20 декабря 2001
114

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДОЛГОВЯЗОГО ДЖОНА СИЛЬВЕРА



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Деннис ДЖУД

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДОЛГОВЯЗОГО ДЖОНА СИЛЬВЕРА




ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Деннис Джуд (р. 1938 г.) - весьма плодовитый писатель. Каталоги
новейших поступлений Библиотеки Конгресса США в 70-е годы регистрировали
ежегодно одну-две его книги, преимущественно популярные очерки на
историко-литературные темы. Место действия его книг - Британская империя и
США. Время действия - от средневековья до начала ХХ века.
Повесть `Приключения Долговязого Джона Сильвера` (буквальный перевод
названия) написана человеком, несомненно прекрасно знающим реалии эпохи,
разбирающимся в бытовых тонкостях, а с жизнью и деятельностью `берегового
братства` знакомым не только по классической работе Эксквемелина. Вне
всякого сомнения, повесть написана в пику `Приключениям Бена Ганна` -
достаточно сравнить образы Джона Сильвера в `описании` узника острова
Кидда, где одноногий пират показан исчадием ада, человеком без чести и
совести, и у Джуда, чей Сильвер невольно вызывает если не симпатию
читателя, то сочувствие и понимание. По мнению переводчика, джудовский
Сильвер гораздо ближе к образу, созданному пером Стивенсона.
Всесторонняя эрудиция Д.Джуда позволяет ему привлекать в сюжет самые
неожиданные моменты, что оборачивается новыми, весьма экстравагантными
ситуациями, не только привлекающими внимание читателя, но и просвещающими
его. Так, из главы `Адмиралтейский суд` мы видим, что старые, едва ли не
времен Эдуарда Исповедника законы о церковном суде, законы, забытые всеми,
помогают заведомому преступнику избежать виселицы, а заодно повествованию
развиваться без банальных побегов или амнистий.
Мастер сюжета, Джуд в повествовании часто сбивается на сухой
академический тон лектора общества `Знание`, что резко дисгармонирует с
самой темой повести. Переводчик приложил все скромные усилия, чтобы в
русском тексте этого не было. Эталоном для него служил текст `Острова
сокровищ` в каноническом переводе Н.К.Чуковского, лексики и стилистики
которого он в меру своих способностей старался придерживаться.
Название, данное книге в русском переводе, по мнению переводчика,
гораздо более соответствует стилизации под текст ХVIII века, каковой и
является повесть Джуда. Стоит ли говорить о том, что буквальный перевод
названия по-русски просто не звучит.
Одной из вольностей перевода является присовокупление к имени
царствующего монарха благопожелания `да хранит его Господь`, без чего в те
времена не помыслил бы говорить о Его Величестве не только верноподданный,
но и последний разбойник, бродяга, висельник. Из персонажей книги
(англичан, разумеется) без этой приставки мог бы обойтись разве только
вольнодумец и республиканец Майкл Сильвер, отец Джона. С частым
употреблением этой приставки особую злую иронию получает применение ее
Сильвером к имени Флинта, особенно если учесть их взаимную неприязнь.
Переводчик постарался исключить постоянное именование командного
состава пиратского корабля как `лордов` или `господ` (как в переводе `Бена
Ганна`). В русском языке этот термин обретает смысл, немыслимый в довольно
демократичном обществе `джентльменов удачи`.
Все же, несмотря на вольности и неизбежные недостатки перевода,
хочется надеяться, что `Долговязый Джон` придется по душе нашему читателю,
не избалованному обилием морской авантюрной прозы.
Д.С.Гуревич



1. БОЛЬНОЙ ИЗ ТОРМАРТИНА

Эти ужасные и кровавые дела произошли очень давно, и я, право, не
имел намерения взяться за перо, искренне веруя, что пираты, зарытые
сокровища, морские бунты навсегда исчезли из моей жизни. Разве что в
ночных кошмарах рисковал я увидеть снова развевающееся черное знамя с
черепом и скрещенными костями. Правда, жестокий, хитрый и красноречивый
одноногий моряк навсегда запечатлелся в моей памяти, но я был убежден, что
Долговязый Джон Сильвер предстал пред ликом разгневанного создателя вскоре
после 1766 года, когда наша славная `Эспаньола`, по ватерлинию груженная
сокровищами, неторопливо вошла в Бристольскую гавань.
Однако вновь пишу я о тех ужасных и кровавых делах, понимая, что без
этого рассказа мой отчет о плаванье `Эспаньолы` выглядел бы неполным, и,
прежде всего, почитаю своим долгом предуведомить читателя о событиях,
заставивших меня опять сесть за письменный стол.
Итак, начну по порядку. Это произошло в последние годы царствования
нашего доброго короля Георга III. Был я тогда сельским врачом в
Глостершире, в холмистой части графства. Особых доходов это ремесло не
приносило, но молитвами покойного отца дела мои шли довольно успешно, а
всеобщее уважение, которым пользовались я и мое семейство, вполне заменяло
любое богатство.
Помню, как сейчас, однажды в ненастный апрельский день, вскоре после
обеда, меня вызвали к больному. Известие о джентльмене, нуждающемся в
услугах врача, принесла старая миссис Томлин. По пути к моему дому она
настолько устала, что когда, задыхаясь и кряхтя, принялась излагать суть
дела, то выглядела так, будто ей самой требовалась моя помощь. Выслушав
ее, я взял сумку с инструментами и лекарствами, пошел в конюшню и оседлал
коня, которого я назвал Беном Ганном в память о приключениях, пережитых
мною в юности. Терпеливая моя супруга Гарриэтт проводила меня, чтобы в
который уже раз провести вечер в одиночестве.
Дом в Тормартине, где ждал меня больной, хотя и не отличался
роскошью, выгодно выделялся среди домов окрестных фермеров. Особую
прелесть ему придавали окна, обрамленные полированным камнем. По слухам,
здесь в окружении немногочисленных слуг жил отшельником какой-то
джентльмен, разбогатевший в Вест-Индии. На стук дверь мне отворил лакей с
кожей кофейного цвета, подпоясанный темно-красным кушаком; гримасничая и
кланяясь, он повел меня к тяжелой черного дерева двери, бесшумно
отворившейся внутрь.
В комнате на диване, стоявшем возле камина, где полыхал яркий огонь,
полулежал старый джентльмен большого роста, одетый в богатый халат.
Сильный приступ кашля сотрясал все его огромное тело, и когда я подошел
поближе, то увидел, что платок, только что прижатый ко рту, покрылся
кровавыми пятнами. `Э-э-э, приятель, - подумал я, - плохи твои дела, Боже
мой, как тебе худо!`
Я поставил сумку на столик возле дивана и взглянул больному в лицо. В
тот же миг меня охватил озноб; сразу я почувствовал ужас, какого не
испытывал с юных лет. Я УЗНАЛ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА!
Больной был одноногим - вторая нога была ампутирована по самое бедро.
Большое круглое лицо Долговязого Джона Сильвера обветрилось под
тропическим солнцем, сморщилось от старости и одному Богу известно от
каких переживаний, но это был именно он! Сильвер поседел, волосы его
изрядно поредели. Взглянув на меня, он понял, что я его узнал, и
улыбнулся. Левую щеку его стягивал шрам от старой раны, но синие глаза
блестели все так же властно и лукаво.
- Присядь, Джим, - промолвил он, махнув рукой в сторону стула. - Ох,
прошу прощения, сэр, - продолжал он, лукаво улыбаясь, - вас ведь надо
называть `доктор Хокинс`. Ну, да ведь мы служили когда-то на одном судне,
и ты, наверное, не будешь теперь глядеть свысока на старого Джона, не так
ли?
Он подмигнул мне и закивал головой, но сразу же задохнулся от
сильного приступа кашля. Оправившись от него и видя, что я не пришел в
себя от изумления, заговорил снова:
- Вот такие дела, Джим. Пришвартовался я здесь восемь месяцев назад и
с тех пор жду, когда придет мой час. Живу себе потихоньку, оглядываю
горизонт и ни с кем не встречаюсь. Но вот беда, никак не избавлюсь от
проклятых хрипов в груди, а этот кашель меня просто разрывает на части.
Прокашлявшись, он продолжал:
- Я, по правде сказать, только недавно услыхал, что мы с тобой
бросили якоря почти борт о борт. Потому и позвал тебя в свою каюту, чтобы
показаться ученому костоправу и, может быть, поболтать ради старой дружбы.
Усилием воли овладев собой, я сказал:
- Я был уверен, что вы давно предстали перед божьим судом, не знал
только, окончили вы свои дни на виселице или умерли от лихорадки в
каком-нибудь болоте.
При этих моих словах Сильвер откинул назад голову и рассмеялся.
Конечно, это был уже не памятный мне раскатистый хохот, а его жалкое
подобие, но и эти звуки вернули меня на миг в аккуратный камбуз старой
`Эспаньолы`, мысленно я увидел синее небо и летучих рыб, даже услышал, как
попугай капитана Флинта в своей клетке в углу сердито кричит: `Пиастры,
пиастры!`
- Ну, ну, - сказал Сильвер, отсмеявшись, - неплохо сказано. Зло, мой
мальчик, но неверно. Долговязый Джон слишком хитер, чтобы повиснуть на
веревке, как туша в лавке мясника. Хотя и со мной это чуть не произошло, а
видел я в своей жизни такое, что как вспомню об этом, страх разбирает.
Видывал я, и не раз, как протягивают провинившихся моряков под килем, а
когда поднимают на борт, то они умирают в страшных мучениях, потому что
животы их распороты ракушками, приставшими к обшивке корабля. Глядел на
то, как дикари Гвинейского берега рубят на куски маленьких девочек просто
для удовольствия. Чума, кровавый бунт, человеческие жертвоприношения -
чего только не пережил старый Джон, и вот все еще сидит он с тобой и
рассказывает эти истории. А почему я жив? Потому что негодяй, говоришь ты.
Но вот что я тебе скажу, я ведь всегда знал, когда нужно быть тихим да
скромным, так и дожил до этих лет. Вот в чем мой секрет, Джим.
- Может быть и так, - отвечал я, - но что мне помешает обратиться к
ближайшему судье, чтобы тот отправил тебя на виселицу? Немало людей
погибло из-за тебя, Джон Сильвер! Ты убивал на моих глазах...
В тот же миг взгляд Сильвера забегал:
- Джим, ты ведь не тот человек, который стал бы преследовать
старика-калеку, одной ногой стоящего в гробу, - сказал он. - Даже сквайр
Трелони и капитан Смоллет не сделали бы этого. Они не пали бы так низко. -
Он замолчал на миг. - Наверное, оба джентльмена живы и здоровы, Джим?
В нескольких словах я рассказал ему, что сквайр Трелони умер
одиннадцать лет тому назад, что незадолго до смерти он стал депутатом
парламента по своему округу и все так же охотился на куропаток и стрелял
их с присущей ему меткостью, пока последняя болезнь не уложила его на ложе
скорби. Капитан Смоллет, вновь призванный войной на службу, участвовал в
славной битве адмирала Роднея против французов при Сейнтсе в 1782 году.
Французская эскадра потерпела поражение и Вест-Индия была спасена, но
капитан Смоллет погиб - ядро попало ему прямо в грудь. Умер он так же, как
и жил, - на службе своему королю, и лучшей эпитафии этому человеку не
сумел бы придумать сам мистер Шекспир.
При этих моих словах Сильвер вздохнул и пробормотал что-то в том
смысле, что в сущности они всегда были истинными англичанами; я
почувствовал, однако, что новости, мною рассказанные, его до некоторой
степени обрадовали. Сильвер бесконечно презирал легкомысленного и
взбалмошного сквайра, а безукоризненная честность и мужество капитана
Смоллета стали непреодолимой преградой его намерениям захватить сокровища
Флинта на острове Кидда.
Помолчав немного, он спросил:
- А что стало с доктором Ливси? Это, я скажу, достойный человек.
Неужели и он умер?
На сей раз у меня были добрые вести. Доктор Ливси здравствовал и
процветал. Проживая с сестрой в Тонтене, он не прекращал врачебной
практики и пользовался в Сомерсетшире большой известностью и почетом.
Именно доктор Ливси выгодно поместил мою скромную долю сокровищ острова
Кидда и убедил меня пойти по его стопам. В большой степени именно ему я
обязан своим теперешним уверенным положением и благодарен не только за
приличный достаток, но и за то, что он с поистине отеческой заботой помог
мне завершить образование и устроить жизнь.
Разговор о докторе Ливси напомнил мне о моем долге. Теперь я глядел
на мистера Джона Сильвера как лекарь на пациента. Тот приподнялся на
диване и с моей помощью снял через голову рубаху. Вновь меня поразили
широкие плечи Сильвера и два косых шрама через ребра. Я увидел татуировку:
на одном плече изображены были пылающие сердца, переплетенные над именем
`Аннет`, на другом находилась лишь надпись `Смерть таможне!`.
Но увидел я также, что огромная грудная клетка Сильвера стала впалой,
а отвислая кожа побледнела и покрылась пятнами. Внимательный осмотр
подтвердил мой первоначальный диагноз.
- Что ж, Джон Сильвер, - сказал я ему, - вы, может быть, и спаслись
от петли и желтой лихорадки, но сейчас у вас чахотка, и я боюсь, вы
недолго протянете. - Я изрекал это, словно был архангелом Михаилом, но
внезапно ощутил странный и неожиданный приступ угрызения совести и, желая
смягчить произнесенный приговор, добавил: - И все же многие люди спаслись
от чахотки, как только перестали пьянствовать и стали вести здоровый и
разумный образ жизни. Если вы, Джон Сильвер, будете неукоснительно
следовать моим указаниям, то проживете здесь в Глостершире до ста лет,
если будет на то божье соизволение.
Сильвер взревел, как разъяренный медведь.
- Слушай, ты! - гаркнул он. - Я ведь уже в пути на тот свет, так что
незачем плести мне эти побасенки. А смерти я не боюсь! Да, жил я опасной
жизнью, уж ты то это знаешь. Но когда мог, жил кротко и разумно. Нет, я не
пьяница! Вот Флинт, Билли Бонс, да и другие - те прожигали жизнь пусто и
бездумно, а уж пили то... Я видывал беднягу Билли упившимся французским
коньяком настолько, что ты и не поверишь, даже если увидишь своими
глазами. А Флинт подох от пьянства в Саванне еще в 1754 году. Ром свел его
в могилу, хоть был он ненамного старше меня. У каждого своя судьба, Джим,
так что пытаться обмануть смерть по советам врачей - все равно что плевать
против ветра!
Ответ его меня успокоил, но не удивил. Я помнил, какой ум и
самообладание проявил Сильвер на борту `Эспаньолы`. И то, что после
стольких неслыханных бед и опасностей они сохранились, было свидетельством
здравого его рассудка, присутствия лукавства и храбрости, равно как и
доказательством того, что в этом на первый взгляд немощном теле
сохранились большие запасы жизненной силы.
И все же болезнь глубоко поразила его легкие. Когда я вновь увидел,
как весь он содрогается от ужасного раздирающего кашля, во мне снова
пробудилось сострадание. Да, не спорю, он был лжец, пират, убийца,
изменник и вор, но даже в его преступлениях таилось что-то
привлекательное. На фоне скучных добродетелей обывателей он выделялся
своими кровавыми злодеяниями. `Это человек, с которым всегда надо
считаться`, - подумал я.
Сильвер прервал ход моих мыслей:
- Так что, Джим, - спросил он, - стало быть, протянет еще
сколько-нибудь старый моряк, сражавшийся под флагом адмирала Хоука, не так
ли?
- Ну-ка, - возмутился я, - давайте разберемся. Когда мы встретились
впервые, вы были самым обыкновенным пиратом. Я вам не сквайр Трелони, и
незачем мне рассказывать враки о том, как вы служили королю и Англии в
войне с Францией и Испанией.
Эта вспышка доставила мне странное удовольствие, прозвучав эхом
справедливых оценок капитана Смоллета и доктора Ливси. Но последнее слово
осталось за Сильвером.
- Вижу, ты ни на фартинг мне не веришь, Джим, - печально сказал он, -
и я сам в этом виноват. Как погляжу, другие уже порассказывали тебе всяких
баек, так что придется старому Сильверу самому взяться за исправление
судового журнала, как ты назвал свою книжку. Да-да, я ведь знаю, что ты
описал наши приключения на острове Кидда и заработал неплохие деньги,
правда, приврал в своем сочинении изрядно, ну да это не твоя вина. Бен
Ганн, этот олух, тоже болтал что-то об этой истории, как мне рассказывали,
но я не обращал на него внимания, пока мы ходили вместе на старом `Морже`,
не собираюсь этого делать и сейчас. Да, что было, то было, но не зваться
мне Долговязым Джоном Сильвером, если я протяну долго, а не хотелось бы
уходить из жизни с клеймом отъявленного негодяя, каким ты меня расписал.
Клянусь тебе, Джим, все, что я сейчас расскажу, будет чистой правдой, или
тем, что мне с моей колокольни казалось правдой.
Я ведь и в самом деле плавал с Хоуком, сражался под британским
флагом, обошел с королевским флотом все Карибское море в поисках
французских и испанских судов. Клянусь тебе памятью своих детей - они
умерли тридцать лет назад. У меня было два прекрасных сына, Джим, и до сих
пор, как вспомню о них - сердце кровью обливается. Так вот, Джим, ты
просто выслушай мою историю и не спеши судить меня, ругать, называть
предателем, пока не поймешь, что и как было. Конечно, это долгая история,
но я уже решился поведать тебе о своей молодости, о том, как мы зарыли
сокровище на острове Кидда, как Билли Бонс сбежал от нас с картой Флинта,
на которой было обозначено место, где зарыт клад. Когда-нибудь, как буду
чувствовать себя получше, расскажу тебе о том, как снова пустился в
плавание на остров и почему убежал с `Эспаньолы` перед возвращением в
Англию. Но хватит на сегодня.
Он замолчал, утомившись. А мне не оставалось ничего другого, как
подчиниться его желанию. Так мы договорились, что я вернусь на следующий
вечер, и тогда он начнет рассказ о своей жизни. Должен отметить, что в эту
ночь спал я очень плохо - во сне меня мучили невообразимые кошмары, - но
ужас, горечь и безысходность того, что мне пришлось услышать потом,
превзошли все мои ожидания.



2. КОНТРАБАНДИСТ-ПОДМАСТЕРЬЕ

На следующий день я пришел к Сильверу в половине седьмого вечера и
застал его в хорошем настроении. Хотя кашель все еще разрывал ему грудь, а
дыхание порой было затрудненным, Сильвер выглядел более бодрым и
энергичным, чем накануне.
К концу обеда и я пришел в отличное настроение, благо все блюда были
прекрасно приготовлены и заметно, хоть и в меру, поперчены, как и положено
в доме джентльмена, долго жившего в Вест-Индии.
Темнокожий слуга Сильвера прислуживал старательно и аккуратно,
бесшумно и быстро передвигаясь по паркету. Прежде чем Сильвер начал
рассказ, мы одолели полторы бутылки красного вина и отпили по доброму
глотку восхитительного ароматного портвейна.
- Ну, Джим, за работу, - начал старый пират. - Думается мне, что ты
был бы не прочь узнать немного побольше про Долговязого Джона, прежде чем
вернуться к столу. - Он потянулся к трубке и табаку, но вдруг нахмурился и
забарабанил большими сильными пальцами по ручке кресла. - Начнем с
Бристоля, - промолвил он, сосредоточившись. - Бристоль - мой родной город,
Джим, даже более чем родной - там родились и прожили всю жизнь мои отец и
дед. Прекрасный город, великолепный, да ты и сам знаешь, хотя наверняка
часто слышал, что эти чудесные богатые дома и высокие конторы судовых
агентов построены на крови и костях черных рабов... Потому что, -
продолжил он, - в Бристоле ведь не только прекрасные дворцы, но и жестокие
сердца. Видывал я, как вдовы рыдают и клянут все на свете, узнав, что их
мужья сгнили под африканским солнцем или сгинули в морской пучине во время
шторма в Карибском море. Многие здесь сходят на берег с сотней гиней в
карманах, но чаще ты встретишь таких, кто воссылает хвалу Господу за то,
что он в милости своей позволил им вернуться домой живыми после
кораблекрушения, бунта или желтой лихорадки, как это бывало и со мной.
При этих словах он возбудился и живо напомнил мне прежнего Джона
Сильвера, которого я впервые увидел в гостинице `Подзорная труба`, -
одинокого жизнерадостного трактирщика, быстро скакавшего от столика к
столику, стучавшего кулаком по столу и ругательски ругавшего Тома Моргана
за его разговоры с Черным Псом.
Воспоминания так разволновали Сильвера, что мне не оставалось ничего
другого, как слушать поток слов, обильно сопровождаемых изощренными
ругательствами и богохульствами. Я хорошо запомнил этот рассказ и, по
возможности убрав из него брань, божбу и некоторые детали, способные
оскорбить слух читателя, в меру своих скромных сил и способностей
предлагаю исчерпывающее и благопристойное жизнеописание Джона Сильвера.
Родился он в Бристоле, в лето от рождества Господня 1716-е, ровно
через шесть месяцев после подавления бунта якобитов против Ганноверской
династии, когда претендент на престол после краткого и бесславного
`царствования` под именем Иакова III английского и Иакова VIII
шотландского спешно сбежал во Францию.
В доме Сильверов не нашлось ни единого приверженца, живущего во
Франции католического претендента на престол. Глава семьи, Майкл Джозеф
Сильвер, сапожник по профессии, был убежденным конгрегационалистом и
страстно ненавидел французов, аристократов и попов, причем ненависть его
проявлялась в строго определенном порядке. Долговязый Джон с усмешкой
вспоминал, как его отец бормотал и ругался за работой, склонясь над
верстаком и сопровождая каждый удар молотка революционным лозунгом.
- На! - и бил сапожным молотком. - Бей! Так им, французишкам! Нна! -
еще удар молотком. - Разнесем палату лордов. Нна! - еще удар. - Добрый
удар в задницу папистам! - удар! - А это всем епископам, чтоб им лопнуть,
как во времена Кромвеля!
Как ни странно, Майкл Сильвер, вздыхавший по славным временам
пуританской революции и усердно, хотя и с трудом, читавший стихи Мильтона
и прозу Беньяна при тусклом свете огарка, был женат на девушке из
англиканского семейства. Надо сказать, что до некоторой степени это был
брак по расчету. Дела связали Майкла с Генри Бродрибом из Бата, владельцем
обувного магазина, прожорливым гигантом, не особенно ревностно
придерживавшимся догм англиканской церкви. Когда старый Бродриб овдовел,
на шее его повисла забота о будущем двух дочерей и, увидя выгоду для
своего дела в родстве с умелым сапожником, он сумел уверить Майкла
Сильвера, что счастье тот обретет лишь в семейной жизни со старшей из
сестер, Мери Энн.
Мери Бродриб, молодая и энергичная высокая девушка с пышной копной
белокурых волос, приглянулась невзрачному Майклу Сильверу, бледному и
сутулому, как большинство людей его профессии. Сапожник решил, что нашел
свою судьбу, и женился на ней. Молодожены превратили флигель за сапожной
мастерской, расположенной на Корабельной улице, в достаточно удобный дом.
Шли годы, и в семействе появилось трое детей: Джон и две его сестры.
Итак, Джон Сильвер рос в доме, где жили исключительно достойные и
порядочные люди, увы, так и не сумевшие понять взгляды друг друга. Взгляды
Майкла и Мери были настолько различными, что, казалось, даже стены
сотрясались, когда супруги, сидя по вечерам на кухне перед пылающим
камином, заводили свои бесконечные споры. Джон вспомнил один такой спор,
запечатлевшийся в его памяти с десятилетнего возраста.
- Слушай, жена, - заявил внезапно Майкл, - что это за папистские
глупости вбивала ты сегодня в голову молодого Джона? Небось несла всякую
чушь про мученика-короля?
- Тссс, Майкл, - отвечала Мери, качая на коленях маленькую дочку, - я
не поклонница папистов, но считаю, что негоже было обезглавливать Карла I,
как бы он там ни правил.
- Негоже! - рявкнул Майкл Сильвер. - Жаль, что не изловили все
Стюартово отродье и не передавили их, как крыс!
Он обернулся к сыну, слушавшему спор с открытым ртом:
- Вот так-то, Джон, мальчик мой. Никакие там святые, иконы, статуи,
мощи и прочие языческие штучки не помогут тебе в трудную минуту, если
против тебя сам Господь. Вот народ - он все может сделать. Может улучшить
жизнь пером и мечом, потому что за ним незримо стоит Бог. Конница Кромвеля
сразила кичливых аристо-кратишек `божьего помазанника` Карла при Нейсби, а
незадолго до твоего, Джон, рождения, мы прогнали Джеймса Стюарта,
офранцузившегося претендента на королевский престол.
- Может быть, ты и прав, - быстро возразила Мери Сильвер, - но для
людей порядок и традиции поважнее зависти и бунтов. Ведь надо всем сердцем
ощущать связь со стариной, с добрыми нашими традициями, со святой
церковью, основанной апостолом Петром, с моей церковью, Майкл, не с твоей.
- И с чем еще, скажи, будь любезна? - издевательски спросил Майкл. -
С палатой лордов, этих чванливых олухов? С этими жирными, тупыми
аристократами? С бездельниками епископами? С вечно пьяными взяточниками -
мировыми судьями? Да провались они все к дьяволу, вот что я тебе скажу!
- Понимаю и разделяю твой гнев, Майкл, - мягко ответила Мери. - Но
подумай о доме, о чувстве долга, придающем смысл всей нашей жизни. Вот,
главное: чувство долга и порядка! Если мы его потеряем, а ведь мы, Майкл,
плоть от плоти этой страны, в Англии не останется ничего, кроме мерзости и
запустения.
- Чувство долга! - усмехнулся Майкл. - Не говоря о цепях и оковах. А
ну-ка посмотрим, как у тебя обстоит с чувством долга! Почему ты не можешь
заняться собственным сыном, который сидит перед нами и смотрит тут
круглыми глазами. Ну конечно, ты скажешь, что он умен и, благодаря тебе,
умеет читать быстро, как заправский стряпчий. Хорошо! Но по моему
разумению, неплохо бы ему выучиться долгу хотя бы в сапожной мастерской.
Парень, ты еще учишься, так изучи благородное сапожное ремесло - так ты
выполнишь свой долг перед Богом, королем и Англией. Начнем пораньше, ровно
в шесть утра, так что марш в постель, да и вы тоже, быстро!
Вот так Долговязый Джон стал обучаться ремеслу своего отца. Не
больно-то нравилось ему сапожное дело, и, случалось, часами он, стиснув
зубы, молча проклинал унылую рутину, надоедливую точность, с которой надо
резать, кроить, шить и прибивать. Отец его, молчаливый и замкнутый, как
устрица в своей скорлупке, лишь изредка взрывался и ругал сына, что не
помогало мальчику примириться с работой. Джон видел, какое мрачное будущее
его ожидает: всю жизнь провести среди вони кож, постоянно подвергаясь
оскорблениям и попрекам неблагодарных клиентов.
Однажды, работая вдвоем с отцом, мальчик решил поговорить с ним
всерьез:
- Батюшка, - спросил он, - наверное, есть и другие занятия, так же
уважаемые, как наше?
- Да, мальчик мой, но редкая работа может так приучить глаз и руку к
точности. Сапожное мастерство развивает ум, приводит в порядок мысли,
приучает к пунктуальности.
- Но на этой работе, батюшка, мы заперты в мастерской. Наша жизнь
совсем не то, что жизнь моряков. Все время без солнца, сидим в темноте,
как мыши в норах. Разве это жизнь?
- Зато наше ремесло дает нам средства к существованию. Верно, не так
уж и много, но вполне достаточно, чтобы не зависеть от всяких сквайров и
прочих аристократишек, ходить по улицам, никому подобострастно не
кланяясь, достойно занимать свое место в церкви. Ты свободный человек, по
вечерам можешь читать, разговаривать, думать, своим умом познавать Господа
и жить так, как хочешь, по совести.
Джону нечего было ответить на эти слова. Он сознавал разумность речей
отца, но сердцем не мог принять их.
И ничего удивительного, что на тринадцатом году жизни Джон Сильвер
готов был послать к черту скуку добропорядочной жизни. Вскоре представился
и подходящий случай. Как часто это бывает, случай принял человеческий
облик, и звали его Питером Дуганом, постоянным клиентом Майкла Сильвера.
Это был человек еще не пожилой, но, как говорится, в летах, хилого
телосложения, тощий как скелет, и благоухание бренди распространялось от
него чаще, чем это подобает добропорядочному горожанину. Иногда он
требовал пару хороших морских сапог, порой уносил из мастерской элегантные
дамские туфли для какой-то своей приятельницы. Держался он самоуверенно,
но сдержанно, как будто был посвящен в важные тайны и сознание этого
наполняло его внутренним удовлетворением и, надо добавить,
самодовольством. Платил Дуган всегда наличными, и платил хорошо.
Молодого Сильвера крайне интересовал этот таинственный и элегантно
одетый скелетоподобный джентльмен. Тот любил шутить с Джоном, однако в
один прекрасный день его колкости стали острее, чем обычно. Дуган с
нескрываемым ехидством сожалел о тяжелой судьбе бедолаг, прикованных с
утра до ночи к сапожному верстаку, которым так никогда и не суждено
познать жизнь. Обиженный Сильвер сердито заметил в ответ, что занятие это
во всяком случае почтенное и уважаемое, а вот интересно, как высокочтимый
мистер Дуган добывает средства на жизнь? Не иначе, режет глотки прохожим
на большой дороге и обирает еще теплые трупы. Услышав столь дерзкие слова,
Дуган протянул костлявую руку через верстак и схватил Джона за воротник.
- Ах ты, драная стелька! - заорал он. - Да будь у тебя хотя бы
половина моего ума, ты бы плавал в деньгах и не расстилался бы перед
жирными женами торгашей, чтобы соблаговолили купить драгоценные твои
обувки. Да ведь ты весь в отца - языком трепать умеешь, а дойдет до дела -
слабоват в поджилках.
Для своих тринадцати лет Джон Сильвер был рослым и сильным малым.
Вмиг он перехватил тонкую руку Питера Дугана и стиснул ее так, что тот
скорчился от боли. Они отпустили друг друга.
Когда Дуган отер пот с лошадиной физиономии, Сильвер задиристо
спросил его:
- Ну-ка, говори, откуда добываешь монету?
- А почем мне знать, парень, можно ли тебе доверять?
- А потому что я мужчина не меньше, чем ты!
`Господи боже мой, что я несу! - подумал Джон. - Вот сейчас он
выхватит нож и прирежет меня, как поросенка`. Но к собственному удивлению,
ему удалось сохранить внешнее спокойствие.
Дуган оценивающе глядел на Джона, молчал, и это молчание тянулось для
юноши целую вечность. Наконец Питер рассмеялся надтреснутым тенорком и,
обняв Сильвера за плечи, вывел его из мастерской.
Они зашли в припортовый трактир, и здесь, среди ароматов табака, пива
и рома Дуган раскрыл молодому Джону свои тайны. Оказывается, он был
главарем шайки контрабандистов, промышлявших вначале в Бристольском
заливе, но постепенно развернувших свою доходную, хотя и предосудительную
деятельность в Корнуэльсе и на берегах Глостершира. Предметами
беспошлинного ввоза были чай, французский коньяк, джин и дорогие шелковые
ткани.
Доходы, рассказывал Дуган, превосходили всяческое воображение. Хотя
спиртное разбавлялось наполовину и больше, покупатели все равно отрывали
его с руками. Таможенная охрана не представляла серьезной опасности, и
если ее чиновникам удавалось случайно застать контрабандистов на месте
преступления, туго набитый кошелек прекрасно разрешал все недоразумения и
безотказно вызывал приступ временной слепоты у служителей закона Его
Величества.
- Ну как, Джонни, дружок, - спросил вдруг Дуган, - охота тебе войти к
нам в долю? Для мальца с благообразной внешностью у нас всегда найдется
подходящая работа. А ты, должен сказать, здорово смахиваешь на юного
попика из тех, что метят в святые.
Сильвер колебался: все услышанное здесь одновременно привлекало и
отталкивало его. Наконец он смущенно промолвил:
- Наверное, все-таки опасная это работа, да и связана с контрабандой
и прочими штуками. Еще заловят, не дай бог. А матушка этого не переживет.
- И замолчал, чувствуя, что говорит глупости. Дуган захихикал:
- Да ты, я погляжу, вовсе маменькин сынок. Ладно, больше нам
толковать не о чем. Вали домой, под мамину юбку, сопляк!
- Нет, - сказал Джон, - не для меня это дело. И вообще, красть
грешно! - Сказав это, он понял, что опять сморозил глупость.
- Грешно! - расхохотался Дуган. - Грешно отбирать самую малость у
тех, кто и без того имеет больше, чем нужно? Грешно отсыпать малость
разносолов и отлить чуть-чуть напитков у этих важных дам и господ? Слушай,
парень, твой отец не больно-то жалует всех этих богатеев и аристократов.
Представь себе, он узнает, что по твоей милости какое-нибудь чванливое
сиятельство лишится двух-трех бутылок коньяка, а у какой-либо сановной
вертихвостки в закромах будет на штуку шелка меньше. Да ведь твой отец
гордиться будет, что породил на свет лихого молодца и пожелает тебе
успехов и дальше. - А все-же, - заключил он, - обманулся я в тебе. Если у
такого парня поджилки трясутся при одной мысли о славных приключениях,
умолять тебя никто не станет. Я думал, ты хитрый малый, но вижу, что ты
дурак дураком. - Он замолчал. - Ну ладно, если все-таки надумаешь, сам
знаешь, где меня искать. Вдруг и вправду ты не такой уж слюнтяй. - И
тоненько рассмеявшись, он покинул Сильвера и затерялся в уличной толпе.
Юный Джон вышел из трактира. Моросил дождик, но улица была полна
народу. Мимо со скрипом прокатила тележка старьевщика, до отказа забитая
старым хламом; возчик поминутно озирался и то и дело бренчал медным
колокольчиком. Из-под круга черноволосого точильщика летели искры; работа
не мешала ему сладко улыбаться стоящей рядом служанке, держащей в руке
несколько хозяйских ножей. Пошатываясь от тяжести, прошел продавец
коврижек. Придерживая лоток на животе, он прокладывал себе путь через
толпу, как корабль, нагруженный по ватерлинию товарами из Индии.
Сильвер осторожно перешагнул водосточную канаву посреди мощеной
улицы; грязная вода лениво текла среди мусора. На пороге галантерейной
лавки, согнувшись в три погибели, сидела старуха с остановившимся
бессмысленным взглядом, а над ее головой, как топор в руках неумелого
палача, раскачивалась окованная железом вывеска галантерейщика.
Переходя с бега на шаг, Джон через несколько минут оказался на
Корабельной улице. Дождь перешел в ливень, и потоки воды извергались из
желоба, являвшего собой отверстую зубастую пасть дракона, венчавшего крышу
отцовского дама.
Джон миновал ворота и, крадучись, вошел в мастерскую. Внутри ее было
темно из-за ненастья, а почерневшие балки, которые держали стены и потолки
еще со времен войны Алой и Белой Роз, угрожающе нависли над головой.
Отец, согнувшись перед верстаком, внимательно изучал подметку
большого черного сапога, `Слишком скуп, чтобы зажечь свечу`, - подумал
Джон, шмыгнув на место.
Неожиданный голос отца прозвучал во мраке резко и саркастично:
- Ну, что расскажешь о своих похождениях? Небось шлялся к
каким-нибудь святым своей мамаши? Таскается, как нищий. Да еще среди бела
дня.
Джим молчал. Дождь что было силы барабанил в оловянные оконные рамы.
- Хоть ты мне и сын, но ты еще ученик. Где в твоем ученическом
договоре сказано, что можешь убегать, когда захочешь? Ну-ка, парень,
отвечай!
Джон неохотно отозвался:
- Нигде, батюшка.
- `Нигде, батюшка`, - передразнил его Майкл Сильвер. - То, что ты еще
молод - это не оправдание, ясно? Помнится мне, в парламенте еще не
проходил закон о равенстве прав подмастерьев и членов палаты лордов.
- Нет, батюшка.
- Так вот, парень, объявляю новый закон специально для тебя. Войдет
он в силу сразу же, как я ударю молотком. Я, Майкл Сильвер, запрещаю
своему ученику Джону Сильверу покидать рабочее место без моего на то
разрешения. Кроме того, объявляю, что он за самовольную отлучку лишается
недельного жалованья, которое составляет полтора шиллинга. Аминь! А теперь
за работу, живо!
Джон, стиснув зубы, погасил в себе приступ бешенства и взглянул на
поределую косицу на затылке отца, снова склонившегося над черным сапогом.
Так бы и хватил по башке тяжелой сапожной колодкой. Хрустнула бы, как
орех!
Шло время. Никто не проронил ни слова. Гнев Джона постепенно
проходил, вместо него появились чувства решимости и скрытого торжества.
Дождаться бы конца работы! После семи он свободен и пойдет искать Дугана.
Времени хватит, возможно, он даже успеет вернуться в постель прежде, чем
дом запрут на ночь. А если и нет, не велика беда, контрабандисту темнота
не страшна. Да и Дуган обещал платить, и уж конечно, не жалких полтора
шиллинга в неделю. Джон окончательно решился.
Неделю спустя Джон Сильвер произнес бессвязную и богохульную клятву,
в которой обещал хранить тайну и слушать указания атамана. Так он стал
членом шайки Дугана, и началась его двойная жизнь. Днем он шил обувь и
стучал молотком, слушал, как отец ругает якобистов и аристократов, но
только начинало темнеть, Джон, наскоро проглотив поданный матерью ужин,
оставлял сестер сплетничать и ссориться и удирал из дома к своим новым
приятелям.
Для выполнения своих планов Дуган сумел подобрать неплохую шайку из
бывших арестантов, пропойц - матросов и неотесанных батраков. Повиновения
этого сброда он добился при помощи кулака и пистолета, а преданность
приобрел щедростью при дележе добычи.
Сумев таким образом обуздать шайку, Дуган ловко и умело проворачивал
дела. Вскоре о его хитрости стали ходить легенды по всем берегам Западной
Англии. Вот одна из них.
Однажды трое контрабандистов переоделись пастухами. Как было
задумано, они отправились к уступу обрывистых прибрежных известняков и
стали в опасной близости от края скалы собирать яйца морских птиц. Два
таможенника, проезжая мимо с дозором, дружески приветствовали их, улыбаясь
и добродушно подшучивая, поскольку пастухи, бросившие стада на пастбище и
собиравшие яйца на скалах, - картина в тех краях самая обычная.
Три контрабандиста спокойно среди бела дня спустились по скалам вниз.
Добравшись до полосы прибоя, они достали из-под одежд инструменты и
высекли в известняке площадку длиной в восемь и шириной в четыре фута. За
ночь лодка выгрузила туда шестьдесят два бочонка отличного французского
коньяка. Люди Дугана часто разражались ехидным хохотом, поминая эту удачу.
В другой раз бандиты поймали одного особенно ретивого таможенника по
прозвищу Ястребиный Глаз. Желая отомстить за то, что он совал всюду свой
нос, подстерегал и вынюхивал, завязали ему глаза, связали ноги и
закричали: `Сбросим его со скалы, ребята! Смерть ему!` Несчастный молил о
пощаде, но мучители с грубым хохотом и проклятиями толкали его к уступу,
пока он отчаянным усилием, уже падая, не извернулся и не вцепился что было
сил в узкую трещину в скале.
Пятнадцать минут Ястребиный Глаз висел на руках и звал на помощь.
Потом пальцы его разжались, и с нечеловеческим воплем он рухнул вниз.
Шутка заключалась в том, что, пролетев едва три фута, он попал в кучу
морского песка, куда чья-то старательная рука накидала щедро, от души
конского навоза. Разбойники сбросили его с низкого уступа на берегу моря.



3. ПОБЕГ

Через десять месяцев после этого Сильвер распрощался с карьерой
контрабандиста, чудом сохранив при этом жизнь.
Все изменилось благодаря стечению двух обстоятельств. Во-первых,
Питер Дуган переломал себе ноги, поскользнувшись и упав со скалы с высоты
двадцати футов. Так бандиты лишились своего хитрого и предусмотрительного
главаря. Во-вторых, на одном участке берега, где контрабандисты
действовали до того времени безнаказанно, появились два особо деятельных и
смелых таможенника.

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован