20 декабря 2001
112

ПОВЕЛИТЕЛЬ ЭЛЛОВ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Зиновий Юрьев.
Повелитель эллов

-----------------------------------------------------------------------
М., `Молодая гвардия`, 1988 (`Библиотека советской фантастики`).
ОСR & sреllсhесk by НаrryFаn, 27 Sерtеmbеr 2000
-----------------------------------------------------------------------


ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Трудно, пожалуй, встретить журналиста, который в глубине души не считал
бы себя писателем. И если б только не каждодневное редакционное кружение,
не вечное мелькание тем и заданий, он бы тотчас сел за свой компьютер,
старомодную пишущую машинку, а то и стал бы за конторку с пером в руке,
как это делал Лев Толстой, или лег на диван с пюпитром на животе -
излюбленная поза Хемингуэя.
И сочинил нечто такое, от чего писатели дружно почернели бы от зависти.
Им даже не нужно было бы быть для этого особенно завистливыми. Просто
ничего другого им бы не оставалось. Ведь смешно даже сравнивать убогий
запас наблюдений и впечатлений какого-нибудь романиста, пусть даже и
недурного, над которым он трясется, как скупердяй, с тем, что видел любой
рядовой журналист, чья профессия постоянно сталкивает его с множеством
самых разнообразных людей в самых необычных обстоятельствах, от хирурга,
делающего операцию в открытом море кашалоту, до одинокого смотрителя
космического маяка где-нибудь на Марсе.
Вот только сесть бы, стать, лечь и... Большинство, к счастью, так
никогда и не соберется сделать это и умирает в печально-счастливой
уверенности, что только обстоятельства помешали им занять достойное место
в пантеоне мировой литературы. Меньшинство все-таки заставляет себя
вывести на дисплее своего компьютера или листе бумаги столь долгожданные
слова: часть первая, глава первая. Некоторые идут еще дальше - они
ухитряются даже родить одну-две фразы, а то, поднатужившись, и целый
абзац. Но усталость от таких родов и жалкий, рахитичный вид новорожденных,
недоношенных строк обычно переполняют литературного новобранца таким
острым разочарованием, что опыты его в области изящной словесности на этом
благополучно и заканчиваются. Причем очень важно бросать литературные
попытки сразу и больше не возвращаться к ним. Тогда неглубокие раны на
авторском самолюбии рубцуются быстро, через месяц-другой оно уже снова
крепенькое и целенькое, и можно опять сетовать на обстоятельства, которые
не дают, и так далее. Причем сетовать искренне и спокойно, чувствуя себя
защищенным от новых наскоков на литературу надежным иммунитетом.
И лишь у единиц-хватает безумной самоуверенности, терпения, решимости и
желания долгими месяцами, а то и годами без устали сражаться с сюжетом,
героями, стилем, отдельными словами и самим собой в призрачной надежде,
что когда-нибудь эта бесконечная война закончится и на поле боя будет
лежать толстенькая рукопись со словом `конец` на последней странице.
Автор этой книжки журналист, но то, что вы держите сейчас перед собой в
руках, вовсе не доказывает, что он обладает всесокрушающей силой воли,
которая позволила ему прочти или проползти весь тернистый путь, ожидающий
начинающего писателя. По складу своего характера он принадлежит как раз к
тому большинству журналистского племени, которое всю жизнь терпеливо и
требовательно придумывает название своему первому не написанному еще
роману.
Просто год тому назад меня вызвал к себе главный редактор нашей
телегазеты. Виктор Александрович долго смотрел на меня, тяжко и шумно
вздыхал, и я начал было думать, что сейчас он промямлит что-то о
предстоящем сокращении штатов и что, как один из самых молодых
сотрудников, я должен сам проявить инициативу в этом благородном деле. Я
уже мысленно перебирал те немногие редакции, где меня более или менее
знали и куда я мог предложить свои услуги, когда редактор, помассировав
свой мягкий, безвольный подбородок, спросил:
- Коля, ты Шухмина видел когда-нибудь?
- Шухмина? - растерянно переспросил я, все еще занятый мысленно своим
будущим нелегким трудоустройством. - Какого Шухмина?
- Боже мой, - сказал плаксиво Виктор Александрович, - и это спрашивает
репортер. Летописец эпохи. Человек с бездонной памятью и быстрым умом.
Ка-ко-го Шух-мина? - передразнил меня главный редактор.
Конечно, я давно уже вспомнил, кто такой Юрий Шухмин, но мы с главным
всегда играли в маленькие игры. Эдакие элегантные служебные скетчики.
Пусть без зрителей, но все равно приятно. На этот раз я выбрал роль
редакционного дурачка. Надо сказать, что это амплуа для меня, наверное,
естественно, поэтому удается лучше других.
- А че, правда? Кто этот Шухмин?
Виктор Александрович скривил свои толстые губы и брезгливо покачал
головой.
- Нет, Коля, сегодня ты явно переигрываешь. И знаешь, почему?
- Не-е, - дурашливо протянул я, не в силах так быстро спуститься с
эстрадных подмостков в редакторский кабинет.
- Потому что, похоже, у тебя и в жизни есть кое-что общее с
изображаемым простачком.
С секунду или две я колебался, обиженно ли засопеть или рассмеяться
вместе с главным, потому что Виктор Александрович уже начал складывать
свое обширное гуттаперчевое лицо в смешливую улыбку. По натуре мне проще
улыбнуться, чем обидеться, поэтому я вежливо захихикал.
- Так вот, друг Коля, наши подписчики уже несколько раз в последнее
время жаловались, что мы чересчур поверхностны. Смотри, как изящно
выразился один из них.
Виктор Александрович нажал на кнопку своего настольного компьютера, и
на дисплее появились строчки:
`Ваши материалы иногда напоминают мне плоские камешки, которые
ребятишки любят бросать в воду. Камешек нужно бросать параллельно
поверхности, тогда он много раз рикошетирует, пока в конце концов не
пойдет ко дну, растратив свою кинетическую энергию га легкие прыжки`.
- Вот так, - кивнул Виктор Александрович, - растратив свою кинетическую
энергию на легкие прыжки... Гм... А ведь недурно сказано, хотя несколько
вычурно. Как ты считаешь, Коля?
Я хмыкнул неопределенно, а главный еще раз кивнул и сказал:
- Осторожен ты, братец, не по годам. Тебе сколько?
- Вы же прекрасно знаете, - обиделся почему-то я, - у вас феноменальная
память.
- Это верно, - легко согласился главный редактор, - это верно. Память у
меня действительно необыкновенная. Тебе тридцать два года, ты родился в
двадцать первом веке, а расчетлив, как столетний ветеран.
- Я не потому хмыкнул, Виктор Александрович, - твердо сказал я. - Я
свое мнение вам всегда честно в глаза выскажу: газета наша делается просто
замечательно.
Мы снова оба вежливо поулыбались, и Виктор Александрович сказал:
- Легкие прыжки. Очень точное сравнение. Скользим по поверхности. И
это, к сожалению, верно. Торопимся. Быстрее, быстрее в эфир. А нужно и
остановиться иногда, друг Коля. Осмотреться. Удивиться по-детски
окружающему. Спросить себя: как? почему? зачем? А потом что? И написать об
этом. Немножко старомодно. Неторопливо. Подробно. Я спросил тебя, помнишь
ли ты Юрия Шухмина.
- Конечно. Это тот парень, которого послали одного на какую-то планету
и который помог...
- Совершенно верно.
- Но ведь о нем столько уже написано.
- Камешки, Коля, легкие прыжки по поверхности. Вот посмотри, что пишет
все тот же подписчик. - Виктор Александрович передвинул на экране текст и
увеличил абзац. - Вот, прочти, я даже подчеркнул его слова.
`Я, наверное, видел Юрия Шухмина на экране раз десять, а то и больше,
слышал его, читал рассказы о его странной командировке на Элинию, но я так
и не мог составить впечатления, что он в сущности за человек, что он
чувствовал, когда оказался один в чудовищной дали, как сумел выполнить
свою миссию`.
- Ты согласен? - спросил Виктор Александрович.
- Да, наверное.
Я сказал `наверное` просто так, для элегантности слога. Автор письма
был прав. Сто раз прав. И до него мы не раз говорили об этом на наших
редакционных летучках.
- Попробуй, Коля. Встреться с Шухминым, побеседуй с ним, не раз, не
два, не торопясь. Ты же сам сказал: о нем столько уже написано. Столько -
и мало. Одни плоские камешки, пущенные торопливыми репортерскими руками.
Сделай серию очерков. Неторопливых, обстоятельных. Согласен?
- А интересно это будет?
- Вот-вот, об этом я и говорю. Молодой человек, почти мальчик, летит
один на чужую планету, потому что он, только он может помочь жителям
Элинии, которые просили землян о помощи, молодой человек, в высшей степени
неподходящий ни для космических путешествий, ни для дипломатических
миссий, человек без настоящей профессии и образования, - а ты спрашиваешь,
интересно ли! Забудь о спешке, не ищи обязательно новые факты, копни
просто поглубже, больше психологии. Ведь мы как пишем? Два десятка
глаголов, сотни две-три существительных, ну там несколько прилагательных и
наречий. Почти столько, сколько освоили высшие человекоподобные обезьяны,
когда их научили языку глухонемых. Взял то, поехал туда, сделал то.
Правильно, о Шухмине все уже сказано. Но именно так. А ты опиши, как взял,
как ехал, как делал. И что при этом думал, что чувствовал. Понимаешь?
- Да, пожалуй.
- Вот и отлично. Ты встретишься с ним завтра в десять утра, я уже
договорился.
- Не спрашивая моего согласия?
- Не валяй дурака, я знал, что ты с удовольствием возьмешься за такое
задание. - Он пристально посмотрел на меня и хитро сощурился. - Признайся,
ты ведь подумывал в глубине своей юной репортерской души, что смог бы
написать хорошую книгу. Подумывал?
- Да, - вздохнул я, - если честно, да.
- Тогда это твой шанс. Книжку мы передадим подписчикам по каналу
очерков и издадим. Представь себе: держишь в руках, как младенца, такую
симпатичную книжечку, а на обложке твоя фамилия. А? Твой шанс, Коля. Мы
говорим: не упустить свой шанс. Но когда мы сталкиваемся нос к носу с этим
шансом, мы норовим зачастую вежливо раскланяться с ним и мирно разойтись,
а то и перебежать трусливо на другую сторону улицы. И знаешь, почему? -
Главный редактор оживился, видимо, упиваясь своей мудростью и
красноречием.
- Нет, - я почтительно покачал головой.
- Потому что упущенный шанс все равно остается шансом. Он сохраняет нам
самоуважение. А пойманный шанс требует действия, иначе ты загубишь его, а
заодно и собственное самоуважение.
- А где живет мой шанс?
- Вот его адрес. Это Икша, маленький городок под Москвой. Желаю удачи.
Так и родилась эта книжка. Моя роль в ней, в сущности, невелика, она
свелась в основном к легкой стилистической обработке рассказов Юрия
Шухмина. Вначале я думал использовать их для традиционного
приключенческого романа, но потом понял, что гораздо важнее литературных
красот сохранить непосредственность самого участника описываемых событий.
Читатель, возможно, заметит, что в начале книжки я еще присутствую в
качестве собеседника Шухмина. Когда я первый раз целиком перечитал свою
рукопись, я заметил, что чем дальше - тем меньше становится моих реплик. Я
слишком увлекся рассказом Шухмина. Сначала я хотел было что-то исправить,
но потом решил оставить: пусть книжка будет такой, какой получилась.
Москва, январь 2043 года



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


1

Наверное, главный прав, думал я, входя в свой крохотный редакционный
загончик, отношения наши с представляемым судьбой шансом не так-то просты.
Конечно, написать книгу, первую книгу, было заманчиво. Да что заманчиво -
это действительно была моя тайная мечта. Но было и страшненько. А вдруг не
получится? А вдруг выяснится, что гожусь я лишь для швыряния плоских
камешков? Вдруг выяснится, что я лишь спринтер, способный на газетную
информашку или максимум репортажик, газетный спринтер, который быстро
задохнется на стайерской писательской дистанции? Что тогда? И к тому же
этот Шухмин вполне может оказаться скучным и плоским, как листок бумаги.
Что-что, а уж это-то я, как репортер, знаю. Когда я начинал работать, мне
казалось, что люди интересны в прямой пропорции к экзотичности своей
профессии или месту жительства. Но очень скоро понял, что, допустим,
пожилая медицинская сестра в маленьком городке может быть во много раз
глубже, чем исследователь подземных марсианских морей. Сколько я видел
таких... И нет никаких гарантий, что Шухмин окажется другим. Попробуй,
копни глубже - даже если я сумел бы это сделать - на листке бумаги...
Я почему-то вспомнил, что в древности лошадям в больших городах
надевали на глаза шоры, чтобы бедные твари не пугались обилия городских
впечатлений. Хорошо бы и у меня были шоры, заслонившие от меня все эти
страхи и сомнения. Хорошо бы в сузившемся поле моего зрения оставалось
одно лишь редакционное задание. Я вздохнул. Увы, таких шор у меня не было.
Я посмотрел на свое отображение на сереньком экране компьютера. А
может, спросил я его, не компьютер, а отображение, еще не поздно сказать
Виктору Александровичу, что дело это не по мне, что мне интереснее
охотиться за новыми фактами, а не брести по сухой тропе, уже истоптанной
десятками других журналистов. Тем более что недостатка тем у меня не было,
от совершенно нового и еще спорного метода лечения неврозов, предложенного
двумя никарагуанскими врачами, до очерка о каком-то невероятно талантливом
изобретателе в Петропавловске-на-Камчатке.
Конечно, Виктор Александрович вздохнет, шумно, как корова, и вздох
будет красноречив и печален. Вздох будет говорить: эх, Коля, Коля, не
думал, что ты так трусоват. Ведь хочется же тебе, хочется, я ж это видел -
а теперь в кусты.
Мое отображение вдруг улыбнулось, хотя я и не собирался улыбаться. Оно
было умнее меня. Оно уже знало, что я не откажусь. Хотя бы из-за трусости.
Трусость тоже бывает отличным трамплином для храбрости. Просто я никогда
не умел сразу бросаться в холодную воду. Мне всегда нужно было постоять по
пояс в воде, подрожать, поклацать зубами, сказать себе на счете пять: ты,
трусишка, ныряешь или... Ра-аз, тянул я, два-а... Но деваться было некуда,
я отталкивался от дна и нырял. Ра-аз, отсчитал я, два-а, три-и, четыре,
четыре с половиной, пять!
Я включил компьютер, и мое отображение исчезло - растворилось во
вспыхнувшем экране, подмигнув мне на прощание.
- Космический Совет, - произнес я, чеканя слова. Компьютер мой что-то в
последнее время капризничал в режиме устных команд, и приходилось давать
ему задания с особой четкостью, словно я командовал парадом. - Архивы
заседаний. - `Да`, - буркнул басовито `Сургут-5`. И я продолжал: -
Обсуждение кандидатуры для посылки на... - Как же, черт возьми, называется
эта планета? А, Элиния. - На Элинию. Видеопротокол.
Экран вторично ответил мне `да`, и через мгновение засветился зелеными
словами: Космический Совет. Видеопротокол заседания 11 ноября 2041 года.
Париж.
- В переводе на русский, - добавил я.
- Да, - пробасил `Сургут-5`.
На экране появился уютный зальчик с небольшим амфитеатром.
Десятка два ученых мужей гудели, как школьники. Один из них, почтенный
полнотелый старец с легким венчиком седых волос вокруг полированной
сияющей лысины и симпатичной бородавкой на щеке, наклонился к уху соседа
и, хитро прищурившись, что-то шептал. Похоже, он рассказывал анекдот, и,
судя по тому, что камера задержалась на них, оператору, наверное, не
терпелось узнать, прав ли он. Он был прав. Оба члена Совета покатились со
смеху, и остальные присутствовавшие с откровенной детской завистью
посмотрели на них.
- Товарищи, - сказал председательствовавший профессор Танихата,
сухонький маленький человек с сонными глазами, - боюсь, я не смогу
соревноваться с моим коллегой, доктором Иващенко, который, по-видимому,
рассказывает доктору Граббе что-то очень забавное...
- К сожалению, - сказал доктор Иващенко, с трудом удерживаясь от смеха,
- мое сообщение вряд ли может быть занесено в протокол. К тому же оно
весьма далеко от космических проблем.
- Жаль, - сказал Танихата.
- Потерпите до перерыва, - сказал доктор Граббе, - изумительный
анекдот.
- Спасибо, - кивнул Танихата, - постараюсь. А сейчас разрешите перейти
к текущему вопросу нашей сегодняшней повестки дня. По системе
галактической связи мы получили весьма необычную просьбу с планеты Элиния.
Позволю себе напомнить членам Совета, что впервые контакт с этой планетой,
которая занесена в наш каталог обитаемых миров под номером сорок семь, был
установлен три года тому назад, когда на планете побывал наш космоплан
`Земля-девять` под командованием члена Совета профессора Трофимова.
Обитатели планеты от установления контактов отказались, согласия на
изучение Элинии не дали. В рапорте Совету Трофимов указывает, что
цивилизация Элинии относится, по-видимому, к типу, который он назвал
`травмированный`. Наблюдения во время облета и посадки выявили большое
количество руин, а сами эллы поразили экипаж замкнутостью и полным
отсутствием любопытства к гостям. Крайне неохотно также эллы согласились
войти в систему галактической связи. Им была оставлена соответствующая
аппаратура, даны инструкции, как ею пользоваться, но ни одного сообщения
мы от них не получили. Тем неожиданнее их просьба о помощи.
- И что же они хотят? - спросил кто-то.
- Они просят срочно прислать одного - причем цифра `один` повторяется
трижды - специалиста, умеющего понимать язык диких животных. Специалист
этот должен быть безоружен и должен быть готов остаться на Элинии один в
течение длительного отрезка времени. Только и всего. Профессор Трофимов,
вы один из нас видели эллов. Как по-вашему, что бы могла значить эта
загадочная космограмма?
Профессор Трофимов, высокий и худой, наморщил лоб, ущипнул себя пару
раз за кончик носа, откашлялся:
- Боюсь, я не смогу помочь коллегам. Эллы - удивительно скованные,
замкнутые существа. Мне всегда казалось, что одним из признаков
мало-мальски развитого интеллекта является любознательность. Наверное, она
вообще необходима для развития разума. За время нашего пребывания на
Элинии - а мы пробыли там около трех земных суток - мы ни разу не слышали
от эллов ни одного вопроса. Буквально ни одного. Это с трудом укладывается
в сознании, но это так. Ни одного вопроса. Ни разу не посмотрели они на
наш космоплан. И вместе с тем они мыслящие существа. Об этом можно судить
по их ответам. Отвечали они крайне неохотно, предельно кратко, но вполне
разумно. Должен сказать, что это вот разительное противоречие между
очевидным интеллектом и глубочайшим равнодушием произвело на нас очень
большое впечатление. Наши попытки разговориться с эллами отличались
какой-то иррациональностью. Эти умные глаза смотрели на нас с глубочайшим
безразличием. Они отвечали на наши вопросы, но сами не задали ни одного.
Представляете - ни одного.
- Да, это трудно представить, - кивнул доктор Иващенко. - Ни о чем
похожем я не слышал.
- Но что все-таки может значить эта просьба? - спросил доктор Граббе.
Трофимов снова ущипнул себя за кончик носа, пожал плечами:
- Я только что отметил, что эллы в общении предельно кратки. Причем мы
вообще не заметили, чтобы они разговаривали друг с другом.
- А у вас не возникло впечатления, что они обладают способностью к
мысленному общению? - спросил грузный старик. Подпись внизу сообщила, что
это доктор Жобер.
- Сложно сказать, - вздохнул Трофимов. - Конечно, такая возможность не
исключается, но трудно поверить, чтобы, обмениваясь информацией, пусть
мысленно, разумные существа оставались столь невозмутимыми. Лица эллов
сами по себе довольно выразительны - высокий выпуклый лоб, три больших
глаза. Это лица явно развитых и мыслящих существ. Но это скорее даже не
лица, а маски. Застывшие, неподвижные маски. Маски абсолютно равнодушные к
происходящему вокруг. - Трофимов помолчал секунду-другую, потом добавил: -
Я никогда не был в монастыре, но тем не менее у меня мелькнула мысль, что
так, наверное, должны были когда-то выглядеть монахи, презревшие мирскую
жизнь.
- Гм, - хмыкнул Иващенко, - и эти монахи тем не менее решаются
обратиться к нам с просьбой. Презреть мирскую жизнь, видно, не так-то
просто. Очевидно, повод для сигнала бедствия достаточно серьезный.
- Вероятно, - согласился Танихата. - Скажите, профессор Трофимов,
что-нибудь вы знаете о животном мире Элинии?
- Нет. Совершенно ничего. Как я уже сказал, на изучение нами планеты
эллы не согласились, о себе практически ничего не рассказывали. И если они
отправили нам космограмму, значит, что-то действительно серьезное
заставило их сделать это.
- А что могло бы значить это условие - специалист должен быть
безоружен? - спросил доктор Жобер.
- То, что оно значит, - пожал плечами Трофимов. - Почему - это другой
вопрос. У нас сложилось впечатление, что эллы не только не имеют оружия,
но испытывают крайнее отвращение к нему. Во время первой же встречи они
обратили внимание на станнеры, висевшие у нас на поясе, и, когда мы
объяснили, что это оружие личной защиты - мы ведь еще не знали, что нас
ожидает здесь, - они потребовали, чтобы мы немедленно сняли их, что у них
любое оружие запрещено законом.
- Традиционно мы никогда не отказываем в помощи, - сказал Танихата, -
если в состоянии ее оказать. Поэтому сразу же после получения космограммы,
не ожидая собрания Совета, я связался с кафедрой этологии Московского
университета и с кафедрой языка животных университета в Лос-Анджелесе.
- И что говорят этологи? - спросил Иващенко. - Ведь похоже, кое-чего
они добились со времени, когда Конрад Лоренц изучал язык гусей лет сто
назад.
- Да, конечно, - согласился Танихата. - Они буквально засыпали меня
информацией. Предложили даже прислать только что изданный в Лос-Анджелесе
звуковой словарь для общения с дельфинами и сравнительный словарь языка
африканских и индийских слонов.
- Вряд ли эллы имеют в виду наших родных дельфинов и тем более слонов,
- вздохнул Жобер. - Конкретно кого-нибудь этологи вам предложили?
- Все не так-то просто. Да, кое-какие успехи у этологов в попытках
понять язык животных есть, но они до сих пор спорят, есть ли вообще язык у
животных. Каждый шаг, как они сами говорят, дается с огромным трудом,
ценой многолетних наблюдений и многочисленных опытов. И похоже, что
человека, у которого на руке было бы волшебное кольцо царя Соломона и
который мог бы легко понимать язык животных, любых животных, просто нет и
быть не может. Разумеется, этологи могли бы с радостью рекомендовать нам
десятки ученых, готовых бесстрашно отправиться куда угодно, лишь бы иметь
возможность изучать каких-нибудь неведомых зверушек. Но, подчеркиваю,
изучать. Еще в прошлом веке зоологи научились терпеливо наблюдать за
животными, иногда годами расшифровывая их способы общения между собой. Они
наблюдали за популяциями горилл, стаями волков, прайдами львов, стадами
слонов. Только что сами не бегали с ними на четвереньках. Ничего
принципиально не изменилось и сейчас, разве что техническое снаряжение
стало совершеннее. Они ухитряются понавесить на своих подопытных такое
количество датчиков, что у тех уже не осталось даже личной жизни. Каждый
шаг, каждый звук и каждое опорожнение желудка - все мгновенно
регистрируется, все передается даже в цвете, разве что без стереоэффекта.
Этологи шутят, что они теперь начинают понимать физиков. Те знают, что при
изучении атома действует принцип неопределенности, то есть уже сам факт
изучения воздействует на частицу.
- Боюсь, что это не совсем то, чего хотят от нас эллы, - сказал
задумчиво Трофимов. - Ведь не обуяла же их внезапная страсть к изучению
своего животного мира. Похоже, что по какой-то причине им необходимо
срочно понять, что делают какие-то животные. Или почему делают. Очевидно,
для них это жизненно важно. Возможно, само их существование находится под
угрозой.
- Да, - задумчиво кивнул рыжий человечек с птичьим лицом, доктор
Кэмпбел, - им явно не до изучения. Скажите, доктор Трофимов, я помню, в
вашем докладе Совету вы твердо называете эллов существами высокоразвитыми
интеллектуально. Если вам не трудно, напомните, на чем основывался ваш
вывод.
- С удовольствием, - сказал Трофимов. - Больше всего нас поразила их
способность невероятно быстро освоить наш язык. При первом контакте мы,
как обычно, пользовались электронным транслятором, который через полчаса
дал нам возможность понять десяток-другой слов языка эллов. Часа за два
работы транслятора он вычленил и перевел около сотни слов и оборотов. А
эллы к исходу этих двух часов могли уже пользоваться двумя сотнями слов
нашего языка. И это, заметьте, без всякого оборудования, которое мы бы
видели.
- Спасибо, - сказал доктор Кэмпбел. - Это-то я как раз и хотел от вас
услышать. В высшей степени странная получается ситуация. Эти эллы, похоже,
незаурядные лингвисты, с неизмеримо большими, чем у нас, способностями к
освоению или хотя бы пониманию незнакомого языка. И тем не менее они
обращаются к нам с просьбой помочь понять язык их животных...
- Может быть, - задумчиво пробормотал Трофимов, - контакт с животными
для эллов такое же табу, как оружие?
- Может быть, - сказал Кэмпбел. - Еще один вопрос. Почему этологи не
пользуются трансляторами? Хотя бы таким, каким пользовался Трофимов? Если
эти штучки помогают понять язык совершенно чуждых нам существ, почему мы
не можем послать на Элинию опытного специалиста по поведению животных с
таким транслятором?
- Позвольте мне ответить вам, - сказал председательствовавший. - Я сам
задал такой вопрос ученым из Московского университета. Оказывается,
трансляторы для этого совершенно не подходят. Они удобны, когда два
разумных существа, каждый пользующийся своим, но более или менее логичным
языком, пытаются терпеливо понять друг друга. Оба эти существа осознают
трудности взаимопонимания, оба терпеливы, оба начинают с самого простого.
Что, естественно, ожидать от диких животных не приходится.
- М-да, увы...
- Итак, коллеги, какие будут суждения?
- Увы, суждения будут вынужденными, - сказал Жобер. - Мы просто не
можем выполнить их просьбу. У нас нет такого человека. Я вполне могу
представить себе, что для этого замкнутого народца, потомков некой
могучей, судя по руинам, цивилизации, наш космоплан и его экипаж должны
были показаться всесильными. Но мы, друзья, не всесильны.
- Других мнений нет? - спросил со вздохом Танихата.
- Похоже, что нет, - несколько раз кивнул своим мыслям Жобер.
- Тогда перейдем к четвертому вопросу нашей довольно обширной сегодня
повестки дня, - сказал Танихата.
- Прошу прощения, - сказал Иващенко, блеснув лысиной, - но я вдруг
вспомнил кое-что... Хотя...
- Смелее, Александр, - улыбнулся доктор Граббе, - я всегда считал вас
на редкость решительным человеком.
- Спасибо, Гюнтер. Вы правы, нужно соответствовать репутации. Коллеги,
заранее приношу извинения, если то, что я расскажу, окажется вздором... По
ассоциации, которую вы сейчас поймете, я вдруг вспомнил цирковое
представление. Я водил на него правнучку в прошлом году. Да, в прошлом
году. Программа была довольно банальная, все те же жонглеры, эквилибристы,
канатоходцы, клоуны, неплохой полет под куполом - цирк ведь вообще
консервативное искусство. Говорят, есть номера, которые насчитывают сотни
лет. Тем не менее все это мы смотрели с большим удовольствием. Причем я,
кажется, получал его больше правнучки. Она, в отличие от меня, существо
серьезное и рациональное. Но один номер показался мне необычным. Выступал
молодой дрессировщик, который работал с собаками и кошками. Собаки и цирк
практически неотделимы. Кошек на манеже можно встретить куда реже - они,
насколько я слышал, крайне своевольны и тяжело поддаются дрессировке. Но
тем не менее и кошки в цирке давно не сенсация. По-моему, дрессировщики
вообще перепробовали уже всю земную фауну, от зайцев до верблюдов. Я не
удивлюсь, если вскоре они перейдут на внеземную фауну. Тут уж они без нас
не обойдутся, и мы будем ходить в цирк сколько душе угодно. Но это,
конечно, шутка. Меня поразил один из номеров дрессировщика. Он попросил
зрителей дать вслух какое-нибудь задание его животным. Ну знаете, вроде
подойти к такому-то месту, что-то дать-взять, пролаять и так далее. Рядом,
ниже нас, вскочил мальчик и сдавленным от волнения голосом попросил, чтобы
дрессировщик послал к нему своего черного пуделя и чтобы этот пудель
протянул ему левую лапу. Дрессировщик кивнул и сказал пуделю, небольшой
такой собачонке: `Путти, ты слышал, что тебя просил сделать мальчик?`
Пудель тявкнул, и дрессировщик добавил: `Ну что ты спрашиваешь, какой?
Тот, который сейчас дал задание. Внимательнее нужно быть, Путти. Иди, не
ленись`.
Возможно, уважаемые коллеги, пуделя звали как-то по-другому. Но в
остальном я не ошибаюсь. Он лениво поднялся, зевнул, перепрыгнул через
барьер манежа и потрусил к проходу, по которому ближе всего было подняться
к мальчугану. Пошел по лестнице, причем все это совершенно уверенно, как
будто он бежал за хозяином, остановился у того ряда, в котором сидел
мальчик, подождал, пока несколько зрителей подняли ноги, давая ему,
проход, подошел к мальчику и протянул ему лапу, переднюю левую. Причем,
уважаемые коллеги, выражение мордочки было при этом самое что ни на есть
скучающее. Такое же, наверное, какое было у этих безразличных эллов, с
которыми беседовал наш коллега, доктор Трофимов.
Пока все аплодировали, я думал, как дрессировщик подготовил такой
номер. В общем, очевидно, довольно просто. Животные обучены направляться к
тому, кто встает. Ну а дать лапку - что еще можно ожидать от животного. И
вот прежде, чем я сообразил, что делаю, я, восьмидесятипятилетний лысый
патриарх, заорал, чтобы рыжая кошка подошла к девочке в розовой курточке
рядом со мной, села ей на колени и сказала `мяу`. Одновременно со мной
кто-то еще пытался дать какие-то задания, но, должно быть, я орал громче
или лысина моя дала мне преимущество, должна же старость пользоваться
какими-то льготами, но дрессировщик повернулся ко мне, кивнул и повторил
мою просьбу рыжей кошке. Он сказал: `Подойди, пожалуйста, к девочке в
розовой курточке, она сидит рядом с почтенным зрителем, который дал
задание. И побыстрее, пожалуйста`. Кошка кинулась к нам, перепрыгнула
через мои колени на колени правнучки и громко промяукала.
Обратите внимание, я не вставал. `Хорошо, Иващенко, - скажете вы, - вы
не вставали, но вы же орали на весь цирк`. Вот вам и разгадка номера.
Рыжая Мурка приучена идти на голос. Ан нет. Выкрикивал задания не я один,
были и другие активисты среди зрителей самого разного возраста. Это раз.
Кроме того, животное ведь направилось не ко мне, а к девочке. Выходит,
возможность дрессировки, то есть предварительного механического
натаскивания, отпадает. Другими словами, похоже, что дрессировщик
передавал животным информацию, заранее ему не известную. Несколько раз я
рассказывал об этом выступлении знакомым биологам. В ответ ученые мужи
снисходительно улыбались и слегка кивали печально головами. Мол, что еще
можно ожидать от этого старого дурака, его не только что дрессировщик
обманет с легкостью, его грудное дите вокруг пальчика обведет. `Но
все-таки, - настаивал я, - как он это делает?`
`Ах, профессор, профессор, - говорили мои высокоэрудированные знакомые,
- если бы мы знали все цирковые трюки, мы бы не просиживали штаны в
лабораториях, переругиваясь с непочтительными лаборантками и аспирантками,
а выбегали бы на манеж в роскошных блестящих костюмах в сопровождении
длинноногих обольстительных ассистенток`.
`Но все-таки, - настаивал я, - должно же быть какое-то рациональное
объяснение`.
`Есть, пожалуй, - отвечали мне. - Это ловкое жульничанье`.
`Позвольте, позвольте, - горячился я, - откуда вы знаете?`
`Знаем, - с ангельской кротостью говорили биологи, - потому что с
животными разговаривать нельзя, потому что они не обладают языком, а
потому могут обмениваться лишь минимальным количеством информации. Это
общеизвестно. И все эти цирковые лошади, якобы умеющие считать и
выбивающие ответ копытом, и возводящие в степень собаки - все это детские
старинные трюки. Маленькие дети это понимают`.
`Вы хотите сказать, что я глупее ребенка?`
`Ах, профессор, не кокетничайте. Вы же прекрасно знаете, что мы хотим
сказать`.
`Но...`
`Никаких но. Мы же не вступаем с вами в спор на тему о двигателях
космических кораблей - это ваша область. А биология - наша`.
В общем, ничего я от ученых мужей не добился, махнул рукой и забыл о
дрессировщике. И вспомнил только сейчас. Потому что, кто знает, может
быть... Может быть, именно он...
- А как зовут вашего повелителя собак и кошек? - спросил Жобер.
- Ну, вы хотите от меня слишком много. Помню лишь, что говорил
дрессировщик по-русски, без акцента, стало быть, русский. Впрочем, узнать
его имя, думаю, не составит проблемы.
- Во всяком случае, стоит попытаться, - сказал доктор Граббе. - Было бы
очень мило, если бы он согласился посетить нас и продемонстрировать свое
искусство. Если, разумеется, он не гастролирует сейчас где-нибудь на
Марсе.
- Отлично, - сказал председательствовавший, - я сегодня же попытаюсь
связаться с дрессировщиком и сообщу вам о результатах на завтрашнем
совещании. А сейчас, коллеги, перейдем к следующему вопросу. У нас еще
много дел.
Изображение исчезло, и тут же появились новые титры: Космический Совет.
Видеопротокол заседания 12 ноября 2041 года. Сосновоборск.
Я протянул руку и выключил компьютер. Не знаю почему, но мне не
хотелось больше смотреть на экран. Для меня всегда первое впечатление от
нового человека было очень важным. А с Шухминым, если из этой книжки
что-нибудь получится, мне предстояло встречаться не раз и не два. И лучше,
надежнее познакомиться с ним в естественной обстановке, а не на дисплее
компьютера. Легче будет составить более полное представление. Ведь вполне
может оказаться, что мой герой - надутый, неприятный человек, полный
сознания своей исключительности. Что, в общем, было бы вполне понятно.
Скольким землянам приходилось посещать иные миры? Сотне, двум, не больше.
А отправиться одному? Наверное, никому. Так что мой Шухмин вполне мог быть
проникнут сознанием свой исключительности. Да дело могло быть даже не в
сознании своей исключительности. Дело могло быть просто в масштабе. Один
человек на далекой планете. Одиночество, ответственность, опасность. И
пристающий к нему репортер, которому, видите ли, хочется написать книжку.
Не первый, добавим, репортер и не первый интервьюер. И работать с ним
будет трудно.
К тому же, поправил я себя, откуда вообще уверенность, что этот парень
захочет тратить часы и дни на рассказы об Элинии? Он уже рассказывал о
своей поездке не раз и не два. Популярность? Вряд ли моя скромная книжонка
(я усмехнулся: как будто она уже написана!) сможет конкурировать с
Всемирной телесетью, которая уже несколько раз рассказывала о Шухмине.



2

Без пяти десять на следующее утро я уже стоял перед маленьким круглым
домиком. Двери не было видно, наверное, она с другой стороны. Как странно,
должно быть, выглядели дома в прошлом, когда они были неподвижны. Дорожка
вела тогда прямо к двери, а сейчас протоптанные тропинки окружают любое
здание кольцом, потому что гелиодома вращаются за солнцем, и никогда не
знаешь, где вход.
Послышался дружелюбный лай, и навстречу мне кинулись два небольших
черных пуделя. Они восторженно крутились передо мной, зазывно припадали на
зады, становились на задние лапы и пытались лизнуть.
- Сторожа называются, - послышался голос. Навстречу мне шагнул высокий
и плотный молодой человек лет двадцати пяти. У него были Темные волосы,
загорелое лицо и совсем, детские глаза. Он улыбнулся:
- Вы журналист? Это о вас звонили?
- Да, меня зовут Николай Зубриков.
- Очень приятно. Вы знаете, кто я. Хватит, хватит, ребята, - повысил он
голос на пуделей. - Путти, успокойся! - Он снова повернулся ко мне. -
Гостеприимны до исступления. Может, потому, что у меня редко бывают
гости... Пойдем в дом или поговорим здесь?
- Как вам удобнее, Юрий.
- Давайте здесь. У меня тут скамеечка удобная... Поговорим, а потом я
вас попою чем-нибудь? - Он вдруг всполошился. - А может, вы есть хотите?
- Спасибо, - сказал я. Первое впечатление уже начало складываться, но
усилием воли я запретил ему застыть. Почему-то Шухмин мне не очень
нравился, но я твердо сказал себе: `Глупо. Не торопись. Ты, наверное, тоже
показался парню неестественным, скованным`.
- Так что же вы хотите? Человек, который позвонил мне вчера...
- Это мой главный редактор, Виктор Александрович Жильцов, - почему-то
обиженно сказал я.
- Он что-то говорил об очерках, книжке... - Шухмин неопределенно пожал
плечами. Он не договорил фразу, словно у него кончились батарейки.
- Да, наша телегазета хотела бы дать подписчикам несколько очерков о
вас и Элинии, - торопливо объяснил я, борясь с легким раздражением,
которое почему-то поднималось во мне.
- А нужны они вам? - сказал Шухмин почти грубо и, почувствовав,
очевидно, резкость вопроса, добавил: - Ведь писали уже. Стоит снова
говорить об одном и том же? Ведь я вернулся... да, уже почти как
полгода... Те, кто интересуются, могут в любой момент увидеть на своем
дисплее мой отчет и видеограммы.
Господи, если бы он был на четверть, да что на четверть, на десятую
часть так приветлив, как его пудели. Встать бы и сказать: не хочешь, не
надо. Провались ты со своей Элинией. Но я не зря уже пять лет работал в
телегазете. Обидчивость и гонор - не лучшие качества для репортера.
- Видите ли, Юрий, мы хотели создать серию очерков, книжку, может быть.
Более непосредственную, интимную, что ли... Больше психологии и меньше
отчета. О вас, вашей жизни, о том, как вы начали заниматься
дрессировкой...
Шухмин хмыкнул и пожал плечами:
- А я и не занимаюсь дрессировкой.
- Ну, может, это и не дрессировка, но не в этом же главное. Главное -
это интересная судьба интересного человека.
Шухмин внимательно посмотрел на меня. В темных глазах его заиграли
маленькие искорки. Он вдруг широко улыбнулся. Улыбка была какая-то
открытая, незащищенная, детская, как его глаза.
Я в свою очередь улыбнулся. Но улыбкой неопределенной, выжидающей.
- Я знаю, что вы обо мне думаете, - сказал он. - Не очень-то это
лестно, но я вас понимаю. Я бы на вашем месте не сдержался бы. Пришел
писать о человеке, прославлять его на всю Солнечную систему, а он еще
кочевряжится. Так ведь?
- Ну, - засмеялся я, - если честно, примерно, так.
- Не обижайтесь, Коля. Ничего, я вас так запросто? Вы и меня поймите. Я
человек довольно застенчивый... Вот я сказал это о себе вроде бы просто.
Вроде бы и не такой он уж застенчивый, если так о себе незнакомому
человеку сказать может. Но это все дается мне с усилием. Когда обо мне
говорят, особенно когда хвалят, мне неловко. Просто места себе не нахожу.
И уговоры тут не помогают. Наверное, в характере не хватает генов
уверенности. Но не об этом речь. Вопрос: зачем мне сидеть с вами и снова
рассказывать об Элинии? Потребности в этом я не испытываю, расчета - тем

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован