводилось видеть настоящее стекло, поэтому он
опустился на корточки и с интересом стал рассматривать эти удивительные
осколки, прозрачные, как льдинки, и острые, как нож.
Но испарения темной жидкости нестерпимо били в нос и заставляли
слезиться глаза. Улисс закашлялся и отошел от лужи. Кто-то здесь все-таки
есть, подумал он.
Неожиданно в глубине коридора, со стороны лестницы, ведущей в нижние
этажи, раздался раскатистый с хрипотцой хохот, послышались неуверенные
шаги по металлическим ступеням, затем тяжелый удар, грохот падения и новый
взрыв хохота - уже откуда-то издалека.
Подняв свечу повыше, Улисс направился к лестнице. На площадке уже
никого не было, но снизу доносились отдаленные звуки и голоса. Улисс стал
осторожно спускаться по ржавым ступеням и вдруг увидел на одной из них
глубокую свежую вмятину. `Ого!` - подумал он, наклонившись над ней.
Головой такую выемку не сделаешь, нужно жахнуть изо всей силы дубиной,
окованной железом, или, на худой конец, камнем.
Улисс пожалел, что не прихватил чего-нибудь в этом же роде, но
продолжал спускаться. Он твердо решил выяснить, что за люди обитают в
Большой Яме. Старуха Канитель сказала ему неправду, но, как казалось
Улиссу, не для того, чтобы его обмануть, а для того, чтобы уберечь от
чего-то. От чего? Похоже, сейчас это станет ясно.
В коридоре третьего подземного этажа тоже было пусто и тихо, только
капала где-то вода. Порыжевшие железные двери с болтами, рукоятками,
иногда с наружными запорами, тянулись по обеим сторонам коридора.
Интересно, почему во время войны здесь так никто и не поселился,
подумал Улисс. Целый город погиб в двух шагах от Большой Ямы, и никому из
жителей не пришло в голову спастись. Может быть, они успели? Или ничего не
знали о Яме? А может быть, их просто не пустили сюда? Дед как-то
рассказывал, что Яма была закрыта, когда охотники наткнулись на нее
неподалеку от развалин города. Не один месяц пришлось повозиться, прежде
чем удалось в нее проникнуть. Но никаких припасов в Яме не оказалось,
наверное, перед войной их не успели завезти...
- Ох! - явственно послышалось вдруг из-за ближайшей двери.
Улисс вздрогнул.
- О-о-ах! - повторил кто-то таким голосом, будто обливался ледяной
водой, задыхаясь от восторга.
- Кто там? - громко спросил Улисс, пытаясь открыть дверь. Но она была
заперта. Голос смолк, слышалось лишь чье-то напряженное сопение. Улисс
ударил в дверь кулаком.
- Откройте, эй!
Никто не ответил ему. Вместо этого из-за соседней двери раздался
вдруг протяжный стон. Улисс метнулся туда, но и эта дверь была заперта
изнутри. Стон повторился. С другого конца коридора донесся чей-то
надрывный кашель.
- Кто там есть? Отзовитесь! - кричал Улисс, колотя во все двери. Одна
из них поддалась, и он неожиданно оказался в тесной пустой комнате с
низким потолком и бетонными стенами. Грязный худой человек сидел на полу
комнаты, сжимая в руке маленький флакончик из тонкого стекла. Увидев
Улисса, он поспешно сунул флакончик в рот и с хрустом принялся его жевать.
На лице его появилась блаженная улыбка.
- Ты кто? - спросил Улисс, отступая.
- Тес! - человек приложил палец к сочащимся кровью губам. - Разве ты
не знаешь? Осока снова выбралась из шахты. Она бродит по этажам и собирает
всех, чтобы увести с собой. Слышишь? Она идет сюда!
Улисс вдруг в самом деле услышал приближающиеся шаги.
- Осока идет сюда, - повторил человек и, не отрывая взгляда от двери,
ползком попятился к противоположной стене.
Улисс обернулся. Он был настолько ошеломлен происходящим, что,
наверное, не удивился бы, если бы в самом деле увидел погибшую весной
старшую дочь Канителей.
Но в дверях появилась не она. Поигрывая огромной, окованной железом
палицей, в комнату вошел Шибень, старый приятель Улисса, один из городских
сторожей.
Улисс расхохотался:
- Шибень! Ты как здесь? Решил все-таки со мной идти? Вот молодец! Тут
у них, знаешь, что-то странное творится, я чуть не тронулся - ничего
понять не могу!
Шибень остановился у двери и, прищурившись, с ног до головы окинул
Улисса насмешливым взглядом.
- Ты зря становишься на задние лапы, свирепень, - произнес он
каким-то чужим, сдавленным голосом, - от этого ты стал меньше, и я все
равно убью тебя.
Он поднял дубину и начал осторожно подступать к Улиссу. В глазах его
застыла спокойная уверенность, как у опытного лесоруба, примеривающегося
свалить подходящее дерево.
- Что с тобой, Шибень? - испугался Улпсс. - Ты не узнаешь меня?
- Просто удивительно, - сказал Шибень, медленно приближаясь, - как ты
похож на одного парня.
Ты всегда становишься похожим на тех, кого сожрал, свирепень?
Улиссу стало страшно. Он боялся не дубины Шпбня, а его глаз,

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован