19 декабря 2001
116

ПРЕЛЕСТЬ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Владимир Хлумов.
Прелесть

(Повесть о Новом Человеке)


* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

1

Сквозь волнистые туманы, расстилавшиеся над сентябрьским
подмосковьем, неслась первая электричка. Она уверенно рассекала
утреннюю прохладу и сверху казалась упрямой зеленой гусеницей,
в голове которой поблескивали два удивленных глаза. Стройное,
суставчатое тельце грациозно изгибалось вдоль серебристых нитей
железной дороги, огибая золотистые поля с березовыми островами,
поспешая привезти в столицу страшный груз третьего вагона. На
последнем перед Москвой полустанке из третьего вагона вышел
коротко стриженный худощавый господин в черных очках. Правая
его рука была как-то неестественно отодвинута от туловища и
неподвижна, будто там под мышкой он что-то прижимал. На
платформе сидела нищенка с грязным мальчиком. Та, словно
магнитная стрелка, провернулась вслед за ним, указуя протянутой
ладонью. Неумно ранним утром искать милостыни, и следовательно,
эта женщина и ее сын так тут и проспали всю ночь, а теперь уже
решили воспользоваться первым прохожим. Гражданин почти скрылся
в тоннеле, когда мальчик вспорхнул с острого маминого колена и
быстро догнал его, схватив за локоть цепкими грязными пальцами:
-- Дядь, дай денег на хлеб.
Дядя полез свободной рукой в карман.
-- Не думайте, что я попрошайка -- я их могу заработать,
-- мальчик взял неожиданно крупную купюру и сконфузился.
-- Бог с ними, -- великодушно бросил дядя и повернулся.
-- И с нами.
-- Что с нами?
-- Он.
Дядя снова попытался уйти, но мальчишка продолжил.
-- Я теперь тоже не верю в Бога.
Дядя с интересом повернул лицо к мальчику.
-- Я много думал, и теперь тоже в Бога не верю. --
повторил мальчик, пытаясь разглядеть недоумение за черными
очками незнакомца.
Но истинная реакция гражданина была скрыта, ибо остатки
лица вне черных стекол ничего не выражали.
-- С чего ты взял, будто я не верю?
-- Да вы про деньги сказали: черт с ними.
-- Разве?
-- Точно.
Мужчина прижал оттопыренную руку и повернулся.
-- Если захотите еще поговорить, приходите, мы тут с
Дашкой всегда работаем. Она под мать, я -- под сына.
Дальше господин в очках вышел через тоннель к автобусным
остановкам. На безлюдном фоне желтый `Икарус`, окутанный
клубами дизельного дыма, уютно урчал, приглашая войти открытыми
дверьми. Рядом с остановкой сидела пегая, с черным в форме
Латинской Америки пятном на лбу, дворняга. Гражданин потрепал
ее по загривку и достал сигарету. Здесь уже выяснилось, что под
курткой он прятал обычный полиэтиленовый пакет с желтым кругом
на синем фоне. Собака доверчиво прижалась, заглядывая в черные,
ничего не отражавшие, очки.
-- Как тебя зовут?
Собака вильнула хвостом, но промолчала.
-- Ты не Мескалито и там, -- гражданин показал рукой на
Мытищи, -- не Аризона. Ты Умка. Умкой тебя зовут, -- человек
нарек пса и выстрелил сигаретой под автобусное брюхо.
-- Мне пора.
Он запрыгнул в автобус, и собака последовала за ним. Когда
автобус тронулся, гражданин снял очки и щурясь, стал смотреть
на уплывающий мимо пейзаж. Сбоку пригревало последнее солнце
короткого русского лета, а снизу шло собачье тепло. Он
расслабился, и очки выпали из рук. Теперь обнаружилось, что с
обратной стороны стекла были тщательно заклеены плотной черной
бумагой. Такую применяют в фотографии, чтобы уберечь от
случайного света нежную чувствительную поверхность.

2

Сначала ему показалось, что где-то рядом, в глухой
подворотне, роняют на землю мешки с песком или цементом. Он
остановился, оглянулся. Вокруг никого. Поздний вечер. На
соседнем столбе с монотонным гудением сиротливо трепыхалась
неоновая лампочка, едва освещая кирпичную арку, уходящую
куда-то в темень старого московского двора. Почти вся ее
электрическая энергия уходила в нервное зудящее звучание. Снова
хлюпнуло, и кто-то выматерился. Впрочем, слышно было плохо,
звук шел как из бочки или из колодца. Ему даже почудилось, что
на этот раз мешок, ударившись об асфальт, екнул. Так екает
мягкая детская игрушка, когда на нее наступишь спросонья. За
спиной послышались шаги. Он повернулся и облегченно вздохнул.
Запоздалый пешеход направлялся прямо в арку. Даже в полумраке
было видно, что человек крупный, взрослый, походка уверенная, и
идет, посвистывая. В шагах пяти прохожий заметил его тощий
силуэт, но даже и не вздрогнул. Через несколько мгновений упал
очередной мешок, и теперь с явным женским воплем. Незнакомец
остановился и стал тоже прислушиваться. Какое-то время было
тихо, и они оба так и стояли, не говоря друг другу ни слова.
Потом послышалась серия глухих ударов, будто там, в подворотне,
тренировались на боксерской груше. Но, конечно, этого не могло
быть в таком странном месте, а, скорее всего, там выбивали
старый пыльный ковер.
-- Будешь еще, сука? -- Четко и ясно донеслось из
подворотни.
Вместо ответа опять уронили мешок.
-- Мразь, -- тихо сказал незнакомец, сплюнул и, надеясь
обойти дом с другой стороны, растворился в ночи.
Он остался один на один с этой лампочкой, аркой и
хлюпающей подворотней. Сначала тоже шагнул вослед за
незнакомцем, тем более ему и надо было идти прямо, мимо этого
дома, ведь уже поздно, а он и так задержался, а завтра ни свет
ни заря вставать. Но здесь опять раздался голос, теперь явно
женский или детский, но какой-то немного хриплый, будто
говорившему что-то мешало в горле.
Он остановился. Опять что-то глухо упало на землю. Он еще
немного постоял в нерешительности, с надеждой оглянулся вокруг,
и никого не обнаружив, обреченно ступил под арку. Все стихло.
Опасаясь эха, -- он почему-то знал, каким громким оно бывает в
арках, -- старался не шаркать. Встал у стены, чтобы не
проектироваться на освещенную улицу, и заглянул внутрь. Чуть
правее, на углу газона, между скрюченными кустами, поближе к
детской площадке увидел человека. Рядом стоял мусорный ящик, и
с этого расстояния только он один и задавал масштаб. Человек
был наполовину выше ящика и отсюда, из-под арки, казался
гигантом. Гигант неподвижно склонился над темным бесформенным
холмиком.
Холмик зашевелился и, постанывая, начал приподниматься.
Казалось, из некой фантастической смеси, составленной из грунта
и темноты, вылепливалась человеческая фигура.
Появились ступни, колени, торс, неведомый скульптор
переходил к бюсту, но вдруг остановился. Хотелось, чтобы фигура
росла дальше и, по крайней мере, выросла бы вровень с гигантом.
Но теперь стало ясно -- продолжения не будет, а все что
получилась, так это худенькая маленькая девушка. Гигант схватил
левой рукой девчушку, а правую отвел для удара.
-- Ну... -- выдавил, еле сдерживая свирепость кулака,
мужик.
-- Сволочь, -- сказала девушка и захлебнулась от сильного
удара в грудь.
Она как-то обмякла, и мужик еще прибавил два раза с тупой
невыносимой монотонностью. Потом отпустил левую руку и снова
появился холмик.
Все поплыло, как будто мир стал легче воздуха. Почему она
не кричит, почему не позовет на помощь, стучало в его умной
голове. Он осмотрелся опять. Светились окна, не так много, но
все-таки были, хотя, конечно, за плотно закрытыми ставнями
нельзя было услышать этого безумного девичьего упорства. Страх
сковал его, он стоял, не смея шагнуть вперед, но и уйти уже не
мог.
Что делать? Почему так? Отчего она так себя ведет, словно
не верит в поддержку со стороны? Теперь скульптор совсем не
спешил, да и вышло у него совсем кривенько, скособочено, будто
позабыл мастерство. Она уже не стояла, а покачивалась на
полусогнутых ногах, потом как-то выправилась на минутку и
плюнула вверх в лицо изуверу. Что же она делает, разве ж так
можно, нет и нет, ведь это больно -- так упрямится, ну уйди,
убеги или хотя бы закричи. Истязатель, не успев от ярости
придержать жертву, ударил так, что она отлетела метра на два и
хлюпнулась там, ударившись о край песочницы. Потом медленно
подошел, постоял секунду и принялся бить жертву ногой, сначала
яростно, исступленно, со злобой, а потом уже от ненависти,
может быть и к себе, а совсем позже как-то по инерции,
монотонно и бессмысленно. Удары были почти беззвучные, как бы
мертвые. То есть били-то по живому, больно и глухо, без
киношных эффектов. Невозможно было представить, что она могла
выжить, и казалось, что внутри у неподвижного наблюдателя все
горело. Он физически ощущал, как лопаются сосуды, как
растекается свекольная жидкость, заполняя легкие подрагивающие
ткани. Все почернело, и он припал на колено, до боли сжимая
кирпичный косяк.
Вдруг за площадкой послышались другие голоса. Оказались,
какие-то хмельные парни и девушки. Видно, компания шла с
вечеринки. Сильные, чуть пьяные люди. Двое, заметив побоище,
подошли к жертве. Подняли.
-- Не трожь... -- крикнул мужик.
Теперь казалось, что и он был пьян. Или он сам вдруг
прикинулся пьяным.
-- Ты что с бабой наделал? Ты ж ее убьешь! -- сказал один
из парней.
-- Это моя баба, не трожь... -- мужик совсем уже качался,
будто еле стоял на ногах.
-- Ладно, иди проспись.
Второй парень довольно сильно оттолкнул изверга, и
подхватив девчонку, пошел в сторону. Та вначале тащила по земли
свои ноги, потом как-то ожила, встала, выдернула руки и сама
пошла за компанией. Мужик постоял немного, вытер ладонью лицо,
стряхнул что-то наземь и побрел в другую сторону.
Никого не осталось. Только неподвижное скрюченное тело под
аркой. Он видел эту фигурку со стороны, как будто сам был
чем-то другим, да он и вправду стал совсем не человек, с душой
и телом, а только одна душа. Да ведь это смерть, мелькнуло в
измученном мозгу, и он проснулся. Стояла ночь или очень раннее
утро, надо было собираться в путь.

3

-- Я тебя спрашиваю, был запах или нет? -- крикнул в
трубку Воропаев.
-- Запаха не было, а дух был. Даже, я бы сказал, душно
было, Вениамин Семенович.
Что он такое несет, подумал Воропаев, сам наверно
надышался.
-- Что ты несешь, Заруков, говори прямо: газом пахло или
нет, химиков вызвали?
-- Химиков вызвали, газ не установлен, ну еще проверяют,
но по-моему, обычная потеря сознания от духоты. Удушье,
Вениамин Семенович. Восемь человек вынесли... движение
восстановлено.
-- Да плевать мне на движение, люди живы?
-- Вам лучше прямо в клинику, в первую градскую.
Воропаев выругался и бросил телефон на сиденье. Завел
мотор, да призадумался, словно васнецовский витязь из рекламной
паузы. Копьем всадник водил как первоклассник по писанному на
камне тексту.
Электричка пришла на Ленинградский. Значит, скорая будет
ехать минут тридцать. Мне же лучше по Ленинскому. Воропаев
кинул фонарь на крышу и рванул на Миклухо-Маклая.

4

Когда маленький зеленый человечек стал неуклюже перебирать
лапками, и люди устремились вдоль зебры на ту сторону
Ленинского проспекта, Андрей не шелохнулся. Его неподвижное
лицо чуть оживилось и стало напоминать предстартовую фотографию
первого космонавта. Но это впечатление было бы обманчивым, а
точнее, желанным. Еще накануне вечером битый час он стоял перед
зеркалом, изображая из себя первопроходца. Делал стальные
неприступные глаза, играл желваками, отчего худое лицо
становилось просто изможденным и скорее даже жалким. Как ни
старался, но желаемого сходства не возникало. Да разве дело в
выражении лица? Конечно нет, главное поверить, а уж с тем ли
лицом, не столь важно. Последнее повторялось высохшими губами
до самого утра. В результате теперь он больше напоминал не
первого космонавта, а водолаза, да еще к тому же страдающего
кессонной болезнью.
Наконец зеленый человечек вздрогнул, как-то конвульсивно
сложил лапки и исчез. Андрею стало жаль маленького пешехода,
вся судьба которого давно расписана конструктором светофора и
состоит лишь в том, чтобы каждые несколько минут умирать и
возрождаться только для того, чтобы перебирать лапками. Неужели
и я подобен ему? Неужели мы все были созданы по чьей-то воле и
вынуждены подчиняться его холодному расчету?
Потом вместо зеленого появился красный человечек, очень
похожий на первого, но абсолютно неподвижный. Андрей надел
черные очки и шагнул на мостовую. Поразному встретили дикого
пешехода четыре полосы Ленинского проспекта. Ближняя,
возглавляемая свинцовым мерседесом шестисотого калибра,
огромным и гладким, как гигантский снаряд пушки
Дора, стартанула первой. Андрей только почувствовал нестрашный удар
зеркалом бокового вида, -- оно чуть подогнулось, клацнуло и встало
обратно.
Донеслась грубая брань, и Мерседес улетел в юго-западном
направлении.
Следовавшая за мерседесом белая, в желтый мовильных
пятнах, копейка, собранная из итальянских деталей эпохи
неореализма, едва разошлась и тут же притормозила, пропуская
пешего идиота. Ее нынешний хозяин, наверное четвертый или
пятый, не успел даже что-либо крикнуть -- и замер от удивления.
Идиот шел, не сбавляя шагу, прямо под колеса Вольво 240,
выгоревшей еще лет пять назад в Южной Вестфалии.
Шведский волчок, спереди напоминавший железнодорожную
дрезину, и не думал тормозить. Столкновение казалось
неминуемым, но в последнюю секунду водитель наконец обнаружил
препятствие и стал брать влево. Послышались отчаянные сигналы и
визг тормозных колодок с третьего ряда. Полосы начали
изгибаться и притормаживать. Задние ряды, не ведающие причину
затора, нетерпеливо сигналили и матерились в окна. Поток встал.
Андрей четко, по-хозяйски, прошествовал на середину
проспекта и, лишь выбираясь на спасительный островок,
споткнулся на левую ногу. Постоял секунду, пытаясь вспомнить
народную примету. Наверное, к интересной встрече, подумал он и
шагнул далее. Здесь уже вовсю свирепствовало дикое столичное
движение. Все было пропитано отчаянной русской удалью,
гусарской бесшабашностью и великой открытостью русского народа
ко всему иноземному и прекрасному. Все неслось, пело, тряслось
и будто кричало: посторонитесь, прочие народы и другие страны.
Но прочих стран не было и в помине, а из народов был обычный
молодой человек девяностых годов. Трагический конец Андреева
похода был очевиден. Но Андрей с упрямством фанатика настаивал
на своем. И наверное, не без оснований. Во всяком случае, едва
Андрей чудом проскочил между двумя джипами с хромированными
скулами, откуда-то справа, со стороны Миклухо-Маклая, из диких
компьютерных недр старой и новой электроник, завыла милицейская
сирена. То гнал свою шестерку Воропаев. Синим мигающим пламенем
и эллинским воем он распугивал движение, спасая нарушителя от
гибели. Впрочем, именно Воропаев теперь представлял наибольшую
опасность для Андрея, ибо в этот момент снова ожил зеленый
человечек. В последний миг Воропаев заметил жертву, стал
тормозить и подворачивать, но было уж поздно: правым крылом он
задел пешехода, и тот покорно, переняв инерцию машины, полетел
на обочину.
-- Ну блин, денек, -- выругался Воропаев, гася остатки
скорости.
Слово `блин` он подхватил у своей семилетней дочки и
теперь его часто употреблял.
Когда Андрей взлетел над Ленинским проспектом, словно
зазевавшийся голубь из-под колеса автомобиля, ему стало легко и
приятно. Городское пространство пропало напрочь, а вместо него
не появилось ровным счетом ничего. Однако у этого ничто была
внутренность и наружность, и было, кажется, еще что-то, что-то
страшно знакомое, далекое и ускользающее. Последнее сладко
сжимало внутри, и ему казалось, еще мгновение и он вспомнит,
что оно есть такое, но тут снаружи послышался материнский
голос:
-- Уууу-м-кааааа.
-- Мама, -- вскрикнул Андрей и открыл глаза.
Сверху над ним нависло огромное воропаевское тело.
-- Ты жив, парень?
Андрей встряхнул головой и резво встал на ноги.
-- Эй, ты что это, ну-ка ляг обратно, дурак, у тебя же
шок.
Но Андрей, не слушая команды, принялся ходить кругами,
пристально рассматривая землю.
-- Что-то потерял? -- все-таки радуясь живости своей
жертвы, спросил Воропаев.
Он уже видел, что кроме ушибов у потерпевшего все в
порядке.
-Очки.
Воропаев оглянулся и под обгоревшей от выхлопных газов
липой увидел искомый предмет. Повертев в руках бывшее
оптическое приспособление с оторванной дужкой, Воропаев в
недоумении спросил:
-- Твое, что ли?
-- Мое, -- обрадовался Андрей и снова услышал далекий
свист, впервые обнаруженный в полете. Потом растопырил пальцы и
убедившись, что они практически не дрожат, улыбнулся. Воропаев
не торопился. Его жертва не просто была в шоке, а судя по
счастливому выражению лица, в необычайно сильном шоке.
-- Зачем же ты их заклеил?
-- Что бы видеть! -- почти восторженно ответил Андрей.
Стало быть, все-таки шок, -- подумал Воропаев и поднял с
земли студенческий билет.
-- Андрей Алексеевич Умов, студент пятого курса Вэ Эм Кэ,
-- задумчиво прочел Воропаев, и опять уставился на очки.
-- И ты через них смотрел?
-- Смотреть нельзя, а можно только видеть.
-- Это как же? -- простодушно удивился Воропаев.
-- Вы не поймете.
Андрей наконец выхватил очки и, сделав два шага, припал на
левую ногу.
-- Ну-ка, господин студент, полезай в машину, нам
определенно по пути.

5

Вечером в палатах первой градской Воропаев провел
предварительный опрос оставшихся в живых. Их было трое:
девушка, манекенщица от Юдашкина, по паспорту Катерина Юрьевна
Смирягина, двадцати лет отроду, сбежавшая еще ночью с дачной
вечеринки на станцию, отец Серафим из храма Димитрия
Солунского, что в Клинского районе, ехавший
к ранней обедне на престол в один из Московских храмов, и здоровый
пьяный битюг с документами продавца одной частной фирмы. От битюга
толку не было, -- он, видно, так и проспал все сто километров Северной
железной дороги. Впрочем, от остальных толку было не более.
Прежде он приступил к отцу Серафиму, оставив
головокружительные плечики юдашкинской красавицы на потом.
Поп лежал, выпустив поверх простыни рыжую курчавую бороду.
Казенное покрывало вкупе с подушкой напоминало загрунтованный
свинцовыми белилами холст, на котором отчетливо вырисовывалась
голова Иоанна Крестителя. Во всяком случае, это было лицо
человека страждущего, больного, но непреклонного в своей вере.
Воропаев слегка замешкался, не зная как обратиться. На
память пришло недавнее телеинтервью с патриархом. Разговор шел
о засилии иноземных миссионеров, лжепророков и гуру, хлынувших
на опустошенную диалектическим материализмом шестую часть суши.
Моложавый собкор всячески напускал на себя благочестивый вид и
называл служителя церкви владыкой.
-- Владыка, позвольте вас так называть, -- собкоровским
голосом приступил Воропаев, -- я старший следователь ФСБ
Вениамин Семенович Воропаев. Расскажите все по порядку.
Тихо зашуршал миниатюрный диктофон. Наверное так шуршит
тростник на земле крестьянина Иссы. Отец Серафим даже не
взглянул на Воропаева.
-- Батюшка, -- позвал следователь.
Пострадавший повернулся и изрек:
-- Гряде новый человек.
Теперь стало очевидно, что отец еще далеко не стар, и что
они с Воропаевым вполне могли быть однокашниками.
-- И дано ему было вложить дух в образ зверя, -- продолжил
отец, -- чтобы образ зверя и говорил, и действовал так, чтоб
убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя. --
Отец Серафим помолчал немного и разъяснил: -- Показания,
которых ты ждешь от меня, давно записаны Иоанном Богословом.
Прочти их.
-- Батюшка имеет в виду Апокалипсис? -- Воропаев стал
выходить из себя.
Батюшка перекрестился, и тут Воропаева осенило:
-- Отец Серафим! Да не тот ли вы Серафим, который...
Воропаев осекся. Лицо батюшки побледнело, и голова
свалилась на бок.
-- Врача, -- мелькнула мысль.
Воропаев соскочил со стула и выбежал в коридор.
Когда они с доктором вернулись, отец Серафим уже пришел в
себя и неслышно шевелил губами.
-- Что он говорит? -- в пустоту спросил Воропаев.
Доктор нагнулся поближе.
-- Прелесть, что ли, господин майор.
Тогда Вениамин Семенович сам подставил ухо поближе.
-- Прелесть... -- донеслось до его сознания.
Воропаев вопросительно посмотрел на доктора.
-- Бредит?
-- Я не психиатр. Общее состояние вполне
удовлетворительное, температура, давление... -- доктор
пристально взглянул на Воропаева, -- Вот у вас определенно
нездоровый вид, да и нервишки разболтаны. Вы давно отдыхали?
Отпуск где провели? -В Грозном... -- не выдержал Воропаев, но
доктор не смутился.
-- Сволочи, сдали Кавказ.
Воропаев неласково посмотрел на доктора.
-- Знаю, знаю, Кавказ не Москва, а Москва не Россия.
Отсидимся в Филях, а там и в Париж, только будет ли этот париж
во второй раз? Да и что оно такое, этот будущий, грядущий
париж? Как вы думаете, полковник?
-- Я майор, -- поправил Воропаев и вдруг заметил, что
доктор смахивает на фотографию Антона Павловича и Михаила
Афанасьевича одновременно. -- Вас случаем не Антон Михалычем
величают?
-- Михаил Антоновичем, -- теперь поправил доктор. --
Знаете ли, с детства не люблю гэбистов... -- доктор отвернулся
к больному.
Воропаев достал сигарету и вышел на лестничную клетку.
Потом достал телефон и пропиликал:
`Во по-ле бе-ре-зка сто...`, -- и домычал уже сам --
...яла. На том конце несуществующего провода оказался Заруков.
-- Что показало вскрытие? ... Отравление? Как нет? ...в
результате кровоизлияния. Не у всех? ... В мозг... ...ах, так
все-таки остановки сердца... А химики? Да что ты мне про этот
дух, блин. Черемуха? ... Тогда что же? Мы же не в Японии, блин,
что я доложу первому? Аум Сенрико и председатель ФСБ? Ладно,
отбой... отдыхай, Заруков, кстати, давно хотел спросить тебя,
как твое отчество? Иваныч, понятно. Пока, Иван Иванович.
Потом он вспомнил про Андрея и тихо матернулся на себя за
черствость души. В травмпункте уже все закончилось. Легкое
внутреннее кровоизлияние, проступившее огромным фиолетовым
пятном на задней части бедра, вот и все последствия. Правда,
когда Воропаев поинтересовался самочувствием, Андрей ответил:
-- Самочувствие в норме, полет проходит по программе, --
отчитался Андрей и мотнув головой добавил, -- Правда в голове
шип какой-то. Ну да это мелочи.
-- Шип?
-- Типа. Шипение свистящее, так дисковод шумит.
-- И давно? -- Воропаев сделал сочувствующую рожу.
-- Давно, всегда.
Молодой человек опять улыбнулся, но уже как-то невесело.
-- У меня тоже шумит, только я уже привык, живу долго,
понимаешь. Раньше удивлялся, а теперь совсем прикипело.
Давление, наверное, в ушах. -- Воропаев помолчал. -- Ты куда по
Ленинскому шел?
-- В университет.
-- В университет строго наоборот, милый.
-- Да почему же?
-- По топографии местности.
-- Но как же я бы попал в больницу, если бы я шел
наоборот?
-- Ты бы в морг попал, если бы шел в обратную сторону, а я
тебя спас.
-- Вот именно.
-- Что именно!?
-- Теперь я в больнице и сейчас пойду в университет, то
есть туда, куда и шел.
Воропаев внимательно посмотрел на студента. Андрей смотрел
внимательно на Воропаева. Оба подумали про очки.
-- Знаешь, Андрей Алексеевич, я виноват перед тобой, давай
я тебя довезу? Вот только мне с одной барышней поговорить надо.
Подожди здесь. Андрей неопределенно мотнул головой.

6

Вначале Воропаеву показалось, что манекенщица -- точная
персонализированная форма его вечного чувства вины перед
дочерью. Та все время доставала папу желанием иметь куклу
Барби, а он все просил подождать до очередной зарплаты.
Воропаев приготовился слушать болтовню про бутики, версачи
и шейпинги, но услышал нечто странное.
-Господи, зачем я такая дура, что не смогла даже
умереть. Ведь он меня пытался спасти, понимаете, я, драная
тварь, приползла с той попойки вся по горло в грязи, я и
думала, что я продажная тварь, и мне ничего другого не
положено, кроме как торговать своим телом и жить с этими
ублюдками, -- манекенщица откровенно плакала, смахивая слезы
ладошками, -- вы знаете, что значит с ними разговаривать, три
извилины -- наехать, оттянуться и трахнуться, знаете, что
является верхом остроумия, мне вчера один очень богатый человек
сказал: `Ты как шестисотый мерседес -- не к чему придраться`.
Да что там говорить, я и сама такая дрянь, что уже не надеялась
на лучшее, но он дал мне надежду.
-- Кто он? -- осторожно влез Вениамин Семенович.
Девушка, как будто сама удивилась.
-- А кто он? Я и не знаю, не знаю, скажите, зачем меня
спасли, безмозглую дуру, впрочем, винить не кого -- сама
виновата. Надо было раньше о душе думать, я ведь забыла уже,
когда в Третьяковке была, гибель Помпеи, вот и вся моя
культура. Ни кандинского, ни дадаистов, жила как дура -- сама
не понимаю, да что там, в театр и тот перестала ходить, я ведь
люблю Малый, без вины, а виновата... надо было на Виктюка
ходить, разве ж я знала, что в таком деле голова понадобится?
-- В каком? -- Воропаев готов был уже сам спятить.
-- В смертельном.
Надо было как что-то предпринимать, иначе расследование не
сдвинется с мертвой точки.
-- Сегодня утром на Версачи совершено покушение, --
дикторским голосом изрек Воропаев. -- Погиб всемирно известный
модельер.
-- Правда? Счастливчик, -- с нескрываемой завистью
отреагировала девица. -- Мне нравится его стиль.
-- Катерина Юрьевна, о ком вы упоминали как о спасителе?
Где вы его встретили?
-- Здесь, -- манекенщица спустила покрывало и показала
пальчиком.
-- Хорошо, -- перевел дух Воропаев и поправил покрывало на
место, -- оставим вашего спасителя, поговорим об электричке.
Расскажите просто по порядку.
-- Что-то шуршит, -- потирая виски, пожаловалась Катерина.
-- Ветер шуршит в тростниках, -- чуть со злости не выдал
Воропаев и добавил вслух, -- диктофон, девушка, пэнасоник.
Милая барышня, сосредоточьтесь, пожалуйста, дело очень
серьезное, погибли люди, я следователь федеральной службы
безопасности, я могу найти и обезвредить убийцу.
-- Тогда вам придется сделать хирургическую операцию и
вынуть мое сердце, -- обрадовалась манекенщица.
-- Ну хорошо, просто перечислите все, что вы запомнили.
-- Двое беженок из средней Азии зашли на NN, просили
милостыню, пьяный купечек спал всю дорогу, пирожки бабка
носила, потом проходил продавец книг... в очках. Очки какие-то
странные, не модные совсем...
-- Продавец в очках? Что за очки, черные?
-- Я бы сказала, непрозрачные.
-- Хорошо, а пирожок-то съела?
-- Нет, только надкусила, я еще книгу купила, стала читать
и уснула... Воропаев встрепенулся:
-- Вы уснули, и появился он. А как он выглядел, может быть
у него были усы или борода?
Манекенщица закрыла рыбьи глаза, пытаясь, по-видимому,
что-то припомнить, и после утомительной паузы сказала с
придыханием:
-- Он прелесть.
Дело дрянь. С таким докладом идти к главному -- курам на
смех, -- думал Воропаев, спеша в травмпункт. Напрасно он
торопился, Андрей уже был далеко.

7

Андрей взял ракетницу на поляне, синий щит и прижался
спиной к стене. Если бы появился рыжий Серега с четвертого
курса, надо было бы переложиться на двуствольный винчестер, --
все равно тот виртуозно уворачивается от ракет. Серега парень
осторожный, он никогда первым не нападает, облюбует приступочек
или лестницу, постреливает оттуда из ракетницы и ждет, когда
Андрей побежит по поляне. Он точно знает, что Андрей не
выдержит и нападет первым. Андрей никогда долго не выдерживает,
бежит на шифте с двустволкой наперевес, и тут все решает кто
раньше нажмет курок. Конечно, у Сереги видеокарта получше, но
зато у него клавиатура разболтанная. В общем, здесь на
ступеньках, как правило, выигрывает Серега. Зато на поляне все
меняется, Андрей гонит лучше и стреляет прицельнее, и
единственное спасение для Сереги -- телепортер, но туда тоже
прыгать опасно, потому что на столбах или в курятнике
обязательно притаился в засаде Володька, -- а тот стреляет
точно и хладнокровно в затылок. Но игра сегодня не шла, и он,
оставив свое искалеченное тело на лестнице, стал в сторонке,
гипнотизируя телефон и ожидая его звонка. Черное эбонитовое
чудовище, произведенное на свет еще в сталинские времена,
угрюмо безмолвствовало. Хотя наверное помнило многое, куда
более захватывающее, чем игра в DООМ.
Прошел еще час. Андрей кружил вокруг телефона, не смея
остановиться ни на одной мысли. Все душевные силы отобрал его
утренний эксперимент. К тому же болела нога, стулья были
заняты. Вот только огромная скамья пустая. Но скамейка
превратилась в старую мультяшку по рисункам Херлуфа Битструпа.
Отец его очень любил этого художника и не любил мать, и потому
жил отдельной жизнью, а мама любила отца и все то, что тот
любил, и у них в простом, почти деревенском, доме была большая
серая книга рисунков Бидструпа. Кто теперь его помнит? А
маленький Андрей часто листал эту книгу и теперь не любил
скамеек, ему все казалось, что люди, сидевшие на ней до него,
так там и остались, и потому для него никогда не было свободных
мест.
Еще у них был огромный альбом Пикассо, а в нем
кубистический портрет женщины с широко расставленными ногами --
такой он всегда представлял себе новую жену отца. Нет,
определенно, его сознание было сильно загажено, и от той
чудесной ясности, когда он шел поперек Ленинского проспекта,
ничего не осталось. Ему показалось, что телефон зазвонил, и он
снял трубку.
Товарищ Агеев? Але, Зюкина из парткома, запишите
телефонограмму.
Первое. О подготовке к двадцатому съезду партии. Второе.
Отчет ревизионной комиссии. Третье. Персональное дело И.И.
Иванова. Четвертое. Разное. Явка обязательна. Нет, закрытое. И
разберитесь там с вашим карбонарием Умовым, пусть помалкивает,
ему еще прошлое не простили, а то, понимаешь, у Георгия
Афанасича спрашивает, откуда у него вторая дача в Малаховке,
сволочь. Что? Хорошее, можно и встретиться, он на грязях, в
пятницу, ну это не телефонный разговор. И вообще, что там за
гудки, кто там звонит...
-- Алло?
-- Да, да, это я, Учитель.
-- Как настроение?
-- Все получилось, Учитель, я...
-- Потом, не по телефону, сегодня пароль: ЕLЕКТRIСНКА,
большими буквами и через кэй.
-- Хорошо, Учитель.
Послышались короткие гудки. Андрей немного подождал, как
будто надеялся, что старый аппарат выдаст еще одну
телефонограмму из прошлых времен... Конечно, никакой
телефонограммы на самом деле не было, как не было никаких людей
на скамейке, а все это было только в обостренном андреевском
воображении.
Весело застрочил пулемет -- рыжий Серега нажал Quit, и
компьютер подсчитывал результат.
-- Теперь я поработаю.
Андрей присел за еще не остывшую от жаркого боя
клавиатуру.
Страничку Учителя он случайно нашел месяца два назад,
блуждая в паутине. Привлекла она своей какой-то манящей
таинственной пустотой. Вначале он даже подумал, что сгорел
дисплей -- таким безжизненным был экран. Но зеленый глазок
говорил об обратном. Потом в пустом пространстве возникла
желтая надпись:
`Чтобы стать человеком знания, нужно быть воином, а не
плаксой. Нужно биться и не сдаваться, не жалуясь и не отступая
до тех пор, пока не станешь видеть лишь для того, чтобы понять
-- ничего не имеет значения`
Андрей был поражен высказыванием. Первая часть,
напоминавшая славные времена комсомольских агиток, пролеткульта
и отчаянное самоотречение Павки Корчагина, заканчивалась
удивительным Базаровским нигилизмом. Надпись кликалась мышкой,
но на ее месте появлялось розовое окошечко для пароля. На пятые
сутки он взломал пароль, и на экране осталась только кромешная
черная темень. Тогда Андрей написал:
`Whо аrе yоu?`
Пустота ответила кириллицей:
-- Я тот, кого ты искал, Умка.
-- Отец?!
-- Нет, я не он, потому что я тебя никогда не брошу, если
ты сам этого не захочешь. Называй меня просто -- Учитель.
Так они познакомились, и теперь часто разговаривали.
Единственным дополнительным условием было знание пароля,
который Учитель сообщал ему каждый вечер по телефону. Однажды
Учитель предложил ему игру.
-- Давай поиграем в разрушение миров.
-- Согласен, а как это?
-- Очень просто. Ты живешь в общежитии.
-- Да.
-- Погоди, я же не поставил знак вопроса.
-- Извини.
-- Ты живешь в главном здании МГУ, один в блоке. Один,
потому что твой сосед женился, устроился на фирму и теперь
снимает квартиру.
-- Откуда ты знаешь? -- удивился Андрей.
-- Погоди, это не важно. Важно, что у тебя есть дом, пусть
хоть и временный, но это твой родной дом, в котором ты провел
не одну сотню часов. Ты засыпаешь и просыпаешься, на своем
скрипучем диванчике, смотришь в запыленное окно на спину
Михаила Васильевича, и это есть твой домашний мир.
Теперь возьми карандаш и бумагу и записывай свои ответы.
Готов?
-- Всегда готов! -- сморозил Андрей.
-- Разве ты был пионером?
-- Вообще-то, успел немного...
-- Ну хорошо, теперь закрой глаза и вспомни, что у тебя в
комнате находится на стенах. Давай по порядку от окна.
Андрей удивился простоте задания и закрыл глаза,
представляя свое общежитское жилье. Сначала возникли
прессованные пластиковые обои отвратительного цвета столовского
кофе на сгущенном молоке. Монотонный рельефный узор, вытянутый
по вертикали, делал и без того высокие потолки еще выше, и
комната смахивала на колодец, или даже некий удлиненный
сундучок. Потолок с деревянным плинтусом и лепниной напоминал
крышку шкатулки.
-- Твоя комната, этот твой мир, напоминает коробочку?
-- Да, вроде шкатулки, в которой моя мама хранила всякие
мелочи.
-- Да, коробочка, зеленого цвета.
-- Нет, -- уверенно спорил Андрей, -- стены кофейные.
Андрей напряг память, и снова возникло его жилье. В правом
углу стоит книжный шкаф, сверху на стекле прикреплена
фотография медитирующего БГ, ниже -- вырезка из журнала группы
`Yеllо`. Холодные, умные лица. Левее на стене висит
`Растекшееся время` Сальвадора Дали, а еще левее `Падение
Икара` Питера Брейгеля. Больше ничего. Дальше неглубокая ниша.
В ней дверь с мутными фигурными стеклами, какие обычно ставят в
окошечках общественных туалетов. Дальше на этой стене
встроенный шкаф с полуоткрытыми дубовыми дверями и антресолями
из которых вечно вываливается полосатый угол старого
пожелтевшего матраса. Наконец, по левой стене, если стоять
лицом к двери, над диваном с никелированной спинкой, прилеплен
скотчем большой рекламный постер фирмы IВМ. По зависшему над
облаками пентиуму толстым черным фломастером было написано:
`Без tаlku -- нету толку`.
Все это он подробно изложил учителю и записал на листке.
Вернувшись в тот же вечер домой, он сначала постоял в темной
комнате, представляя все описанное, и лишь потом включил свет.
Его прошиб холодный пот. Стены оказались зелеными. Кофейные,
это в соседнем блоке, у рыжего Сереги. На книжном шкафу,
действительно, висела фотография, но не `БГ`, а Дэвида Боуи,
правда с таким же отрешенным взглядом. Его очень любила Ленка
Гаврина с параллельного потока и повесила однажды, а Андрей не
снимал, чтобы не обижать девушку. Дальше все было еще хуже.
Вместо `Растекшегося Времени`, действительно висевшего в
прошлом году, на него теперь были нацелены острые черные усы
самого Сальвадора Дали. Художник подловато улыбался. Правда,
падение Икара все-таки наличествовало, но не на этой стене, а
на противоположной, прямо над кроватью, да рядом еще, он не мог
припомнить, когда ее повесил, висела репродукция с картины
Альбрехта Дюрера `Святой Иоанн, поедающий Библию`. Плаката и
вовсе не было, он его видел в маленькой каморке за компьютерным
классом на факультете. Его домашний мирок рухнул. После этого
не было ни одного дня, чтобы Андрей не выходил на связь с
Учителем. Андрей набрал пароль и волнуясь напечатал:
-- Учитель, я сегодня управлял миром.
Раздался смех, то есть он абсолютно точно знал, что
Учитель рассмеялся, так близко они уже знали друг друга. Хотя
на самом деле Андрей не имел представления, ни сколько ему лет,
ни как он выглядит, и даже иногда сомневался, существует ли тот
помимо виртуальной реальности. Связь сегодня была
отвратительная, и словесная реакция учителя запаздывала:
-- :) По-моему, ты преувеличиваешь происшедшее.
-- Во всяком случае, я жив!
-- В этом я не сомневаюсь:).
-- Я все сделал правильно, вот только...
Андрей засомневался, стоит ли признаваться в постыдном
финале его смелого мероприятия.
-- Ты ничего не должен скрывать, ты знаешь, это нужно
тебе, а не мне.
-- Меня слегка задел один жигуленок, но может быть потому,
что все уже подходило к концу, и я немного расслабился.
-- Если бы ты расслабился, то все бы прошло гладко. --
возразил Учитель.
Да, я оговорился, но меня насторожила одна деталь, после
столкновения я перестал управлять миром, а появилось еще что-то
другое, я не могу объяснить, но мне кажется, это было еще более
важным.
-- Что может быть более важным, если ничто не имеет
значения?
-- Да, да, я понимаю, но мы договорились говорить правду
друг другу.
-- Ты потерял сознание?
-- Наверное, но мне стало так легко и приятно, как не было
никогда до сих пор. Все пропало, была полная чистота, и только
шум появился. Вернее, он был и раньше, я теперь это знаю, но
раньше его заглушали звуки мира, а здесь...
-- Оставь это попам. -- оборвал учитель, -- Главное ты
сделал и теперь готов изменить этот мир!
-- Когда? -- не выдержал Умка.
-- Скоро.
-- Учитель, скажи, почему ты выбрал меня?
-- Ты сам меня нашел.
Андрей выключил компьютер, вышел на улицу и обнаружил
глубокую ночь. Переход между университетскими зонами был давно
закрыт и пришлось идти вокруг мимо клубной части. Шел он чуть
прихрамывая, но при этом держался уверенно и не обращал
внимания на редких поздних прохожих. Только у парадной лестницы
вдруг остановился. Ему показалось, что кто-то за ним
заинтересованно подглядывает. Он осмотрелся и обнаружил лишь
две чугунных композиции, стоящих на балюстрадах клубного входа
университета.
Неживые огромные студенты вопреки практически полному
отсутствию света с завидным прилежанием читали свою чугунную
книгу. Вернее читал студент, а его подруга отрешенно глядела
вдаль, будто только что прочитанное место поразило ее
воображение.
Наверное это очень замечательная книга, и в ней
рассказывается о самой сокровенной тайне бытия, -- подумал
Андрей, -- иначе чем еще объяснить такую редкую

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован