19 декабря 2001
96

ПОСЛЕДНЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Хаймито фон Додерер.
Последнее приключение


-----------------------------------------------------------------------
Пер. с нем. - А.Карельский.
В кн.: `Хаймито фон Додерер`. М., `Прогресс`, 1981.
ОСR & sреllсhесk by НаrryFаn, 4 Sерtеmbеr 2001
-----------------------------------------------------------------------

(В духе рыцарского романа)




1

Заря, занимавшаяся над лесистой седловиной, расцветила безоблачное небо
переменчивыми красками, гладкими и чистыми, как лак. Еще несколько минут -
и туповерхая одинокая скала, наподобие кегли торчащая над лесом в стороне
восхода, окутается бледно-розовой дымкой цвета нежной плоти.
Но пока еще восток мерцает зеленоватым светом, а здесь, на опушке, под
купами исполинских деревьев, сгустилась плотная тьма. Из нее вырвался
язычок пламени, затрещал, разросся, и стало видно человека, хлопотавшего у
пробужденного к жизни костра. Лошади попятились от огня. А когда над
костром был подвешен котел и вокруг него заплясало пламя, темная
колеблющаяся тень человека двинулась в направлении опушки, к лошадям.
Теперь под деревьями зашевелились и остальные - выбирались из-под попон
и шкур, которыми укрывались на ночь, и, полуодетые, вскакивали на ноги.
Сначала Говен - есuyеr, или оруженосец, рыцаря Родриго де Фаньеса. Потом
проснулся второй стремянный, но только после того, как его растормошил
собрат. Господина решили не будить до завтрака.
На завтрак варился мясной суп, он уже булькал, клокотал и распространял
густой аромат. Тем временем слуги, покормив и напоив восемь сгрудившихся
на опушке лошадей, готовили их к дальнейшему походу - сначала трех
вьючных, насколько это было возможно, ибо сеньор Рун де Фаньес все еще
мирно спал на своих подстилках, а котелок и миски требовались для
завтрака. Потом оба стремянных начали седлать и других лошадей, не
затягивая пока подпруг. Но dеstriеr, или боевой конь, сеньора де Фаньеса
остался как и был, при попоне и недоуздке; этого тяжелого коня сеньор Руй,
по тогдашнему обыкновению, большей частью водил с собой неоседланным, а
скакал на другом, приземистом и легком жеребце гнедой масти. Седлая своего
коня - его звали Божо, - Говен балагурил с ним и что-то нашептывал ему на
ухо. Пажу было шестнадцать лет. Лошади у обоих стремянных были могучие,
выносливые и хладнокровные, под стать вьючным, из которых каждая несла
поклажу от силы в половину рыцарского веса, так что при длительных
переходах их использовали и в качестве верховых - на смену остальным,
когда те слишком уставали. К седлам стремянных и пажа были приторочены
короткие луки в кожаных чехлах и рядом - набитые стрелами колчаны.
Пока Говен и оба стремянных умывались в ближайшем ручье и, взбодренные
и повеселевшие, наполняли водой ведра, зашевелился наконец и сеньор Руй,
выбираясь из-под шкур. Он привстал, посмотрел вдаль на чернильно-лиловый
лес и розовый утес, вложил два пальца в рот и свистнул. Стремглав
примчались Говен с обоими стремянными. Меж стволами вспыхнули красноватые
нити и протянулись далеко в глубь леса. Над окоемом, чистый и четкий,
поднялся солнечный диск.
Полчаса спустя, после того как был съеден завтрак и каждый отхлебнул
изрядный глоток вина из бурдюка, они уже въезжали в ровный лес, вскоре
плотной стеной обступивший их; так сеньор Руй и его свита, очутившись на
этом лесистом плато, оставили за собой луга и пастбища предгорья. Здесь
между стволами было даже некое подобие дороги, весьма широкой, но, видать,
давно не езженной и не хоженной, мягкой от мхов и там и сям уже поросшей
кустами. Первым бодро выступал гнедой конь сеньора - на всаднике его была
лишь легкая облегающая кольчуга, и никакого шлема на голове, покрытой
шапкой густых черных волос. Алое древко копья, примкнутое справа к
стремени, колебалось, как маятник, с каждым шагом коня, но шире,
размашистей. Слева от сеньора ехал Говен, а в некотором отдалении за ними
следовали оба стремянных; но подручных лошадей они не вели - те не спеша
тянулись позади на длинных поводьях.
- Так вот она, та дорога! - воскликнул Говен. - Вы про нее уже знали,
от шпильмана.
- Не могу сказать, чтобы я что-то знал, - медленно проговорил сеньор. -
Могу только сказать, что о ней рассказывал шпильман. Но из таких рассказов
обычно немного узнаешь.
- Однако на этот раз...
- Посмотрим, - ответил испанец. - Если он и во всем остальном говорил
правду, как с этой дорогой, нас ждут веселые дела.
Глаза пажа загорелись темным блеском, как это обычно бывает у людей с
сильным воображением, когда какая-либо картина предстает их внутреннему
взору во всей своей волнующей живости.
- Мы проедем, - воскликнул он, выпрямляясь в седле, - сквозь этот лес,
как бы он ни был велик, и победим змея, как бы он ни был могуч - пусть
даже в нем будет не шестьдесят, а целых сто лошадиных корпусов в длину, -
и мы выполним условия этой герцогини и прибудем в Монтефаль, затрубят
трубы, и вы возьмете Лидуану в супруги. Вы будете любить ее?
- Откуда мне знать? - сказал Родриго с улыбкой, пряча за ней неуютное
ощущение своего полного одиночества в обществе этого восторженного,
размечтавшегося ребенка; и еще, может быть, ощущение того, что затеянное
им предприятие - чистое сумасбродство, ибо не с таким уж недоверием
относился он к рассказам шпильмана.
Лес напоминал неимоверно длинную колоннаду. Несмотря на поглощенный ими
обильный завтрак, сеньор Руй в это раннее утро воспринимал все весьма
трезво, даже еще отчетливей и яснее; каждый стук копыт, поскрипыванье
кожаной сбруи, ржание вьючных лошадей за спиной - все звучало отдельно и
четко в окружавшей их тишине. Ни малейшего дуновения ветерка не касалось
их щек. Недвижны были сучья деревьев, недвижны длинные бороды мха на
светлых стволах, ряд за рядом проплывавших по сторонам и исчезавших
позади, где время от времени протяженный солнечный луч пронизывал их
вплоть до самых дремучих лесных глубин и объединял друг с другом, как
объединяет струны арфы проигрываемая на них гамма.
После векового бродяжничества, полагавшегося, как видно, все еще
обязательным для обреченного закату сословия, всадники эти, возможно,
влеклись навстречу последнему приключению, и не в том только смысле, что в
конце пути их могла ждать смерть или даже просто отрезвляющее сознание
лживости всех расхожих легенд; нет, подлинное, грандиозное приключение
могло бы еще задним числом придать смысл всему этому скитальчеству, а то и
всему их существованию вообще. Человеку минуло сорок лет, а это, можно
сказать, таинственный возраст, особенно если человек так еще и не сумел
нигде осесть, обрести спокойный приют. Сорок лет минуло человеку, который
редко в каком месте задерживался надолго и потому едва ли нажил себе
друзей. Мерно вышагивает, покачивая головой, конь, каждому его шагу
указывает направление алое древко. Человек сам с собой наедине.
Человек сам с собой наедине, и он несет в себе необъятный мир: в нем
города с башенками и островерхими кровлями домов, лесные долины, крепости,
вырисовывающиеся вдали в закатных лучах, как тонко выточенные камни,
взнесенные над пыльными лентами дорог. Там и сям, если путь приводит к
прибрежью, в этот мир, как бы пресекая и оканчивая его, входит голубое
море, где человеческому взору не остается ничего другого, как тонуть в его
бездонной дали; и лишь много позже он начинает различать в ней смутную
точку - корабль. В Палестине земля была желтой, как и стены тамошних
городов, а такого пронзительного военного клича, какой издавали в
сражениях пестро разодетые смуглолицые враги, не доводилось слышать
никогда прежде. Впрочем, королевский двор точно так же, как море,
оканчивал мир и пресекал его: ибо в безмолвных залах женщины шествовали
там как под стеклом и потом его разбивали. И даже здесь, еще и сегодня,
ядовитым дурманом пьянила память - о пряди волос на виске под кружевным
или раззолоченным чепцом, о подхваченном шлейфе платья. Но в самой
потаенной глубине этих кладовых прошлого иной раз мерцала слабая точка -
то ли дом, то ли забытая комната или местность, в которой ты, наверное,
был однажды и по направлению к которой ты в то же время и двигался
постоянно; и вот там были заросшие сочными травами глубокие долины,
прорезанные тихими ручьями, в зеркале которых темнела, отражаясь,
прибрежная зелень...
- А что за человек был этот шпильман, как он выглядел? - снова
послышался голос Говена. - Я давно хотел вас спросить.
- Шпильман... - раздумчиво, по своему обыкновению, повторил сеньор и
замолчал.
- Да, тот, что рассказывал вам о Монтефале и что сочинил песню, которой
вы меня научили.
- Это был примечательный человек, примечательный не только своим
искусством. Глаза у него были чуть раскосые, что у твоего сарацина, и с
луком управлялся превосходно. - Сеньор Руй движением подбородка указал на
оружие, притороченное к седлу Говена. - Он был, я полагаю, твоего
сословия. Наверное, его отец находился в услужении у какого-нибудь рыцаря.
А вот имя его я, как ты знаешь, забыл. Странно.
- Так, значит, замок Монтефаль на самом деле существует? И герцогиня
Лидуана, и `огражденная страна`, как вы говорите, тоже?
- Да ведь она зовется огражденной лишь с недавнего времени, с тех пор,
как, по слухам, в лесах объявился дракон. Конечно же, все существует на
самом деле - и герцогство, и замок, и Лидуана. При дворе мне пришлось
однажды лично разговаривать с послом герцогини. Для меня это, стало быть,
вне сомнения. Да и все об этом знают.
- Жива ли она еще? - задумчиво проговорил Говен; судя по всему, он не
прочь был удостовериться поточнее не только насчет дракона, но и насчет
Монтефаля и его госпожи.
- Жива. Отчего бы ей не быть живой? - равнодушно ответил сеньор.
- Но откуда вы знаете? Не из огражденной же страны дошли до вас эти
вести?
- Ты неверно меня понял, мой мальчик, - сказал сеньор. - Страна
ограждена лишь с одной стороны, как раз с той, откуда мы к ней
приближаемся. Ограждена лесом и, как утверждают, прежде всего драконом. А
в целом-то она, наверное, открыта миру.
- Да, но тогда, сеньор Руй... тогда ведь каждый может вас опередить?! -
Говен всем корпусом повернулся в седле и впился взглядом в своего
господина.
- Нет, говорят... говорят, что Лидуана согласна отдать свою руку лишь
герою. Знаешь ли ты, собственно говоря, что такое герой, Говен?
- Да, конечно... Почему вы спрашиваете, сеньор?
- Хотел бы сам это узнать... Она, видишь ли, много лет тому назад
потеряла второго мужа. Но еще молода. Она поклялась себе - или дала обет -
взять в мужья лишь того, кто пробьется сквозь этот лес с его драконом.
- А тот посол... тогда, при королевском дворе... он ничего не
рассказывал о драконе?
- Нет. Да и как он мог? Я разговаривал с ним, когда еще был жив второй
супруг Лидуаны, а дракон странным образом объявился только после того, как
она стала вдовой.
- Ах вот как... Стало быть, все было не так давно?
- Да нет, давно. Ты можешь судить по этой дороге, которую так верно
описал мне шпильман. Когда-то это была людная дорога в Монтефаль. А
сейчас, с тех пор как чудовище всех распугало, она поросла мхом и
кустарниками, и их уже разрослось, как ты тоже видишь, немало.
- Значит, рассказ шпильмана о драконе... - Говен запнулся, и глаза его
снова потемнели. - Когда вы были при дворе и разговаривали с послом
герцогини?
- Тому уже восемь лет, как я в последний раз был при дворе.
- Восемь лет! - воскликнул Говен. - А мне шестнадцать. Выходит, это
половина моей жизни. Я тогда был еще ребенком.
- Да ты и сейчас еще ребенок, Говен, - сказал сеньор Руй, - хотя в то
же время и подрастающий рыцарь. Если мы доберемся целыми и невредимыми,
тебя посвятят в рыцари при дворе герцогини. А мне-то сорок, и, стало быть,
я много дольше тебя, дольше чем вдвое, живу на этой земле. Ты еще лежал в
пеленках, а я уже давно был рыцарем.
Говен в полной растерянности смотрел на своего господина. Лишь через
некоторое время он, так сказать, снова обрел дар речи.
- Вдвое дольше, чем я... даже еще дольше, - проговорил он, и потом
вдруг: - Но вы ведь женитесь на герцогине, сеньор Руй?
- А это, похоже, в первую очередь придется решать с драконом, - ответил
сеньор с коротким смешком.


Мерным шагом шли кони, иной раз ненадолго припускали мелкой рысцой, а
потом острие алого копья впереди покачивалось, как и прежде, в медленном
ритме. Дорога не менялась, медленно проплывал мимо лес, на третий и на
четвертый день равно как и в первый.
Немало было кругом лесных ключей, под этими безмолвными сводами уже
издали слышалось их журчание. Дорога отлого ползла вверх, так же отлого
спускалась вниз, снова бежала ровной лентой. Она почти не изгибалась и
видна была далеко впереди: лента из мха и низкорослой травы, а над нею
лента голубого неба меж древесных вершин. Там и сям приоткрывались светлые
прогалины, стволы расступались, и коням тогда было привольно пастись.
Еще накануне вечером, когда раскидывали лагерь для ночевки на опушке,
Говен приметил странных птиц, которые теперь стали попадаться все чаще:
крупные, жирные, наподобие зобастых голубей, только много крупнее, с
длинными колышущимися перьями, свисавшими с хвоста. Обычно они сидели по
нескольку штук рядом на нижних ветвях, не выказывали ни малейшего испуга и
не поднимались даже при приближении всадников. И никогда они не издавали
никакого звука - ни свиста, ни воркованья, - сидели, будто немые. В
очередной раз, когда всадники проезжали под одной из таких бело-золотых
стай, сидевшей на ветвях, сеньор Руй велел пустить в ход лук, выразив
надежду, что из этих жирных каплунов получится отменное жаркое. Говен, не
спешиваясь, вынул из колчана стрелу - не остроконечную, а с тупой
головкой, какими стреляют при охоте на птиц, - проворно натянул короткую
тетиву, уперев нижний конец лука в сапог, нацелился, выстрелил и попал:
одна из птиц упала, причем не трепыхаясь, а испустив дух от одного только
удара стрелы. Сеньора Родриго удивило, что в столь крупной твари так мало
живучести, но еще больше он был удивлен тем, что другие птицы продолжали
спокойно сидеть на ветвях, хотя Говен пустил еще несколько стрел, из
которых две попали в цель. Один из стремянных спешился, поднял птиц и
собрал стрелы. Даже уже на ощупь трофеи Говена были многообещающими -
тушки плотные, мясистые. Вечером их поджарили на костре. И с тех пор
лакомились ими ежедневно.
Часто сеньор Руй с пажом сворачивали с дороги в глубь леса, тогда как
стремянные за неспешной болтовней продолжали ехать дальше; поначалу во
время таких объездов, делая всякий раз длинный крюк и вновь выезжая на
прежний путь, они решили, что лес повсюду одинаков - пустой и просторный,
почти без сухостоя. Но в последние дни стволы будто начали сдвигаться
плотнее, густая молодая поросль все чаще преграждала дорогу коням. И почва
становилась все более неровной. Вскоре пришлось на значительных отрезках
пути подниматься в гору.


Десятый день ехали они сквозь лес, вплотную подступавший к ним. Они уже
соскучились по горизонту, по далям. Будто глубоко под водой пролегал их
путь, и вода эта была бесконечна, как море, но и недвижна, как горная
гряда. Над верхушками деревьев, горячее и голубое, сияет небо, не
шелохнется ни единая ветка, солнце разит лучами сквозь сучья то наискось,
то отвесно, рисует узоры из теней на лесном мху, вечером пылает на
стволах, взбираясь по ним все выше.
Стали попадаться благородные олени - редко, но уж зато целыми семьями.
Говену и одному из стремянных удалось пристрелить по самцу.
Ночами стояли на страже по жребию - и слуги, и господа. Тот, кому
выпадал черед сторожить, сидел вооруженный у пылающего костра, с луком
наготове; остальные, утомленные дневным переходом, по большей части спали
глубоким сном. Ночи здесь были беззвучно-тихими. Тут уж малейший шорох
заставлял насторожиться караульного, часа два напряженно смотревшего во
тьму: вспорхнет ли изредка птица, упадет ли ветка - пальцы сразу сжимают
рукоять меча.
Днем же они ехали хоть и неспешно, но почти без передышек.
А сеньор Руй вместе с Говеном все чаще съезжали с дороги, углубляясь в
лес. Однажды господин сказал: `Похоже, я стал не странствующим, а
блуждающим рыцарем. Во всяком случае, мне кажется, что мы уже и не
выберемся из этого леса и что я еду по нему добрых полгода`. - `Здесь
красиво`, - ответил паж. Они как раз остановились перед густо-зелеными
зарослями молоденьких деревьев и кустарника, выискивая проход. Когда они
объехали эту преграду, их взору открылась давно уже ими не чаянная даль:
зеркальная гладь узкого, вытянутого в длину озера, которое брало здесь
начало и постепенно расширялось, рассекая таким образом спокойную громаду
леса. Деревья на другом конце его казались совсем маленькими. Серо-зеленой
каймой опоясывал чистую воду камыш.
- Смотри! - вырвалось у Родриго, и он указал вдаль, поверх
противоположного берега озера.
Там лес подымался по склону, становившемуся чем выше, тем отвесней;
судя по всему, за ним начиналась целая гряда новых возвышений, Деревья там
будто взбирались вверх по гребню, уступ за уступом, - темный хвойный лес.
Там и сям из него выдавались вверх лысые утесы.
- Наконец-то мы сможем оглядеться кругом, наконец-то поднимемся из этих
глубин! - воскликнул Говен. Гнетущая тяжесть последних дней, все, что до
сих пор утаивалось и подавлялось, теперь выплеснулось у него наружу, как и
у его господина. Они повернули лошадей и поспешили назад, на дорогу, чтобы
ускорить марш по направлению к холмам. Слуги тоже обрадовались принесенной
вести. Лошадей сразу пустили рысцой.
Вечером они уже расположились на ночлег у подножия первых холмов, на
опушке хвойного леса. Сеньор Руй потирал руки у костра. Он словно
переменился, был возбужден.
- Об озере, - вдруг обратился он к Говену, - шпильман мне тоже говорил.
Потому-то я в последние дни все норовил ехать сквозь чащу, забирал в
сторону - боялся пропустить озеро. Ведь дорога-то вела в другом
направлении. Я это знал. Знал также и про холмы, и про зубчатые утесы,
которые мы видели.
Говен молчал. А господин становился все говорливей.
- Выходит, он не врал, этот странный человек, - сказал Родриго. И вдруг
начал рассказывать о шпильмане разные подробности, будто только сейчас о
них вспомнил. Рассказал, к примеру, что у того был колчан, украшенный
всевозможными рисунками, каждый из которых изображал какое-нибудь
пережитое приключение. А внутренняя сторона лука была покрыта
таинственными знаками, причем в каждом знаке заключалось столько смысла,
что его хватило бы на иную книгу, а все вместе составляло целую науку.
На этом сеньор Руй умолк и отступил чуть в сторону от костра, в
глубокую, мягкую тень между стволами.
- Спойте нам что-нибудь, сеньор Говен, - попросил один из стремянных.
- Да! - послышался голос Руя из глубины поляны. - Спой, Говен! Спой
песню шпильмана! - Глаза его вдруг расширились и засверкали темным блеском
в отсветах костра.
Паж вынул лютню из сумки, настроил ее и запел:

Как даль благотворна
Сердцам опаленным!
Поляны в лесу - изумрудный ковер.

Всех молний чудесней
Клинок мой! И песню, о радость,
Пропой мне! О тайна лесная,
Уста мне целуй, завораживай взор!

Вешние ветры, осени листья,
Версты и годы, рыцаря рок!
Глянь - в отдаленье замки, селенья
Спят в стороне от дорог.

Сраженья, скитанья
И утренней ранью призывные звуки
Звонкого рога.
Как дышится в мире легко и широко!
И вновь в отдаленье рощи, селенья
Спят в стороне от дорог.

Последнюю строфу подхватил и сеньор Руй.
Не успела смолкнуть песня, как в ответ ей откуда-то из лесных далей
отозвался странный звук. То был глухой и низкий гул, будто дрогнула и
заходила земля.
Говен вскочил.
Оба стремянных застыли в оцепенении. На их побледневших лицах плясали
блики костра.
Наконец один собрался с духом и сказал:
- Это было почти как рог сеньора Роланда в Ронсевале!
Все промолчали.
- О шпильман! - в волнении прошептал сеньор Руй.
В эту ночь никто спокойно не спал, а тот, кто сидел на страже, в любой
момент мог рассчитывать на короткую беседу шепотом.
Встали и отправились в путь рано. Дорога, становившаяся все податливей
из-за покрывавшей ее бурой хвои, вела по склонам холмов и медленно
поднималась вверх. Сеньор и паж, в нетерпеливом желании поскорее
осмотреться окрест обогнали стремянных и, убедившись, что дорога
по-прежнему никуда не сворачивает, забрали влево, в пока еще равномерно
поднимавшийся вдоль склона лес. Тут лес снова шел смешанный, и потому
дорога была более плотной и удобной, но частые заросли затрудняли езду.
Dеstriеr сеньора Родриго - а теперь он ехал на нем, и в полном снаряжении,
- выступал ровно и споро, даже когда подъем стал круче; и так же уверенно
держался Божо. Однако через некоторое время оба всадника вынуждены были
спешиться и повести лошадей в поводу: склон стал совсем крутым. Меж
деревьями начали попадаться поросшие мхом скалы, груды щебня и одиночные
валуны.
Тут перед ними возникла плоская расщелина, поднимавшаяся вдоль нависшей
извилистой гряды невысоких скал, по краю которой корни растущих на ее
гребне деревьев местами повисали в пустоте, искривленные, будто сползающие
змеи. Травы и лишайники, цветы и папоротники росли повсюду на уступах,
пробивались из трещин в скалах. Сеньор Руй и Говен медленно продвигались
вперед по этой вымытой горными потоками расщелине между скалами по одну
сторону и отвесной стеной черной земли - по другую. Каждый вел свою лошадь
за уздечку. Настой духоты и зноя заполнял этот узкий ров, при каждом шаге
облако пыли отделялось от осыпей известняка у подножия скалы, и шарканье
ноги или копыта звучало странно глухо в плотной и густой тишине. Вдруг
расщелина кончилась. Впереди показалась плоская вершина, на которой не
росло никаких деревьев, только альпийские травы. Сеньор Руй и Говен снова
сели в седло и быстро проехали по последнему, отлого поднимающемуся скату
до почти ровного плато.
Вид отсюда открывался поистине великолепный. Насколько хватал глаз,
вокруг под темными волнами хвойного леса, мшистой пеленой затянувшего
дальние вершины, или под более светлым серо-зеленым покровом лиственных
пород перекатывались холмы. А в той стороне, откуда они ехали и где море
древесных крон ровным потоком сбегало к самому небосклону, все как будто
покоилось в сиянии нежных, высветленных тонов. На противоположном же
конце, у начала горной гряды, там и сям поднимался над деревьями одинокий
конус нагой скалы, торчал, будто зуб, утес, а по следующему холму тянулся
длинный зубчатый гребень. Ели карабкались по лесистым хребтам, забегая
одна перед другой, а над теменью их ветвей наслаивалась даль бледного
неба, принадлежавшего уже самым дальним горам.
Оба всадника пребывали на вершине в полном безмолвии.
Справа внизу они могли различить сквозь стволы взбегающую вверх полоску
дороги - много ближе к ним, чем они предполагали; и теперь они увидели,
что вершины, на которой они находились, можно было достичь гораздо более
удобным путем: чтобы отсюда снова попасть на дорогу, за это время тоже
успевавшую набрать высоту, нужно было лишь пересечь неглубокую ложбину,
где деревья стояли уже реже, и снова подняться вверх.
Только начали они обмениваться этими наблюдениями, переводя взор то в
одну, то в другую сторону, как сеньор Руй, издав короткое восклицание,
поднял руку, указывая на скалистый гребень, тянувшийся по хребту
ближайшего холма. Стоило вглядеться попристальней, и можно было видеть,
что зубцы кое-где шевелятся.
И тут, под бездонной синевой неба, в этой прозрачной и плотной тишине,
на мгновение у них остановилось и сердце, и дыхание.
Меж тем часть хребта, на который они смотрели, переместилась еще
заметней, и теперь уже ясно можно было отличить, что там было скалой, а
что - живым существом.
И еще отчетливей стало видно вот что: некая округлость поднялась над
камнем, чуждая его угловатым формам, и сразу же превратилась в дугу, под
которой просматривалась даль, а потом над горой поднялась, длиной добрых
футов в пятьдесят, змеиная шея зверя, медленно покачалась на фоне голубого
неба, будто ощупывая небосвод, а потом вдруг снова втянулась назад. Затем
там, на гребне скалы или прямо за ним, зашевелилось что-то вытянутое
продолговатое, лавиной покатились в лес камни, с гулким грохотом ударяя о
нагроможденный внизу щебень и время от времени глухо стукаясь о стволы;
легко можно было различить звуки от этих ударов. Между тем - как бывает,
когда ползет змея в траве, - справа от горного гребня вздрогнули,
шевельнулись и потом резко закачались верхушки деревьев, и в тот миг,
когда уже явственно послышался треск ломаемых стволов, сеньор Руй и Говен
впервые увидели длинную спину змея, с ее гигантским зубчатым гребнем,
который, подобно высокой церковной кровле, плыл меж древесных крон. Лошади
давно уже выражали крайнее смятение.
- На дорогу! - крикнул сеньор Руй и дал шпоры коню.
Они поскакали галопом по травяному ковру и потом вниз через лес. Когда
храпящие и взбрыкивающие кони вынесли их на дорогу, они увидели далеко
внизу приближающихся слуг с вьючными лошадьми. Но уже не было времени их
дожидаться. Слева, с вершины горы, стремительно нарастал шум леса, будто
его хлестала буря, и уже то отчетливо, то глухо слышно было, как трещат,
ломаются и падают деревья.
Божо и dеstriеr чуть ли не вставали на дыбы.
Сеньор Руй быстро соскочил с седла.
- Оставайся здесь и держи лошадей! - прикрикнул он на Говена, когда тот
сделал движение, будто собираясь последовать за господином.
Шум приближался. Родриго вонзил копье в землю.
Еще раз оглянувшись на пажа, с трудом удерживавшего лошадей, он
выхватил из ножен меч и ринулся вперед.
Он мчался очертя голову, ибо только так можно было добровольно
двигаться навстречу тому, что с треском и грохотом спускалось слева по
склону на эту дорогу. Он мчался по гладкой бурой земле и при этом различал
на ней каждую еловую иголку. На дороге, скрывавшейся в лесу, еще ничего не
было видно.
Но уже упали поперек нее, шагах в ста перед рыцарем, сначала две, а
потом несколько елей сразу. Они падали медленно и, глухо ударяясь о землю
потрясенной верхушкой, замирали.
Пока Родриго мчался по дороге, в нем, к его собственному удивлению, как
острые, колючие кристаллы, поднялись насмешка, пренебрежение, даже
презрение к той незнакомой женщине, которая в глупом тщеславии считала
себя достойной таких жертв. Ибо оттуда, слева, казалось, надвигалась
огромная гора!
Много раньше и много ближе к нему, чем он примерно мог рассчитать, гора
надвинулась на дорогу и перегородила ее.
Бурая складчатая громада нависла над ним, увенчанная фиолетовым рогом
высотой, пожалуй, в человеческий рост.
И Родриго остановился. Он стоял не дальше чем в трех шагах от
гигантской головы змея, которая лежала на дороге, в то время как
бесконечно длинная шея исчезала в лесной чаще. Глаза зверя были закрыты,
над ними нависали роговые веки, и все в нем было тяжелым, броненосным и
лежало на дороге в изобилии гребней, чешуи и таких огромных складок, что в
каждой из них уместилась бы человеческая рука.
И перед лицом всего этого длинный меч превратился в крохотное шило,
годное разве лишь на то, чтобы судорожно стиснуть его в кулаке.
Осознав это, Родриго одновременно ощутил в себе необъятную и светлую
пустоту, подобно человеку, лишь недавно поселившемуся в доме и вдруг в
один прекрасный день обнаружившему в нем новые, до сих пор не замечавшиеся
комнаты, порога которых дотоле не переступала его нога.
Он с огромной скоростью летел, падал камнем сквозь эти неведомые и
необжитые пространства своей души, падал так быстро и ощутимо, что почти
опасался удара, и за время этого все ускоряющегося, свистящего падения он
осознал, что там, где теперь была пустота, должен был бы гнездиться страх
смерти. Но он в совершенном спокойствии стоял здесь, перед бурой громадой
с гигантским фиолетовым рогом, и ждал, когда у него за плечами, где-то
примерно между лопаток, соберется вся его жизнь, прожитая где и как
попало, - соберется, как скудный багаж, который он вскоре сможет стряхнуть
со спины. Он ждал этого мига.
А опасность грянуться и разбиться миновала еще и благодаря тому, что
перед ним, в этом его стремительном движении, обозначилась в бездонной
шири новая орбита.
То были глаза змея. Они внезапно широко раскрылись.
Как два маленьких лесных озерка, лежали они перед ним, как два болотца,
коричневое илистое дно которых, высвеченное солнцем, являет всю
головокружительную глубину неба, глядящегося в них... Так глубоко уводили
эти глаза - и вели будто сквозь леса, одолеть которые возможно не за дни,
недели и месяцы, а лишь за тысячелетия. И тем самым они заключали в себе -
как лес Монтефаля вот это одно приключение - все мыслимые приключения на
земле, вообще всю жизнь, которая навек пребывала плененной в подобных
лесах и покоилась в них, как сон в дремлющем теле: тяжелый и сладкий сон о
замках и селениях, битвах и странствиях, о пыльных лентах бесконечных
дорог, о пряди волос на виске под кружевным или раззолоченным чепцом, о
щемяще-зеленом блеске залитых солнцем лесных полян - и, конечно, о синих
просторах морей. Но сеньор Руй продолжал углубляться в эту
золотисто-коричневую даль, все шире распахивавшуюся, вспыхивавшую зелеными
искрами, открывавшую все новые подробности: вон в том пятнышке
обнаруживался целый пейзаж, высокая заброшенная гулкая мельница стояла в
устье тихой долины, где густые сочные травы гляделись в скользящее зеркало
медленного ручья, коричневое дно которого высвечивалось заходящим
солнцем... Все дальше проникал сеньор Руй, и на короткий миг - не дольше
одного вздоха - он вырвался из этого необъятного леса наружу, и обернулся,
и увидел, как вольный рыцарь Родриго де Фаньес едет по лесу верхом на
коне, останавливается со своим пажом на поросшей тонкими альпийскими
травами плоской вершине или стоит вот тут, лицом к лицу со змеем; и теперь
сеньору де Фаньесу не стоило никакого труда охватить твердым, властным
взглядом все, что когда-либо довелось пережить этому покрытому мерцающей
серебряной и стальной броней человеку, замечтавшемуся здесь перед
драконом, - собрать все это в скудную котомку за его плечами, и гляди-ка:
ноша оказалась легка.
Что же касается дракона, то он, судя по всему, не испытывал ни
малейшего желания сожрать закованного в металл человека, пахнувшего лишь
сталью, серебром и кожей. А может, он просто был сыт. Однако от взгляда
этого крохотного существа, бесстрашно впивавшегося в его глаза, ему,
похоже, стало не по себе.
И он оттянул голову шага на два, на три назад.
А сеньор Руй, решивший, что чудовище, как это обычно делают змеи,
приготовилось выбросить голову для нападения, низвергся с облаков своих
грез в собственный стиснутый правый кулак, меч сверкнул, взлетел вверх, и
сеньор Руй сделал выпад, причем лезвие меча при ударе издало дребезжащий
звук, будто им вслепую рубили наотмашь в мастерской жестянщика или на
свалке щебня; и этот лязг яснее всяких слов сказал о никчемности меча и о
его бессилии. Однако что-то промелькнуло в воздухе, отлетев в сторону, в
придорожные кусты: то была верхушка фиолетового рога, красовавшегося на
лбу дракона.
Но сам дракон, похоже, не был расположен к игре - или просто оторопел.
Ибо он повернул могучую голову направо, убрав ее с дороги, и сразу вслед
за тем весь гигантский кряж его туловища, нараставший от длинной шеи до
зубчатого наспинного хребта высотой с дом и сбегавший далее к бесконечно
длинному хвосту, проволокся мимо рыцаря, отскочившего в сторону, и этот
плавный разворот, если принять во внимание массу и размеры зверя, был
исполнен поистине совершенной грации. А чудовище уже с шумом и треском
уползало лесом вправо, вниз по склону, оставляя за собой опустошенную
просеку, и уползало с такой скоростью, что за ним не угнаться было даже на
коне.
Сеньор Руй стоял как вкопанный и смотрел на свой меч, на котором
появились две зазубрины. Правая рука еще ныла от сильного удара. Так он
стоял долго. Что-то звякнуло сзади. Он обернулся, увидел Говена, чье белое
как полотно лицо выделялось на буро-коричневом фоне леса, увидел
стремянных, робко жавшихся поодаль и во все глаза глядевших на своего
хозяина как на сказочного богатыря, увидел лошадей - и верховых, и
вьючных. Говен опустился перед ним на одно колено и поцеловал руку,
сжимавшую меч. Сеньор Руй провел левой рукой по его волосам, потом
неловким движением засунул меч в ножны.
- Вы величайший герой всех времен! - воскликнул Говен, не подымаясь с
колен. - Вы на наших глазах обратили дракона в бегство...
Сеньор Руй подошел к своему коню и похлопал его по шее.
- Поехали... Скоро устроим привал, - сказал он наконец. - Туда! - И
махнул рукой в сторону, откуда они приехали.
Говен ошеломление уставился на него.
- А Монтефаль?.. А герцогиня?.. И потом, в той стороне лес, может быть,
кончится быстрее! Иначе нам опять придется ехать недели три, - робко
выговорил он.
- Ну, раз так... - ответил сеньор. - Тогда - по коням, и в Монтефаль! -
И они поскакали рысью, несмотря на то что дорога еще некоторое время шла в
гору.



2

Спустя дней восемь после встречи с господином и повелителем лесов они
устроили очередной привал на отлогом, лишь кое-где поросшем кустарниками
холме. А на другое утро, не успели они проехать и получаса, стволы все
заметнее стали расступаться, будто подаваясь под напором открытых
просторов: лес, вне всякого сомнения, кончался. Сеньор Рун выслал вперед
пешего дозорного, и вскоре тот, запыхавшись, прибежал обратно и рассказал
о необозримом крае, далеко раскинувшемся во все стороны, о селениях,
дорогах и церквах, а особенно о крепости со множеством башен и ворот,
видневшейся в глубине долины.
- Это Монтефаль, - сказал Родриго.
И он велел прицепить к древку копья треугольный флажок - свой знак
вольного рыцаря, - надел на голову шлем, а на левую руку щит с зеленой и
золотой поперечными полосами, до сих пор лежавший внутренней стороной
кверху на одном из вьючных седел, и натянул на руки тяжелые перчатки.
Dеstriеr тем временем был снаряжен как для турнира, и Родриго взмахнул в
седло. Каждый из стремянных достал из вьюка по серебряному охотничьему
рогу и, держа его у бедра, подбоченился на коне; так радостно и уверенно
они давно себя не чувствовали.
А Говен надел свой лучший, плотно облегающий кожаный камзольчик и
панталоны - цветов своего сеньора. И они припустили сначала рысью, а
потом, когда лес поредел, и галопом.
Когда они, прискакав на опушку, осадили копей на мягком лугу, когда их
взорам, как необъятный сине-зеленый вал, открылся новый простор, в котором
перемешалось четкое и размытое, явственно различимое и подернутое дымкой,
- тогда у них за спиной, троекратно сыгранная стремянными, победно грянула
фанфара вольных рыцарей де Фаньесов, не раз скликавшая более ражих предков
Родриго на веселую охоту.
А издалека - казалось даже, что прямо с летнего неба, привольно
раскинувшегося над ними, - через несколько мгновений донеслись с зубцов
крепостных стен, из глубины долины, щедрые и все нараставшие ответные
призывные звуки; то были трубы Монтефаля.


Как один день пролетели последующие недели. Лишь на мгновение
задерживались они на подернутом дымкой небосклоне - там, где проступали
контуры далекого и, похоже, довольно большого города, а дальше контуры
селений и одинокие силуэты крепостей, - и вот уж еще одна из этих недель
завершилась воскресной службой в замковой часовне Монтефаля, часовне с
темными стенами, которая скорее заслуживала названия храма или даже собора
и которая, однако, терялась в обширных герцогских владениях, как случайный
мрачный тон в этом изобилии золотых крыш и башен из белого и
светло-желтого камня. Кое-где сверкали и синие, как молния, купола. И
повсюду на этом широко раскинувшемся холме были сады - сады простые и
висячие, узкие и маленькие садики, взбегавшие вверх и сбегавшие вниз вдоль
высоких наружных стен; они соединялись лестницами и лесенками,
приводившими на уютные балкончики или заключенными в крытых переходах,
выложенных изнутри голубым лазуритом; и вдруг, на очередном повороте,
сквозь проем мавританской арки взгляд срывался и падал вниз, ошеломленный
разверзшейся перед ним бездной, в которой улица, вал и ров казались там,
внизу, совсем крохотными. Совершенно незаметно по этим извилистым дорожкам
в тени садов и аркад можно было подняться куда угодно, вплоть до самой
верхней башни замка, причем у вас даже не возникало ощущения подъема.
Словно пленной была жизнь в этом лабиринте, то и дело открывавшем взору
новые, еще неведомые кущи в садах и погруженные в полумрак или прошитые
солнечными нитями огромные комнаты, порога которых дотоле не переступала
нога человека.


Как один день пролетели эти недели, но при всем том время будто и не
текло, и все, что происходило, оставалось в настоящем и повисало в
замершем времени, как дым в неподвижном вечернем воздухе или как облака на
безветренном летнем небе; еще слышал сеньор Руй цокот копыт под собой на
подъемном мосту при въезде в замок, гром труб над собой в надвратной
башне, еще видел вдали дворцовую лестницу, сбегающую от парадного входа на
просторный двор, видел на ней шумящие волны застывшей в ожидании свиты,
мягкие маслянистые переливы парчи, серебряное свечение доспехов и посреди
всего этого маленькую, хрупкую темноволосую женщину, от которой все
держались на отдалении, будто ее окружала угроза; лишь он один соскочил с
коня и зашагал прямо к ней вверх по лестнице, все выше и выше, и навстречу
стальному звону его доспехов она благосклонно спустилась на две ступеньки.
Слышал он и то, как он по ее настоянию все рассказывает ей, сидя подле нее
в холодноватой пустынной зале белых и серебристых тонов; и собственный
голос звучал для него очень трезво, что, впрочем, вполне соответствовало
манере рассказа.
- Стало быть, вы обратили в бегство дракона, - молвила она, и потом
вдруг: - А где тот обломок фиолетового рога?
Когда он ответил, что обломок, верно, так и валяется в кустах, справа
от дороги, он ощутил на себе ее быстрый взгляд как вызов.
И все это равно могло происходить и нынче, и вчера, и месяц назад...
Сеньор де Фаньес видел герцогиню ежедневно, а дважды или трижды чести
быть принятым ею удостоился Говен. У пажа, которому вскоре предстояло
посвящение в рыцари, она брала уроки игры на лютне.
- Ваш паж, - сказала она однажды сеньору де Фаньесу, - рассказывает о
приключении с драконом так живо, что, когда я слушаю его, мне кажется, я
сама была при этом. Он любит вас безмерно и почитает как героя.
В соборе, где Говей в рыцарских доспехах нес почетную вахту в ночь
перед своим посвящением, гудел орган во время торжественной мессы и свет
падал сверху и с боков отвесными стрелами и пучками, пробиваясь сквозь

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован