19 декабря 2001
142

ПОСЛЕДНИЙ СОН РАЗУМА



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Дмитрий Липскеров
Последний сон разума

[издательство ВАГРИУС

Несколько слов об авторе:

Произведения известного драматурга и прозаика Дмитрия Липскерова напоминают
зеркальную комнату - прямой взгляд видит верное отражение, но другие зеркала
тут же придают ему необычные, порой фантастические ракурсы..

Несколько слов о книге:

Новый роман Дмитрия Липскерова `Последний сон разума` как всегда ярок
и необычен. Причудливая фантазия писателя делает знакомый и привычный
мир загадочным и странным: здесь можно умереть и воскреснуть в новом об-
личье, летать по воздуху или превратиться в дерево░
Но сквозь все аллегории и замысловатые сюжетные повороты ясно прочи-
тывается: это роман о России. И ничто не может скрыть боль и тревогу ав-
тора за свою страну, где туповатые обыватели с легкостью становятся жес-
токими убийцами, а добродушные алкоголики рождают на свет мрачных нравс-
твенных уродов. Однако роман Липскерова - вовсе не модная `чернуха`. По-
тому что главная тема в нем - любовь. А любовь, как и жизнь, никогда не
кончается. И значит, впереди - свет.


1. КРЫМ
Татарин Илья Ильясов торговал свежей рыбой в магазине с названием
`Продукты`. Во владения продавца входил большой мраморный прилавок, весь в
многочисленных порезах от огромного тесака, утяжеленного свинцовыми
вставками, чтобы нож не бултыхался в руке, когда рыбина попадалась особенно
большая, которой не так-то просто было вспороть крепкое брюхо.
Если быть более точным, Илье полагалось торговать не только свежей рыбой,
выловленной тут же, из темной воды большого аквариума сачком с дубовой
ручкой, отполированной мозолистыми руками до блеска, но и рыбой
замороженной, которую татарин за рыбу как таковую и не держал, но вынужден
был отпускать этот продукт гражданам по их настоятельным просьбам. Граждане
объясняли, что мороженая рыба хороша в дрожжевых пирогах, сдобренных
крошеными крутыми яйцами, обратно приятна запросто жареная в панировке,
также она незаменима в прокорме всяческих многочисленных домашних животных -
кошек, собак, а у одной миловидной особы в преклонных летах мороженой
треской питался даже голосистый кенар, который в недавнем времени издох по
причине глубочайшего одиночества.
В ведомство Ильи также входило небольшое подсобное помещение, где
хранились всяческие приспособления для обработки рыбных пород - ножи для
соскабливания особо прочной чешуи, кованые крюки, на которые подвешивались
рыбьи туши особо крупных размеров, слабо засоленные татарином по особому
рецепту, рецепту, придуманному им самим в дни молодости, давно прожитой в
персиковом Крыму, на берегу Черного моря... Если тело такой рыбины взрезать
острым лезвием, то глазам восторженного покупателя представлялась нежнейшая
красная плоть, слегка зажирневшая, а оттого прозрачно-желтая по краям, до
белых мягких косточек. Редкий покупатель при виде такой картины оставался
равнодушным, обычно выделял слюну быстро и покупал кусок деликатеса для
своих детишек, представляя тонкую нежную плоть уложенной красным флагом на
разрезанную французскую булку с подтаявшим сливочным маслом. Дальше фантазия
обещала чашку кофе со сливками и смешение вкусовых ощущений, сладких и
слабосоленых, столь приятных перед началом солнечного воскресного дня.
Татарин Илья не был частником, хоть и трудился в магазине кооперативном,
но относился к своему труду по-хозяйски, ухаживал за прилавком, словно за
собственным, и вымывал его после работы чистой ветошью с особой
тщательностью, чтобы рыбный дух к следующему утру не отпугнул покупателя
ощущением несвежести продукта.
В аквариум, в котором дожидался своей участи сонный товар, слабо
всплескивающий разномастными хвостами, Илья провел толстую резиновую трубку,
подсоединенную к самодельному компрессору. Нагнетаемый в водный резервуар
воздух позволял товару сохранять живой вид и не засыпать до времени.
Хозяин магазина хоть и удивлялся в душе такому радению своего продавца,
но показывал всем своим видом, что так оно и надо, что поведение татарина в
труде совсем обычное, и даже премии Илье давал реже, чем мясному отделу.
Илья, впрочем, в премиях не нуждался, так как имел `постоянного покупателя`,
который приплачивал `своему` продавцу за всякого рода услуги, как то: лишить
жизни мощным ударом деревянного молотка по голове какого-нибудь могучего
карпа, рвущегося из сачка, выловившего его из темных недр. И с таким
отчаянием тогда извивалось тело в сетке-ловушке, словно рыбина собиралась
распрямиться пружиной, взмыть к небесам и светить с заоблачных высот своей
золотистой чешуей вторым солнцем... Обычно Илья кончал рыбу с первого
удара... Затем срезать в два движения эту драгоценную чешую, воткнуть тесак
со свинцом под хвост и протащить бритвенным лезвием до самой отбитой башки,
вываливая на белый мрамор еще трепыхающиеся в агонии внутренности... Через
мгновение душа рыбины уже находилась далеко, а обнаженное тело можно было
сей час укладывать на сковородку и наслаждаться шкворчанием подсолнечного
масла с подсыпанной по бокам пшеничной мучицей. За то и приплачивал копеечки
постоянный покупатель татарину Илье.
Продавщица из мясного отдела между своими мясными и колбасными делами
развеивала скуку, наблюдая за проворством коллеги из рыбного и в некоторой
степени даже удивлялась ему, так как сама никогда не могла отрезать на
глазок кусок от колбасного батона, не ошибившись при этом меньше чем на
пятьдесят грамм. Но продавщица вовсе не ревновала к такой изящной работе
отдела напротив, а списывала все на национальную принадлежность рыбных дел
мастера, мол, татарин, какие у него другие заботы, кроме как рыбу мучить, да
и детей к тому же у него нет, хотя по возрасту и внуки должны иметься, а у
нее, правда, детей тоже нет, но вполне еще могут быть, к тому же колбаса
неживая, ее не нужно убивать по башке молотком... Еще продавщица думала о
том, какие у Ильи широкие скулы и редкие брови. И чего у азиатов такая
неспешная растительность на лице, а может, и на всем теле?.. Впрочем,
нарезая колбасу кусочками для какой-нибудь старушки, продавщица вспоминала,
что в ее личной жизни никогда не было азиата и какова растительность на их
теле, ей ровным счетом ничего не известно. Наверное, татарин похож на хорошо
ощипанную курицу, решала напоследок продавщица, - желтую и ощипанную, и
забывала о нем на время , пока стояла очередь. После рабочего дня,
сталкиваясь в служебных помещениях с Ильей, женщина окончательно убеждалась,
что татарин личность неприятная, что от него на версту несет рыбой, что он
стар и никчемен, хоть и крепок с виду, а оттого хорошо бы, чтобы он
добровольно покинул магазин `Продукты`, уступив место какому-нибудь молодому
мужику с простыми глазами.
Нелюбовь продавщицы мясного отдела разделял и остальной персонал. И
кондитерша, и бакалейщик, и даже вспомогательный состав грузчиков испытывали
необъяснимую неприязнь к рыбному прилавку, и иногда коллектив вяло
переговаривался между собой об этом, строя незатейливые планы по выживанию
татарина из магазина. Порой их немногочисленная делегация обращалась к
хозяину с просьбой решить кадровую проблему, ссылаясь на то, что Илья живет
в новостройках, почти за городом, а их магазин находится в сердце города, в
его исторической части, и что логичнее взять в штат кого-нибудь из коренных,
чтобы иностранец-турист не пугался наголо бритого человека с желтой кожей на
заостренных скулах. Но хозяин не внимал расплывчатым доводам своего
персонала, хотя и в его душе, где-то в самой ее глубине, таилась неприязнь к
этому молчаливому старику с азиатскими глазами и вечным, а оттого пугающим
спокойствием во всем облике, от крупных костлявых пальцев до покатых плеч, в
которых содержалась многолетне накопленная сила... Работник Илья был
хороший, а потому директор пытался волевым усилием дорожить им, но издалека,
стараясь как можно реже бывать на вверенном татарину рыбном участке.
Нельзя сказать, что Илья любил свое дело. Скорее был равнодушен, сам не
сознавая того. Ему не слишком нравилось убивать рыбу или видеть, как она
сама дохнет в аквариуме, невостребованная от чрезмерного изобилия. Не очень
он любил и орудовать ножом по еще живому телу, соскабливая чешую, но уж
такова была необходимость, таковы издержки профессии, и Ильясов исполнял ее,
как надлежало послушному работнику, уже много лет. Сколько? Он сам не
помнил.
Когда татарин появился в магазине, кто его нанимал, косноязычного и
оттого молчаливого, - никто ровным счетом ничего не знал. Куда
запропастилась трудовая книжка, должная лежать в сейфе незыблемой святыней,
- тоже было покрыто неизвестностью. Магазин уже десять лет как принадлежал
нынешнему хозяину, а до того им владело государство, называя предприятие
торговой точкой ² 49...
А любил Илья рыбу. Просто рыбу. Любил ее не осознанно, как люди любят
кошек или собак, умиляясь отзывчивостью и просто возможностью любить за так;
а привечал чешуйчатых какой-то частью своего темного, дремучего подсознания.
Он мог часами наблюдать за шевелением серебряных тел в аквариуме, смотреть,
как рыбины аккуратно сталкиваются телами, словно чешутся друг о друга или
ласкаются. Ему нравилось, как дышат жабры, раскрываясь, будто раковины,
открывая на обозрение алую внутренность, как всплескивают хвосты, как
вздуваются пузыри сквозь губастые рты... Но надо заметить, что вся эта
неосознанная любовь, или пристрастие, распространялась лишь на рыб больших,
могучих, чьи тела несли в себе килограммы здорового мяса, наросшего на
мощных костях, чьи лобастые головы тыкались в стекло аквариума, словно
бычьи... Всякая же мелочь, как глупая плотва, речной окунь или ерш с
ядовитым плавником, разваривающиеся в ухе в кашу на первой же минуте, не
вызывали в Илье ровным счетом никаких чувств. Такое отношение бывает обычно
у людей к привычным насекомым, в постоянстве ползающим под ногами, жизнь не
портящим, но и не украшающим. Например, к муравьям...
Видал татарин рыб и экзотических. Такие продавались в специальных
зоологических магазинах и своим цветовым многообразием лишь удивляли слегка
Илью, как салют на праздник, в остальном же он считал тепловодных
необязательной формой жизни, каковых в мире существовало великое множество,
а оттого и внимание нечего заострять.
Лишь однажды в маленьком зоомагазине Илья рассмотрел в аквариуме
небольших рыб под названием пираньи, чьи рты были сплошь усеяны острыми
зубами, непропорционально длинными, если сравнивать с общим размером тела.
На прилавке лежала прокламация, в которой объяснялась со всевозможными
прикрасами невероятная хищность рыб, способных небольшой стайкой сожрать в
течение десяти минут взрослого человека. Конечно же, это реклама, решил
Илья, но рыбьи зубы, крючковатые и хищно белые, вызывали в татарине
любопытство, даже некий страх, и он приобрел пяток иностранок для
эксперимента.
Утром следующего дня пять особей семейства пираньих были погружены в
магазинный аквариум, где в утренний час безмятежно плавали жирные карпы,
распустившие толстые животы в ленивом ожидании своей участи.
То, что произошло далее, совершеннейшим образом повергло Илью в чувство
крайней подавленности и, можно сказать, нестерпимый шок.
Сначала в аквариуме ничего не случилось, первые минуты карпы плавали сами
по себе, пираньи сновали стайкой из угла в угол, словно обживаясь на новом
месте, тыкались зубами о стекло, клацая, словно вилками, и глядели жесткими
глазками на Илью.
Реклама, еще раз уверился татарин. Не сожрешь человека так запросто!
Он уже хотел было заняться привычными своими обязанностями, как вдруг в
водной среде произошло какое-то неуловимое движение. Пираньи сбились в
стайку и несколько раз в полном синхроне обернулись вокруг собственной оси.
Раз, два, три... Затем рыбки приподняли свои хвосты, опустив ко дну
селедочные головы с зубами-иголками, и с минуту находились в таком
положении, совершенно недвижимые. Казалось, что рассматривают они старого
карпа, отдыхающего на дне аквариума. Карп был слегка подранен сачком, и его
бок выделялся на сером фоне розовым мясом, сочившимся кровью. И вероятно, не
столь было больно рыбе от раны, как она просто покоилась в стороне от
собратьев, как заболевший от здоровых. И вдруг, словно по команде, вся
немногочисленная стайка рванулась в слаженном порыве ко дну. И столько
стремления, столько хищного полета стрелы было в этом движении, столь
огромная развилась скорость, что татарин Илья на мгновение отпрянул от
аквариума, а когда вернулся к нему, пятерка хищников уже рвала своими
зубами-крючьями розовое мясо обезумевшего от боли карпа, пытающегося мощными
ударами хвоста отогнать от себя маленьких убийц. Все вскипело в аквариуме!
Вихрями гуляла муть, поднятая со дна, шарахались в разные стороны остальные
обитатели... Но глупая рыба своим крошечным мозгом уже понимала, что конец
ее близок, что огромные куски мяса, вырванные из живота, пожираются вместе с
нежной печенью незваными пришельцами, которые через мгновения принесут ему,
пятилетнему самцу, никогда и никого не боявшемуся, неминуемую смерть,
мучительную и никчемную; а оттого большая рыба безвольно смирилась со своей
участью, перестала бессмысленно колотить хвостом и завалилась на бок,
уставив обреченные глаза к поверхности... Остальные обитатели аквариума,
такие же жирные карпы, забились в дальний угол резервуара и наблюдали за
диким концом своего собрата, чмокая глупыми губами. Клубилась в темной воде
алая кровь, метались пираньи, раздирая на куски остатки сочного мяса, и уже
через минуту на нечистое дно аквариума опустился обглоданный до белизны
скелет карпа-полустарка.
- Эх! - выдохнул Илья, приходя в себя после увиденной картины. - Так
вот!..
Ту же картину, что и татарин, наблюдала продавщица мясного отдела. Ей
увиденное пришлось по вкусу, и она ожидала, что новые рыбки проделают такую
же процедуру и с другими карпами, а значит, время до обеденного перерыва
обещало быть интересным.
- Экспериментатор! - молвила продавщица вслух.
Но татарин не оправдал ожиданий. Как-то быстро вскочив на ноги, он
схватил сачок, зачерпнул им темные воды и в одно движение выловил всю стайку
пираний, чьи челюсти еще по инерции клацали, пытаясь перегрызть капроновые
веревки, из которых был связан сачок.
- Ищь! - воскликнул татарин и со всей силой ахнул сачком об пол.
Вывалившись из сетки, рыбки запрыгали по кафельной плитке, а Илья в
жутком порыве принялся топтать их хищные тельца каблуками ботинок, стараясь
расплющить железными подковками-набойками экзотические создания. Казалось,
татарин впал в какое-то исступление. Он без устали давил хищников с хрустом,
словно мстил за отечественную рыбу, поруганную иностранным завоевателем,
пока от пираний не осталась лишь кашица, смешанная с рядовой грязью.
- Ия-уу-а! - провыл Ильясов как-то страшно, отчего его лицо сделалось еще
более желтым, а губы искривились в странной улыбке. - Ищь ты! - пришептывал
он. - Ищь!..
Сумасшедший! - убедилась продавщица мясного отдела, а вслух сказала, что
свои поганые эксперименты нужно проводить не на имуществе, которое
принадлежит частному хозяину, а на своем вонючем сомике, что плавает в
отдельном аквариуме, стоящем под прилавком. Уж мы-то знаем про этого сомика!
Знаем-знаем!..
Надо сказать, что таковой действительно имелся. Сомик был привезен под
праздник вместе с карпами совершенно случайно в машине `Свежая рыба` и
сгружен в общий аквариум, где его немедленно обнаружил Илья. Сомик был
относительно небольшой, килограммов на восемь, с длинными усами и
приплюснутой мордой, чем-то неуловимо напоминающей лицо Ильи.
Татарин мгновенно проникся к нему неясным чувством и, мямля
невразумительно, попросил у хозяина разрешения купить необычную для их
магазина рыбину в собственность. Хозяин лишь пожал плечами и согласился
продать сомика за цену, тождественную карповому весу. Некоторые из продавцов
было возмутились, почему именно Илье было позволено выкупить сомика, всем
хочется к празднику такую рыбину, но кто-то заметил, что сомы отдают тиной и
что рыба эта сорная, никчемная, даже для жарки не годится, ибо излишне
жирная и вонючая, как сожженная резиновая покрышка.
- Пусть татарин жрет! - сказали в подсобке тихо и засмеялись.
На том и порешили. К празднику служащие магазина купили карпов, а Илья
потратился на сомика, которого поселил в небольшом аквариуме собственного
изготовления, промазав стекло изнутри замазкой, чтобы не текло. Поставил он
аквариум под прилавок, куда провел маленькую сорокасвечовую лампочку, чтобы
рыбине казалось, что проживает она под солнцем, а еще сделал ответвление от
основного компрессора и пускал воздух к самому ее носу.
Кормил татарин своего питомца раз в день принесенной из дома пшенной
кашей, зато задавал ее от души, большими слипшимися комками, которые сомик
подхватывал на лету, как какая-нибудь псина, и проглатывал тотчас, с псячьим
проворством... Когда выдавалась свободная от работы минута, Илья засовывал в
теплый аквариум руку и поглаживал мозолистой ладонью скользкую спину сомика
со всей нежностью, на какую был способен. Рыбина любила своего хозяина и в
благодарных порывах присасывалась губами к среднему пальцу татарина и сосала
его нежно, как новорожденное дитя, - мягкими, беззубыми деснами. В такие
мгновения продавец рыбы был всемерно счастлив.
Вряд ли татарин Илья читал когда-нибудь что-то специально, был он сильно
дремуч и только газеты или журнальчики просматривал изредка, забирая их из
подвала своего многоэтажного дома, уже сильно состарившиеся и подмокшие от
сырости. Но тут, с негаданным приобретением сомика, Илья, как заправский
собаковод, посетил ряд книжных магазинов, где всякий раз запрашивал книги о
жизни сомов. Всякий же раз ему и отвечали, что про сомов литературы нет, что
есть просто атласы речных рыб, где, в частности, есть и о сомах.
- Берите атлас! - советовали продавцы.
Что такое атласы, Илья не знал, боялся быть обманутым и лишь отчаявшись
найти литературу про своего питомца, купил толстый красочный атлас с
названием `Мир речных рыб`.
Лежа дома на своем диванчике, покрытом истертым ковриком с азиатским
орнаментом, Илья нетерпеливо листал атлас, пропуская изображения сазанов,
налимов, голавлей и прочих ненужных ему рыб, задержался лишь на секунду на
карпах, о которых все и так знал, а затем, слюнявя палец, наконец добрался
до иллюстрации с сомиком.
- Ах! - воскликнул татарин. - Мой рыба!
И действительно, на всю страницу, во всем своем великолепии была
изображена рыба Ильи, которая смотрела на хозяина преданными, слегка
раскосыми глазами и, казалось, вот-вот пошевелит мясным ртом с просьбой о
пшенной каше.
- Мой рыба! - удостоверился Илья и, вооружившись лупой, стал читать по
слогам, что написано под картинкой.
А там была напечатана информация о самом большом обитателе российских рек
- `соме обыкновенном`, могущем при благоприятном стечении обстоятельств
прожить до ста лет и набрать веса до двухсот килограммов. Сом вовсе не был
хищной рыбой и не питался себе подобными, а оттого Илья испытал к рыбе
уважение и еще раз порадовался, что сомик принадлежит ему и что его никто не
съел под праздник... На этом информация о соме заканчивалась, так как это
был видовой атлас, задача которого была как можно реальнее отобразить
внешний вид рыбы.
Илья похвалил атлас, так как почти уже поднес средний палец к губам
сомика, дабы он присосался к нему, но, вспомнив, что это всего лишь
картинка, хоть и искусно выполненная, убрал кривой палец восвояси.
Далее Илья, не колеблясь, выдрал страницу с изображением своего любимца и
прикнопил к стене напротив диванчика, чтобы всегда иметь возможность
лицезреть рыбу. Атлас же с оставшимися изображениями он за ненадобностью
оставил валяться на столе. Затем лег на диванчик, заложив под голову
жилистые руки, и стал смотреть на картинку.
Этот рыба - самый хороший рыба, думал Илья. Потому что этот рыба такой
большой и сильный, но никого не трогает, никого живого не ест, а оттого это
умный рыба и очень любимый!..
Дальше мысль Ильи останавливалась, будто на что-то напарывалась, тогда он
просто смотрел на рыбу, любуясь ее раскосыми глазами; потом незаметно
засыпал и снилась ему Айза, юная татарочка из детства, от которой осталось
лишь сладкое воспоминание, томящее сердце даже во сне.
Он познакомился с ней в персиковом саду. Сад принадлежал ее отцу,
поселковому кузнецу, а Илья забрался в него воровать. Когда за воротом его
рубахи собралось достаточно плодов, которые от тесноты давились и пускали по
животу липкий сок, когда он собирался уже махнуть через забор, чтобы
убраться восвояси, она окликнула его.
Он остановился и обернулся.
Она стояла на сильных коротких ногах, в сатиновых штанах, с гордой черной
головой на длинной шее, с узкими плечами. Подняв правую руку, она
облокотилась острым локтем о ствол персикового дерева, так что короткий
рукав рубашки задрался и обнажил темную подмышку. Смотрела открыто и весело.
- Ты вор? - спросила девушка.
- Да, - ответил Илья, ничуть не пугаясь.
- Значит, вор...
- Ага...
Он уставился на девушку, еще не осознавая, что любуется ею, а персиковый
сок продолжал течь по животу, затекая в штаны липкими струями.
- Подойди сюда! - попросила девушка.
Он подошел к ней и почувствовал запах.
- Ты голодный?
- Нет.
- Тогда зачем воруешь?
- Про запас.
Она осмотрела его с ног до головы и засмеялась, прикрывая рот ладошкой. У
нее были большие белые зубы.
- Почему ты смеешься? Разве так смешно, что я вор?
- Совсем нет, - ответила девушка и пальцем указала на штаны Ильи.
- Это сок! - воскликнул Илья, прикрывая руками неприличное место, мокрое,
расползающееся влажным пятном все шире, к самым коленям. - Персиковый сок!
Ты не подумай!..
Он стоял рядом с нею, пристыженный, но тем не менее его глаза
разглядывали обнаженную подмышку девушки, а нос, словно волчий, чувствовал
запах - волнующий и праздничный.
- А ну! - Она взмахнула короткими волосами и ударила его по рукам, так
что подол рубахи, тяжелый от персиков, выскочил из штанов и перезрелые плоды
посыпались на землю. - Надо же, сколько украл! - удивилась девушка. - Вот
ворюга!.. - И захохотала громко и естественно.
Она смеялась, поднимая скуластое лицо к солнцу и по-прежнему
облокотившись о дерево, а кудрявая подмышка маячила возле самого лица Ильи.
Он еще не знал запаха женщины, а потому чувствовал какую-то растерянность и
напряжение во всем теле.
- Ты вкусно пахнешь, - неожиданно для себя сказал Илья. - Вкуснее, чем
персики. - И ткнулся лицом в самую подмышку, во всю ее манящую глубину,
ощущая плоть чуть влажной, терпкой - так испаряет аромат трава в зените
лета. Его язык проворно выскользнул и облизал наспех вокруг...
Уже гораздо позже, отхлестанный от души по щекам, исцарапанный, с
прокушенным языком, проклятый всеми страшными проклятиями, он узнал, что
смуглую девушку зовут Айза, что ей шестнадцать лет и что Илья еще хорошо
отделался - разбитой физиономией, что другому в такой ситуации Айза
оцарапала ногтем роговицу глаза, так что обидчик лечился целый год и теперь
ходит в очках с толстыми линзами.
А я бы его убил, - подумал Илья. А еще он подумал: в какую подмышку
ткнулся тот, с поцарапанным глазом, и удалось ли очкарику попробовать Айзу
на вкус?..
Он не знал слова `любовь`, но чувствовал ее приход с особой силой. Так
приходит девятая волна на песчаный берег, перелопачивая его с водорослями.
Душа Ильи освободилась из потемок, и он словно посмотрел на все привычное
третьим глазом, а оттого сам чувствовал себя перелопаченным, как берег, на
котором после шторма появилась прекрасная медуза.
Если бы подростка попросили поведать, что происходит с его
внутренностями, желудком и сердцем, то он вряд ли бы путно объяснил, скорее
всего бессвязно промычал что-нибудь, но сила, рвущаяся изнутри спелыми
гормонами божественного наполнения, делала взгляд молодого татарина таким
великолепным, лучащимся самым прекрасным светом - светом романтической
звезды, на которую в слаженном порыве смотрят влюбленные всего мироздания, а
оттого любой старик, равнодушный от старости даже к солнцу, высокопарно рек
бы: `Это - любовь!`
И Илья бы выучился у мудреца этому слову и взамен рассказал, какая она,
любовь, на вкус - чуть соленая, как море, чуть влажная, как лепестки мака на
рассвете, и плотная, как раздувшийся персик, который почему-то застрял
где-то под сердцем и не выходит, и ни туда и ни сюда, сколько воды ни пей.
Вероятно, от таких слов старик вспомнил бы про солнце и на мгновение
ощутил, как небесное светило грело когда-то его грудь, где тоже бродили
яблочные соки, от которых столько раскатилось по земле яблок, спелых, спелых
и сочных. От тех в свою очередь зарумянились другие, а от других и третье
поколение... О гнилых плодах старику вспоминать не хотелось.
Полгода Айза не подпускала Илью к себе на воробьиный полет. А если тот,
набравшись смелости, все же приближался, как бы случайно вспархивая с
соседней улицы, хлопая преданными собачьими глазами и виновато опуская при
этом голову, девушка замахивалась на него стиснутым кулачком и грозно
говорила: `А ну!..`
Она могла пригрозить Илье и отцом, который действительно слыл в округе
человеком крутого нрава, способным в порыве изувечить, изломать в палки руки
и ноги - недаром кузнец, - но не было в ее глазах той настоящей злости от
такой настырности, злости, которая отличает действительно равнодушного
человека, и Илья это чувствовал животом, все чаще и чаще попадаясь Айзе на
пути, словно посыльный своей же любви. Все нежные письма были написаны у
него в глазах, в зрачках, глубоких, как артезианские колодцы, и неосознанно
настроенная на ту же волну Айза легко в них читала про синие горы с
неприступными ледяными вершинами, которые Илья был готов в мгновение
растопить своим жарким, как паровозная топка, дыханием, про сильные руки,
которые в порыве нежности ласковее, чем материнские, про потрескавшиеся
губы, складывающие прекрасные слова... Дальше Айза пугалась читать, крепко
зажмуривалась, так как строчки влечения могли привести к огромному греху,
маняще-сладкому, который перестает быть запретным только после свадьбы и о
котором она пока смутно догадывалась, как о незнакомом береге на другом
конце моря...
А потом, по прошествии томительных ночей, в которых девичьи мысли
устремлялись к запретному свободной чайкой, Айза все-таки смилостивилась над
бедным Ильей, ссохшимся к этому времени перевяленной таранькой, и как-то
раз, когда он снова повстречался на ее пути, согнутый безответным чувством,
она вдруг обернулась как бы невзначай, блеснула черными глазами и запросто
спросила:
- Хочешь пойти со мной?
Он ли не хотел! Он мечтал страстно, насколько способны любовники всего
мира, следовать за предметом своего обожания, и от неожиданности предложения
все подавленные меланхолией соки взбурлили в нем с новой силой, вулканным
кратером обожгло желудок, и молодой татарин, распрямившись, запрыгал вокруг
девушки горным козлом, взмахивая руками, блеял что-то глупое, а Айза, легко
перебирая своими сильными ногами, сбегала с горки к песчаному берегу моря,
которое в этот час было спокойным и гладким и, казалось, манило к себе
прохладой своей бирюзы, прозрачностью глубоких вод и далеким горизонтом, за
которым, вероятно, жили те несчастные, которые уже отлюбили и чья любовь
растаяла крошечным кусочком сахара в прибрежных солоноватых водах.
- Купаться будешь? - спросила девушка с наигранным равнодушием и сама же
ответила: - А я буду.
Этими словами она вовсе лишила Илью всяких сил и разума. На мгновение ему
показалось, что Айза тотчас скинет с себя сатиновые штаны, показывая свои
голые с крепкими голенями ноги, над которыми располагались круглые колени с
белесыми волосками, а еще над ними - плоский живот с дырочкой пупка, затем
отбросит на песок рубашку с короткими рукавами, а уж что под ней, что под
белым хлопком топорщится вишневыми косточками, Илья сфантазировать не мог,
потому что боялся умереть - и так все его тело сотрясала крупная дрожь, а в
штанах неожиданно затяжелело корабельным якорем и было еще более стыдно, чем
от персикового сока, а потому он отвернулся со своим якорем в сторону от
палящего солнца, чтобы девушка не осмеяла его неожиданную слабость.
Как случается в обыденности, юношеские фантазии всегда бегут впереди
реальности... Айза не стала показывать Илье своих мускулистых ног, а уж тем
более не приходило ей в голову открыть перед парнем нежное и розовое, что
спело и наливалось только для будущего мужа, а потому она, не раздеваясь,
шагнула в воду и тут же поплыла, рассекая синеву неба, отраженную морем,
равномерными саженками.
Придерживая свой тяжелый пах, Илья заковылял за девушкой, но к своему
неудовольствию сразу же понял, что, отяжеленный, плывет куда хуже, чем его
возлюбленная. Однако вода охладила его воспрявшее мужество, и пловец,
постепенно утеряв свой якорь, поплыл свободнее, с каждым гребком догоняя
девушку.
Когда его рука уже почти достала Айзу, уже могла поймать ее за розовую
пятку, татарочка неожиданно всплеснула ногами, словно дельфиньим хвостом, и
нырнула под воду, запенив поверхность теплым шампанским. Илья последовал за
нею тотчас, молотил ногами, как пароходным винтом, стараясь не отстать,
смотреть на девушку во все глаза, осязая ее целиком.
Она плыла на глубину, толкаясь сильно, разводя ноги широко, так что Илье
казалось, будто видит он через намокший сатин что-то особенное, доселе
невиданное, что сулило еще более праздничный запах, нежели девичья подмышка.
А Айза все глубже уходила под воду, все более мощными были ее гребки, и
уже выпросталась из штанов рубашка, подол которой, казалось, плыл сам по
себе, открывая кусок шоколадного живота с пулевым отверстием пупка, а хлопок
на груди столь истончился от воды, столь прозрачными стали его нити, что
розовый цвет восторжествовал над белым, и, лицезрея нежданные дары, Илья
вновь отяжелел якорем, а когда настиг девушку почти перед самым дном, когда
она улыбнулась ему, выпуская из красных губ пузырь воздуха, когда ее грудь
словно в невесомости качнулась к поверхности, что-то оборвалось в животе
Ильи, что-то случилось с его железным якорем непредвиденное, что заставило
подростка в спешке повернуться к всплывающей Айзе спиной, задерживаясь на
дне, пока живот сотрясали конвульсии, а с морской водой смешивался мрамор
его страсти, его первой любви, оплодотворяя само могучее море, со всеми его
обитателями в придачу.
Тогда он чуть было не утонул. Не хватило воздуха, чтобы всплыть. Лишь
какое-то чудо спасло Илью и вынесло обессиленным на белый раскаленный песок,
где он долго дышал, не понимая, что же все-таки с ним произошло, что
оборвалось в нем там, на дне, отчего он сейчас смотрел на Айзу совсем
другими глазами - не вожделеющими, а наполненными неизведанным чувством.
Такое обычно приходит к взрослому мужчине, который выглядывает в женщине
существо слабое, нуждающееся в нежности.
Айза лежала неподалеку. На сатин ее штанов, натянутый в согнутой коленке,
и на хлопок измятой рубашки налип песок, и щека ее загорелая была в песке. И
выгоревшая прядь на виске в песчинках... Илья видел еще и маленькую
серебряную сережку, вставленную в ушко, прозрачное в солнечных лучах, так
что было видно, как течет в нем и пульсирует кровь.
Да, он любил ее!..
Целую неделю они ходили купаться в одно и то же место, в одно и то же
время. Айза так же стремительно бросалась в воду во всех одеждах, а он так
же стремительно ее догонял, погружался в пучину за своей любовью подводным
кораблем. Он любовался прекрасными очертаниями ее крепкого тела, уже более
не тяжелея животом, уже привыкший к прелестной картинке и хранящий свой
животворный мрамор до времени.
Отдыхая на берегу между своими заплывами, они почти не разговаривали, а
лишь смотрели друг на друга широко раскрытыми глазами. Он видел ее вишневые
губы с кончиком красного языка на белых зубах, а она его воспринимала
целиком - скуластым, с раскосыми глазами, с торчащими ушами и сильными
пальцами, которые когда-нибудь накрепко сожмут ее грудь...
От общих запретных фантазий, а может быть, от крепкого июльского солнца
они распалялись до сведенных мышц и вновь бежали к морю, как к мудрому
посреднику, удерживавшему их своей прохладой от преждевременного взросления.
Тогда они стремились к далекому дну, с каждым разом заныривая все глубже...
А в одно из воскресений, когда влюбленные один раз уже ныряли к морскому
дну, соревнуясь с рыбами, а затем лежали в мягком песке, лениво отщипывая от
спелых гроздей винограда и обсасывая мясные сливовые косточки, когда их
головы оказались чересчур близко, соприкоснувшись мокрыми волосами, а губы,
липкие фруктовым ароматом, потянулись навстречу, когда они впервые
стукнулись зубами в неумелом поцелуе, а рука Ильи скользнула по груди Айзы,
наталкиваясь на вишневые косточки, когда тела сотрясло электричеством
страсти, в небе внезапно прогремело пушечным выстрелом. Гром раскатился по
всей округе, налетел порыв ветра и швырнул в глаза любовников горсть песка.
Это заставило их отпрянуть друг от друга в неожиданном страхе, и они,
кашляя, схватившись за глаза, побежали к морю, где бросились шальными
головами в набегавшую волну и поплыли к горизонту, а достигнув его, с
промытыми от песка глазами, оборотили свои лица к небу, которое было целиком
свободно от туч, и откуда тогда взялся гром и шквальный ветер - ничего этого
им не было понятно.
Как и всегда, Айза нырнула первой, сильно оттолкнувшись от поверхности
ногами. За ней, через секунду, набрав полные легкие воздуха, исчез с
поверхности и Илья. Они плыли параллельно, наклонившись телами, словно
подводные лодки, шли ко дну, которое располагалось где-то там, далеко внизу,
его даже не было видно, несмотря на прозрачность воды. Так они плыли с
минуту, выпуская ртами пузыри воздуха, а потом Илья стал показывать Айзе
знаками, что пора возвращаться к поверхности, но она лишь улыбалась в ответ,
желая во что бы то ни стало достичь водорослей... Еще через несколько секунд
Илья стал беспокоиться, сбросил скорость и попытался схватить девушку за
ногу, но она выскользнула и, толкнувшись еще более мощно, поплыла ко дну,
темнеющему где-то совсем далеко. Илья закричал ей в ответ, что очень
глубоко, что опасно! И в немоте, бесполезно выпустив из легких остатки
воздуха, заколотил ногами, устремляясь наверх... Он вынырнул и, удерживаясь
на поверхности, крутил головой на триста шестьдесят градусов, дабы скорее
заметить Айзу и плыть к берегу. Но, черноволосая, она все не появлялась на
поверхности, а он, уже испуганный страшным предчувствием, вновь нырнул,
однако был уже совсем слаб от страха и, не проплыв даже четверти предыдущего
расстояния, всплыл, будто пробка, и заколотил по воде руками, словно
стараясь оттолкнуться от поверхности, как буревестник крыльями, и поискать
Айзу с высоты. Но девушка не появлялась...
Еще бесчисленное количество раз Илья бросался камнем под воду; нашел в
себе силы упасть до дна, где вода была холодной и безжизненной, и в одну из
попыток ему вдруг показалось, что видит он свою возлюбленную, ее розовую
пятку, и счастье на миг прибавило в легкие воздуха, так что он поплыл
быстрее любой рыбы, но пятка оказалась лишь большой ракушкой-ропаном,
отшлифованной водой до розового цвета. И тогда силы покинули Илью. Он не
помнил, как всплыл, как добрался до берега, а оказавшись на белом песке,
посмотрел на небо, потом в море, и завыл тоскливо, словно перед смертью:
- Айза-а-а!
Он простирал руки навстречу волнам и выл страшным голосом, как
глухонемой, моля море вернуть ему девушку.
- Айза-а-а-уа-уа!
Слезы текли по его лицу дождевыми струями, пополняя море своей горькой
солью.
Так он стоял и выл до самого вечера, а потом, шатаясь, поплелся в
поселок, к дому, в котором жила его Айза...
Девушку искали неделю. Все лодки были спущены на воду, и все мужчины
селения с утра до вечера прочесывали бухты и заливы в поисках утопленницы.
Илью с собой не брали. Он оставался на берегу и твердил женщинам селения,
что Айза вовсе не утонула, что она превратилась в дельфина или в
какую-нибудь другую рыбу и уплыла в самую глубину моря.
- Айза-а-а!!!
На подростка смотрели с состраданием, пока перламутровая волна на исходе
седьмого дня поисков не вынесла на берег сатиновые штаны, принадлежавшие
девушке, - их признал ее отец.
С расплющенным в драках носом, над которым страдали глаза-щелочки, с
могучей шеей, по которой сновал вверх-вниз кадык, родитель стоял, широко
расставив ноги, и держал штаны дочери так, словно на его кузнечных руках
лежало тело самой Айзы. Вокруг печалились родственники, и все остальные
жители утирали мокрые от слез щеки.
- Ай-за-а-а-а-а! - закричал Илья в последний раз, и так надрывен был этот
крик, что голос подростка треснул на самой вершине и сорвался в неутешных
рыданиях.
И тут произошло неожиданное. Отец Айзы сделал шаг вперед, из глаз его
ушла печаль, оставив место злобе. Он передал вещь Айзы кому-то из женщин,
шагнул еще раз и, протянув руку с указующим на Илью перстом, сказал:
- Он ее убил!
В народе ахнули.
- Он ее убил! - твердо повторил отец девушки. - Он ее изнасиловал!
- Совсем от горя обезумел, - проговорил кто-то из толпы.
- Если бы она сама утонула, то кто тогда снял с нее штаны? - вопрошал
родитель, медленно приближаясь к Илье, который совершенно не понимал, что
происходит. - Она накрепко подвязывала их ремешком! Они не могли сами!..
- И правда, - подтвердил кто-то в толпе. - Не морской же черт их
стащил...
- Он преследовал ее по пятам! - добавила какая-то женщина с большими
руками. - Прохода не давал!
- Он убил мою девочку! - с надрывом сказал отец. - Мою единственную
девочку!
- Убийца! - прошипел старик с худой бороденкой и затряс ею, словно
козлиной.
- Насильник! - донеслось с другой стороны.
- Да не мог он, - вступился отец Ильи, но его голоса никто не слышал, так
как бацилла всеобщей уверенности уже заразила человеческое стадо, которое
заволновалось в предчувствии самосуда, а кто-то из мужиков уже стал
оттеснять отца Ильи из круга, в центре которого оказался одиночкой его сын,
белый лицом, будто известкой натерся. Он еще не понимал, что его ожидает, а
потому повторял тихонечко:
- Айза... Она превратилась в дельфина...
И тут кузнец ударил его кулаком в лицо. Толпа отшатнулась и вздрогнула,
когда на стоящих ближе всех, на их лица и плечи, прыснула свежая кровь. Но
никто не произнес слова единого, и, казалось, время растянулось, и если бы
Илья, оглушенный ударом, мог видеть, то, вероятно, проследил бы второй удар
кузнеца, полет его огромного, словно кузнечный молот, кулака, который на
этот раз попал подростку в рот, круша единым боем все зубы, разрывая
обветренные губы, сотрясая мозг.

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован