21 декабря 2001
117

ПРОБУЖДЕНИЕ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Александр Плонский.
По ту сторону вселенной.


ОСR UGRА-2001

Научно-фантастический роман

ПРОЛОГ

Пробуждение было неприятным. Как всякий космолетчик, Сарп обладал
обостренным чувством опасности, и сейчас это чувство дало о себе знать
гулкими ударами сердца, холодком в груди, наэлектризованностью нервов.

Вчера вечером он возвратился с третьей орбитальной. Патрульный корабль
нуждался в мелком ремонте, и экипаж получил кратковременную передышку.

У себя дома Сарп был волен делать все, что заблагорассудится. И первое, что
сделал, - отключил коммуникатор, подумав при этом с долей злорадства:
`Теперь пусть попробуют до меня добраться!`

Затем принял ванну, плотно поужинал, лениво просмотрел накопившиеся за
время его отсутствия иллюстраты и завалился спать.

И проснулся с ощущением беды.

Снаружи доносился вой сирены. Звукоизоляция настолько приглушила его, что
Сарп не сразу понял, что это такое. Нажал на клавишу пульта, встроенного в
стену под портретом Веллы - жены, погибшей год назад. Окно распахнулось, и
волна необычных звуков ворвалась в комнату.

Надрывалась сирена, далеко внизу гомонили люди, натужно громыхали
транспортеры.

Сарп недоуменно выглянул в окно. С вершины холма, господствовавшего над
Сончем, город был виден, словно со смотровой башни. Расплывчатая линия крыш
теснила горизонт. И сейчас из-за него надвигалась туча. Она росла быстро,
на глазах покрывая квартал за кварталом густой тенью. Яр, только что
сиявший в голубом небе, померк, сделался тускло-красным.

Минута, и туча накрыла холм. Пошел снег, немыслимый в разгар лета. Он был
сине-зеленый, как клочья моха, и не таял. Светлая полоса пересекла небо и
тотчас исчезла. Стало мглисто, словно вслед за утром сразу же наступил
вечер.

Снег перешел в липкий, удушливый туман. Казалось, звуки, доносившиеся с
улицы, вязли в нем. Они сделались тише, невнятнее. Зато за спиной Сарпа
послышалось торопливое щелканье.

Он резко обернулся. На пульте, в такт щелчкам, пульсировала сигнальная
лампа, бросая багряный отсвет на лицо Веллы. И оно как бы ожило,
зашевелилось, закивало Сарпу: `Что же ты медлишь, спасайся!` Сарп бросил
взгляд на цифровое табло сигнализатора. Уровень радиации во много раз
превышал естественный фон, и без того уже повысившийся за последние
десятилетия. Если радиация не ослабнет, то дней через пять наберется
смертельная доза... А если усилится?

Спохватившись, он включил коммуникатор и услышал взволнованный голос
дежурного диспетчера: `Всем космолетчикам немедленно прибыть на объект!
Немедленно прибыть на объект! Немедленно прибыть...`

`Прощай, Велла! - мысленно сказал Сарп и тут же добавил: - А может быть,
здравствуй?`

Застегиваясь на ходу, он вскочил в кабину эвакуатора и через минуту уже
запускал двигатель своего старенького быстролета.

Из-за тумана Сарп не стал набирать высоту и несся над самыми крышами,
невольно оказавшись свидетелем происходившей внизу драмы.

Не выдерживая перегрузки, распадались на звенья цепочки транспортеров,
подминая под себя людей. Толпа запрудила многоярусные тротуары, сбрасывая
вниз тех, кто послабее. Сарп увидел, как одна женщина, пытаясь уберечь
ребенка, подняла его над головой, но, не удержав, выронила. И толпа не
расступилась, не отхлынула...

Магистрали были забиты мобилями. Они то неслись, точно вспугнутые животные,
подстегиваемые стадным чувством, то застревали в безнадежных пробках.
Сталкивались, кромсали друг друга, переворачивались. Если бы не быстролет -
служебная привилегия Сарпа, - и ему бы не избежать этой участи...

Космолетчики собрались на командном пункте. Перебрасывались тревожными
фразами, строили предположения о причинах катастрофы. В том, что происходит
именно катастрофа, ни у кого сомнений не было.

При виде адмирала все встали, привычно подтянулись.

Участник нескольких космических войн, человек большого личного мужества,
адмирал пользовался непререкаемым авторитетом. Молодые космолетчики
старались подражать ему даже в мелочах - мяли на его манер форменные
береты, заужали брюки по моде начала века, говорили короткими, рублеными
фразами.

- Друзья! - обратился адмирал к собравшимся. - Есть среди вас трусы? Нет? Я
так и знал! Буду краток. Произошло непоправимое.

- Ядерная война?

- Нападение?

- Атака из космоса? - посыпались вопросы.

- Не война и не нападение. Много хуже. Радиация по всей Геме. И у нас, и у
потенциального противника.

- И что предпринимает правительство?

- Оно бессильно.

- А ученые, что предлагают они?

Адмирал мрачно покачал головой.

- Ничего. Чтобы разобраться в случившемся, необходимо время. Его нет.

- Тогда каков приказ командования.

- Поступать по обстоятельствам.

- Что же нам делать?

- Единственное, что мы можем... - медленно проговорил адмирал, - это
вывезти на орбитальные станции как можно больше людей.

- То есть несколько сотен человек, - с горечью проронил Сарп. - Разве не
капля в море по сравнению с миллиардами обреченных на гибель?

- Да, капля, - подтвердил адмирал. - Но она станет зародышем нового
человечества. Не сохранится зародыша, и человечеству конец. Иного шанса для
него не вижу.

- А кого будем вывозить? - спросил один из космолетчиков. - Кто эти
избранные?

- Те, которые окажутся здесь первыми.

- Нужно выбрать лучших!

- А кто возьмет на себя ответственность за выбор? - холодно произнес
адмирал. - Только не я! Дарить жизнь одним, отказывать в ней другим?
Увольте! Пусть решает случай.

- Но наши семьи...

- У меня там, - кивнул в сторону Сонча адмирал, - жена, сын, внучка.
Разделяю ваши чувства. Но мы не вправе отдать предпочтение близким. Да и
как бы мы могли это сделать? Как, спрашиваю вас? Молчите? Если бы мы даже
захотели отобрать самых достойных, самых способных, самых полезных...
Повсюду хаос. У нас нет времени на дебаты. Все по местам. Готовиться к
отлету!

Спустя час хлынул поток беженцев. Надежда на спасение гнала людей в
космопорт. Они бежали, боясь опоздать. Спотыкались, падали, с трудом
поднимались и, задыхаясь, догоняли опередивших.

Каждый из кораблей окружила бурлящая толпа.

Началась посадка. Космолетчики с трудом поддерживали порядок. Они набивали
салоны и трюмы до отказа, но наступал момент, когда приходилось отсекать
хвост очереди. Те, перед кем захлопывались входные люки, начинали умолять,
уговаривать, доказывать свое право на спасение. Цеплялись за трапы и фермы
пусковых установок. И только продувка двигателей заставляла их отступать на
безопасное расстояние.

Корабль взлетал, и вслед ему неслись проклятия...

Сарп должен был стартовать последним. Уже скрылись в чреве космолета
ремонтировавшие его техники. Один за другим с блаженными улыбками на
измученных лицах поднимались по трапу счастливцы.

Прыгали цифры на счетчике нагрузки, за показаниями которого следил второй
пилот.

- Назад! - преградил он дорогу худенькой молодой женщине и, повернувшись к
Сарпу, доложил: - Нагрузка предельная, командир!

Сарп взглянул в глаза женщине и обмер. Это были родные, неповторимые глаза
Веллы. Казалось, воскресшая жена смотрела на него долгим умоляющим
взглядом.

- Пусть войдет, - сказал он глухо.

- Тогда кто-то должен остаться, командир. Иначе...

- Останусь я. А ты поведешь корабль. Понял?

- Но как же так? - опешил второй пилот. - Вы что, хотите погибнуть?

- Это мое дело. Будь внимателен на взлете. Прощай! - проговорил Сарп и, не
оглядываясь, пошел прочь через расступившуюся толпу.

Люди притихли. И ни одного проклятия не раздалось, когда последний корабль
скрылся в низко нависшем мглистом небе.

Часть первая
СИГНАЛ БЕДСТВИЯ

1. Оультонская незнакомка

Джонамо брела по центральной просеке Оультонского заповедника. Ее
удлиненные черные глаза были полны слез, плечи заострились, и вся изящная,
хотя слегка угловатая фигурка, лицо с тонкими, не вполне правильными
чертами, поникшая голова с тяжелой копной вьющихся смоляных волос выражали
отчаяние.

`Как жить дальше? - спрашивала себя женщина и не находила ответа. - Кому я
теперь нужна, и кто нужен мне? Одна на всем Мире... Хотя вокруг люди, много
людей - рациональных, всем довольных. Кто сделал их такими? И вправе ли я
быть им судьей?`

В заповеднике было пустынно. Сумрачная просека, обрамленная подступившими к
ней с обеих сторон деревьями, уходила вдаль, и, казалось, нет ей конца, как
охватившему Джонамо отчаянию.

Одиночество не тяготило. Наоборот, в поисках его она и забрела сюда,
подальше от чужих взглядов, полных показного сочувствия, а на самом деле
безразличных к ее горю. Люди Мира, привыкшие к урбанистической культуре,
предпочитали девственной красоте заповедника псевдоприроду городских
скверов. Сейчас это не огорчало Джонамо, как прежде. Ей хотелось скрыться
от всех, раствориться в природе. Хотелось лечь в траву, стать былинкой -
одной среди множества подобных. И ни о чем не думать...

Мысли воспринимались, как физическая боль. Они концентрировались на утрате,
сведенные в одну точку увеличительным стеклом воспоминаний. Это были
светлые воспоминания. И тем большее страдание причиняли теперь, когда
связанные с ними события навсегда остались в прошлом.

Память собирала воедино лучи света, но трансформировала его в беспросветную
черноту. И не ослепительный зайчик согревал душу - вязкий холод заполнял
ее, вытесняя остатки тепла, вымораживая ростки жизни.

Глухо шумела листва гигантских аугарий, и Джонамо подумала, что вот так же
они переговаривались и до ее рождения, и несколько веков назад, а их предки
и миллионы лет назад, когда на Мире еще не существовало человека, и вся
планета представляла собой сплошной заповедник. Но будет ли слышен здесь
шелест листвы через сто лет? Не сочтут ли люди излишним само существование
последнего из заповедников - Оультонского национального парка, как
именовали его в те, уже далекие, времена, когда Мир был разделен на сотни
больших и малых стран?

Рыжий лисенок вырвался из чащи и стремглав бросился к Джонамо. От
неожиданности она вскрикнула. В шаге от нее лисенок круто изменил
направление, отбежал, снова метнулся вперед, затем опять назад, выписывая
звездчатую фигуру, лепестки невидимого цветка, в центре которого замерла
ошеломленная женщина.

`Он голоден`, - поняла, наконец, Джонамо и пожалела, что не захватила с
собой ничего съестного, хотя все эти дни ей было не до еды.

Она даже удивилась, что может еще испытывать какие-то чувства, кроме
душевной боли. Ей захотелось вдруг взять на руки живой огненно-рыжий
пушистый комок, прижать к груди и гладить, гладить, гладить мягкую, остро
пахнущую шерстку.

- Иди ко мне... ну, иди же!

Но лисенок не давался в руки, а лишь продолжал метаться вокруг Джонамо, то
ли действительно выпрашивая пищу, то ли играя.

Послышался низкий, быстро приближавшийся гул. Женщина машинально повернула
голову и увидела большой сигарообразный гонар, который несся по просеке,
пригибая траву воздушной струей. Джонамо сделала шаг назад, но в этот
момент ее взгляд упал на лисенка. Ошеломленный, а возможно, и
парализованный необычным звуком, он, вместо того чтобы убежать, замер,
распластавшись поперек дороги.

Подчиняясь не рассудку, а властному подсознательному импульсу, Джонамо
кинулась к лисенку, схватила его и, поскользнувшись, упала ничком. В тот же
миг над головой ухнуло, по лицу промчалась струя теплого воздуха, а затем,
невдалеке, послышались следующие друг за другом глухие удары, словно что-то
грузно шлепнулось, подпрыгнуло, снова шлепнулось, и так несколько раз.

Она разомкнула веки, не выпуская прижавшегося к ней лисенка, попыталась
встать, но, ступив на поврежденную при падении ногу, ойкнула и вновь
опустилась в траву.

- Вы живы? - раздался встревоженный голос.

Джонамо подняла голову. На краю просеки неуклюже раскорячился гонар с
осевшими амортизаторами.

- Вы живы? - повторил, подбежав, немолодой человек. На его гладком лбу под
прядью волнистых серебряных волос виднелась свежая ссадина.

- Вот, - она виновато протянула ему лисенка.

- И из-за этого вы рисковали жизнью? - изумленно спросил седоволосый.

Джонамо выпустила животное. Лисенок, потряхивая головой, сделал несколько
неуверенных шагов, потом ринулся прочь.

- Теперь он будет жить, - все еще виновато сказала Джонамо.

- Ну, знаете... А о себе вы подумали? Еще бы миг и... Никогда больше так не
делайте!

- Иначе я не могу.

- Вот как? - он с интересом взглянул ей в глаза, но, словно обжегшись,
отвел взгляд. - Оказывается, есть еще на свете такие... такие...

- Договаривайте, не стесняйтесь!

- Да нет уж, пожалуй, ни к чему. Покажите ногу. Ничего страшного,
обыкновенный вывих. Придется чуточку потерпеть. Все! А вы молодец, даже не
вскрикнули. Вставайте. Ну, как? Можете ступать?

- Кажется, могу. Спасибо вам...

- Чего ради вы забрели в такую глушь? Не выберетесь. Подвезти?

- Не надо, я сама.

- Как знаете.

Человек с серебряными волосами, не оборачиваясь, пошел к гонару.

2. Стром

Он проснулся среди ночи, словно от кошмара, но так и не смог вспомнить, что
ему снилось и снилось ли вообще. Нет, не кошмар, а острое чувство утраты
вырвало его из глубины сна. Оно не оставляло Строма с тех пор, как он
оказался здесь, на Утопии. Пора бы привыкнуть! Однако не привык и вряд ли
когда-нибудь привыкнет...

Стром провел руками по телу, задержавшись на глубоких рубцах, которые
избороздили его еще в молодости. Взорвался хронокомпрессор - нельзя было
запускать на свой страх и риск неотлаженную экспериментальную установку.
Поторопился...

Как часто он спешил, когда следовало выждать. Поспешил жениться, точно
боялся никогда более не встретить женщину. И многие годы жил бок о бок с
совершенно чужим, даже чуждым человеком...

Стром прислушался к себе: ничего не болело, сердце билось размеренно.
Тишина. Транквиллор в положении `Полный покой`. А покоя нет.

Он нащупал сенсор хранителя. Высветилась вязь абсолютограмм. Все зеленые:
организм в норме. Казалось бы, к чему думать о здоровье, если жизнь, по
существу, кончилась? Какая разница, когда умереть - через двадцать лет или
сегодня, - ведь ничего полезного для людей он уже не совершит. Да и
разочаровался он в людях. Вымерли они, что ли, остались одни людишки...

И не внове для него это тягостное чувство. Так что же ты разволновался,
Стром? Предчувствуешь надвигающуюся беду? Но подумай сам: большей беды, чем
та, что постигла тебя, не существует!

Стром выпил глоток бенты, решил было включить гипнос, но передумал.
Покряхтывая, встал, потер онемевшую поясницу. Подошел к стене, мысленно
задал зеркальное отражение, всмотрелся.

Перед ним стоял Стром-двойник, глядел в упор, изучающе, недружелюбно.
Аскетическое, с глубокими, словно вырубленными, складками около тонких,
бесцветных губ лицо, желтая пергаментная кожа туго обтягивает острые скулы.
Под глазами мешки, а сами глаза васильковой синевы, не успевшие отцвесть,
помутнеть. Волосы серые, с тусклым отливом. Высокий лоб с пролысинами.
Сросшиеся клочковатые брови. Морщины.

- Паршиво выглядишь, - брезгливо сказал Стром, - Никогда не был красавцем,
но сейчас... Мумия, ожившая мумия! Смотреть тошно. Ну, что уставился? Пошел
вон!

Стром вышвырнул двойника, а стене приказал распахнуться настежь. Открылось
усеянное звездами, еще не начавшее светлеть небо.

С изначальной остротой он ощутил отчаяние.

`Боже, куда меня занесло! Зачем? Кому нужно мое одиночество?`

Душу пронзало нелепое, карикатурное нагромождение светил. Напрасно искать в
нем Эллипс, Добрую стаю, Дельту - их нет... Вернее есть, но изуродованные
до неузнаваемости непривычным ракурсом. Мешанину звезд пытались
отождествлять с созвездиями Мира, но привычные названия звучали
кощунственно, как если бы святым словом `мать` удостоили ненавистную
мачеху. Оттого и отпали, не прижившись, имена-фальшивки, оставив после себя
шрамы - кодовые сочетания букв и цифр, не вызывающие эмоций.

Стром отыскал взглядом особенно дорогую ему звездочку. Как бы плохо он ни
разбирался в астрономии, ее-то не перепутает ни с одной другой.

Вспомнилось древнее предание:

`Два бога - Светоч и Крыса - вступили в спор: быть людям бессмертными, как
Светоч, - уходить и возвращаться, - или смертными, подобно крысам, - отжив,
исчезать навечно? Крыса победила. Поэтому люди смертны`.

Далеко отсюда Светоч и обращающийся вокруг него Мир - родная планета, на
которой Стром провел лучшую часть жизни, нет, всю жизнь, потому что не
живет он сейчас, а существует. Душа его осталась на Мире, тело же
перенесено в некие райские кущи, созданные добрым человечеством для таких
неудачников, как бывший футуролог Стром.

Он выбрал своей профессией охрану будущего. И пока изображал его в розовых
красках, пользовался известностью, признанием и почетом. Когда же разглядел
тучи, сгущавшиеся над человечеством, сразу же стал не нужен.

- Ваше учение нарушает общественную устойчивость, - сказал ему тогда
Председатель Всемирного Форума, седоголовый мальчишка, один из массы,
поставленный над нею волей компьютеров. - Люди должны жить с уверенностью в
завтрашнем дне. Иначе этот день не будет радостным. Так и сказал: `... не
будет радостным!`, как будто радость - самоцель для человечества...

Да, Крыса победила, и люди, черт возьми, смертны!

Далеко отсюда Светоч и обращающийся вокруг него Мир... Далеко... Маленькая
планетка приняла то, что осталось от Строма после разговора с
Председателем. Уютная, с пониженной силой тяжести, благодатной природой,
разреженным, но богатым кислородом воздухом. С целительными излучениями -
эманацией здоровья и бодрости. Планета-заповедник - полная
противоположность Миру. Музей неоскверненной флоры, воплощение идиллии,
свершившаяся утопия. Так, собственно, она и названа - Утопия... Не слишком
оригинальное название! Но, с другой стороны, отчего не быть Утопии, если в
ней возникла необходимость?

А дома сейчас весна. Ранняя, бурная, короткая. По утрам царит прохлада, а
днем Светоч пылает ярко и жгуче, словно уже началось лето. Аромат гнолий на
морском побережье смешивается с йодистым запахом водорослей, образуя
пряный, насыщенный отрицательными ионами кислородный коктейль, который,
думал Стром, можно не только вдыхать, но и пить крупными вкусными глотками.

Еще не вскрылся лед на Ртыше и Уне, но наверняка стал уже рыхлым,
ноздреватым, а на лесных полянах появились проталины, заструились ручьи,
проглянули подснежники, стремясь опередить в цветении специально выведенные
сорта ранних гнолий. Впрочем, много ли их осталось, лесов?

В городах, с искусственным климатом и программируемой погодой, весна,
конечно, не так заметна... Лишь сезонные флуктуации моды свидетельствуют,
что она в разгаре.

И всего этого Стром лишился, то есть лишил себя!

Он зримо представил Мир - гордую, величественную планету, непотопляемый
корабль в волнах космоса. Представил всю целиком, точно огромный глобус.
Три световых часа... Что значит это расстояние при нынешней технике?
Планета-пригород - вот как называют Утопию... Но какая же бездна отделяет
от Мира его, Строма!

Столетия назад человечество балансировало на зыбкой грани ядерной войны,
напоминая каскадера, вытворяющего немыслимо опасные трюки, в которых азарт,
корысть и амбиции преобладали над разумом. Каскадер, как ни странно,
остался жив, но не милость ли это судьбы? А милости не могут повторяться
бесконечно...

Потом чуть было не произошла экологическая катастрофа: столько лет
человечество с присущей ему настойчивостью разрушало среду обитания! В
последний момент сумели предотвратить. И опять-таки посчастливилось...

Чудом спастись от последовавшей затем генетической катастрофы, когда людей
поразила эпидемия мутаций - результат повысившегося их же стараниями
радиоактивного фона. С какими проблемами, и в первую очередь этическими,
пришлось тогда столкнуться!

Но спаслись же, не правда ли, Стром? Выжили. Двинулись вперед. Достигли
изобилия и процветания. В исторической дали остались войны и классовые
битвы. Трудно поверить, что когда-то существовали государства, границы,
военные и политические блоки, расовая и религиозная рознь.

Плывет Мир в океане Вселенной, экономически обновленный, свободный от
насилия, эксплуатации человека человеком...

Так, значит, прав Председатель, а не ты, Стром? К чему паниковать раньше
времени? Надо будет, выстоим. Привыкать нам, что ли? Плюнь на все. Радуйся:
здесь твое существование продлится на долгие годы. Только не думай. Ни о
чем не думай!

В тебе все еще кипит обида? Оттого, что ты на Утопии, а не на Мире? Оттого,
что обошлись без тебя, даже не заметили твоего исчезновения?

`Да, - вынужден был признать Стром, - отчасти это обида. Но прежде всего на
самого себя. С каким глупым энтузиазмом я принял а свое время идею Утопии!
Считал: меня-то она не коснется. Утопия для уставших от жизни, неспособных
приносить общественную пользу. Для тех, кто вступил в конфликт с настоящим.
Хотите отдыха - получайте!`

С досадой вспоминал Стром и ту, последнюю, встречу с Председателем, и все
последовавшие затем свои поступки, вызванные ущемленным самолюбием.

Он считал и продолжает считать себя правым. Но, оказывается, правота -
понятие относительное. Прежде его правоту признавали безоговорочно. Стром
привык к уважению, к тому, что ему прощают резкости. Он позволял себе
капризничать, выдвигать условия, а то и ультиматумы. До поры сходило... И
вот впервые ученый, известный своими стимул-прогнозами - безошибочными
заглядами в будущее, - столкнулся с непониманием, несогласием, и как ему
казалось, пренебрежительным отношением к его самому дорогому, выношенному
не только умом, но и сердцем детищу, - энтропийной теории дисбаланса.

Вот тогда-то Стром и решился на демарш: объявил, что намерен переселиться
на Утопию. Был уверен: как всегда, начнут отговаривать, упрашивать. Но
этого не случилось.

- Как решите, так и будет, - твердо сказали ему.

Обратного пути не могло быть. Не умел Стром признавать ошибки, идти на
попятную. Хорошо хоть жена не изъявила желания последовать за ним,
неудачники были не в ее вкусе.

Свершилось. Он на Утопии. И никто не вспоминает о нем на Мире...

Звездолеты доставляли все необходимое для безбедного существования
утопийцев: крупных заводов здесь не строили, планета-заповедник была и
планетой-потребителем.

Сюда прибывали люди разных возрастов, но в чем-то одинаковые судьбами:
неудача или разочарование, усталость или равнодушие служили своеобразным
пропуском на Утопию.

В глазах новичков обреченность боролась с надеждой. Так смотрят те, кто
сжег за собой мосты: возврата нет, а что впереди - неизвестно...

Для Мира было накладно содержать на иждивении целую планету, вкладывать
колоссальные средства в предприятие, не приносящее выгоды. Но общество
достигло столь высокого и совершенного благосостояния, что могло позволить
себе такую роскошь. Утопия как бы символизировала самим своим
существованием право не подчиняться воле большинства, выбирать тот образ
жизни, который пожелает индивид.

Свобода выбора смягчала ограничения, неизбежно накладываемые на личность
коллективом. Отныне подчиненность личности коллективу, индивида массе людей
стала делом сугубо добровольным. `Человек и человечество равноправны` - в
этом несколько напыщенном девизе видели сокровеннейший смысл Утопии...

Но не гордость за реализованное право выбора, а горькое осознание того, что
он исключен из формулы человечества, словно величина бог знает какой
малости, которой можно безболезненно пренебречь, испытывал сейчас Стром.

Если бы он снова захотел посмотреть на себя со стороны, ненароком, без
психологической подготовки, то увидел бы по-детски незащищенного, нестарого
еще человека с лицом мученика и слезинками в потухших глазах. И этот
человек разительно отличался бы от непреклонно-хмурого двойника, глянувшего
на него из Зазеркалья.

- Я никому не нужен, - прошептал Стром. - Все мы крысы, переспорившие
Светоч...

Он отвернулся от звезд, и стена за его спиной бесшумно сомкнулась. Глоток
бенты, минута раздумья, но уже не философского, не о жизненных идеалах, не
о перенесенных обидах и совершенных ошибках, обыкновенного вялого раздумья,
в какое погружается человек, разбуженный среди ночи и не знающий, то ли
одеваться, то ли попробовать заснуть снова.

Мягко зашуршал гипнос: нужно беречь силы - впереди еще один день постылой
жизни.

3. Джонамо

- Доктор Нилс, я так рада вам! - крупная женщина с увядшим, но все еще
миловидным лицом, распахнув руки, словно для объятия, шагнула навстречу
вошедшему - человеку преклонного возраста, одетому в опрятный черный
костюм.

- Вот уж не думал... - смущенно проговорил старик. - Сколько же мы не
виделись? Поди, лет двадцать!

- Двадцать один. Как раз сегодня двадцать первая годовщина смерти мужа... -
Глаза женщины наполнились слезами.

- Не надо! - умоляюще воскликнул доктор. - Поверьте, я... до сих пор не
могу себе простить...

- А что вы могли сделать? Серпентарную чуму только-только завезли из
космоса. Лекарств от нее тогда не было.

- Самое обидное, что через месяц синтезировали вакцину. Ах, если бы...

- Такая уж у него судьба... Но как вы могли подумать, что я виню вас в том,
что не смогли вылечить бедного Орма? Вы сделали все возможное, рисковали
собственной жизнью, ведь ничего не стоило заразиться, и тогда...

- Пустое, я выполнял долг. Скверно выполнял. Ну да что было, то было... Чем
я обязан приглашению?

- Мне нужна ваша помощь, доктор Нилс.

- Моя помощь? - удивился старик. - Но почему вы не обратились к меомедам?

Женщина брезгливо поморщилась.

- Не верю в кибермедику.

- Вот и напрасно, - огорчился доктор Нилс. - Специализированные медицинские
компьютеры с меонным интеллектом как диагносты намного превосходят нас.
Профессия врача вымирает, туда ей и дорога! Так что, милая Энн, ваша
неприязнь к меомедам...

- Выслушайте меня, доктор! Я не решилась бы вызвать вас, если бы речь шла о
моей болезни. Но меня беспокоит Джонамо...

- Джонамо? Ваша дочурка? Крошка Джонамо, изящная, как стрекозка... Тогда ей
было годика три? Так что с ней стряслось?

- Вот именно стряслось! - слезы снова заструились по щекам Энн. - Год назад
у нес погиб муж. Он был в космическом патруле.

- Крил? - выдохнул старик. - Так это Крил! Говорили, он нарушил какие-то
правила...

- Я плохо разбираюсь в этом. Джонамо считает, что Крил совершил подвиг.
Когда на пути к Амре пошли вразнос реакторы, он бросился в горячую зону.

- Но ведь автоматы сами сделали бы все необходимое!

- Не знаю! Ничего не знаю! `Главное, Крил не изменил своим принципам, нашим
принципам`, - так сказала Джонамо. И это были ее единственные слова, когда
она узнала о гибели мужа. Потом замкнулась. Как будто заперла душу на
замок, а ключ уничтожила.

- Это пройдет, - успокоил доктор.

- Не знаю... - повторила Энн. - Джонамо не такая, как все. Крил называл ее
`моя инопланетяночка`, не раз говорил, что она словно спустилась на Мир с
горных высей пространства и времени - то ли из прошлого, то ли, наоборот,
из непредставимого будущего.

- Крил был старше ее?

- Да, вдвое. Они и поженились-то не как все. Отказались от компьютерного
прогноза и теста на совместимость, проигнорировали генный контроль.

- Значит, любили друг друга, - со странной интонацией произнес доктор Нилс.
- Сейчас это большая редкость... Большинство людей понимают любовь
утилитарно.

- Только любовь?

Старик промолчал.

- Теперь вы видите, что случай с Джонамо совершенно особый? И все еще
считаете, что нужно обратиться к меомедам?

- Да нет, не считаю. Но мне нужно подумать. Помолчим немного, хорошо?

Наступило продолжительное молчание. Казалось, доктор Нилс рассматривает
комнату, подолгу останавливаясь взглядом, то на старинном столике с
изогнутыми ножками, то на кристаллотеке, вмещающей по меньшей мере сто
тысяч томов, спрессованных в микроскопические мнемоблоки, то на объемный
портрет стройного моложавого мужчины - такие `фантомные`, имитирующие
натуру изображения были в ходу четверть века назад. Но все это лишь
проплывало в сознании старого доктора, не вызывая ассоциаций.

И вдруг его взгляд задержался на полированном деревянном предмете, контуры
которого едва угадывались в затемненном углу комнаты. Нилс приблизился к
нему. Под пальцами, привыкшими к безразличной прохладе пластокерамики,
древесина налилась теплом и, казалось, чуть шевельнулась, оживая.

- Что это? - спросил старик.

- Наша семейная реликвия, старинный звуковоспроизводящий аппарат, -
пояснила Энн. - Ему больше ста лет.

- И он... работает? - заинтересовался Нилс.

- Вряд ли. По крайней мере, на моей памяти его не включали. А что, это
важно?

- Вы позволите? Я попробую...

- Да, конечно, - в голосе Энн прозвучали нотки обиды, но старый доктор не
обратил на это внимания или сделал вид, что не обратил.

- Вот мы его сейчас полечим... - бормотал он, раскрывая чемоданчик с
миниатюрной диагностической аппаратурой, инструментами и лекарствами,
словно перед ним был измученный болезнью человек. - А знаете, я ведь
прежде, чем стать врачом, зарабатывал себе на хлеб... хе-хе!.. ремонтируя
антикварные приборы. Это легче, чем ремонтировать людей, уж вы мне
поверьте.

- Я не понимаю! - не выдержала Энн. - Неужели сейчас, в такую минуту...

- Вы уж простите стариковскую причуду. Да и не совсем это причуда. Вот мы
его включим и посмотрим, что из этого выйдет. Да, кстати, Джонамо дома?

- И да, и нет.

- Как прикажете понимать?

- Сама Джонамо здесь, а ее душа... Словом, включайте, не стесняйтесь. Пусть
все сотрясается от грохота, она не услышит.

- Посмотрим, - проговорил доктор, поворачивая пусковой рычажок.

Комнату наполнили мягкие мелодичные звуки. Они медленно набирали силу,
искали и находили друг друга, соединяясь в созвучия. Лавина звуков
ширилась, и встречная волна, зарождаясь в сердце Энн, стремилась им
навстречу.

Внезапно женщина вздрогнула. Проследив за ее взглядом, Нилс обернулся. На
пороге, отодвинув рукой тяжелую портьеру и держась за нее, стояла красавица
- так определил старый доктор, хотя сразу же отметил, что ничто в ней не
соответствовало классическим канонам красоты: острые плечи, высокий
выпуклый лоб, над ним копна темных волос.

Глаза удлиненные, черные, немигающие были устремлены на Нилса, и тот с
трудом выдерживал их проницательный взгляд. Лицо, словно списанное с
древних миниатюр: черты ломкие, кожа смуглая, гладкая, без румянца и,
контрастом, яркие пунцовые губы и черные, полукружьями, брови.

Порознь все это показалось бы ему неправдоподобно утрированным, а в
совокупности создавало впечатление человеческой глубины и значительности,
поразительной одухотворенности и непохожести на других людей.

`Вот тебе и стрекозка!` - подумал он.

- Я помню вас еще ребенком, Джонамо.

- И я помню вас, доктор Нилс.

- Рад это слышать. Вы... любите музыку?

- Нет.

- Неужели эти звуки оставляют вас равнодушной?

- Но разве они музыка? Я понимаю под музыкой разновидность математических
игр. Ее создают по образцу компьютерной программы. Разница лишь в том, что
вместо обычного дисплея используется электронно-акустическая система,
звукотрон.

- Бедные люди, до чего они дошли! - прошептал про себя доктор, но Джонамо
расслышала.

- Вам жаль людей? Разве люди нуждаются в жалости?

- Кроме музыки разума, - уклонился от ответа Нилс, - есть еще музыка
чувств, воспринимаемая сердцем. Увы, сейчас ее мало кто способен
услышать...

- Это она?

Энн изумленно посмотрела на дочь: впервые за целый год Джонамо проявила к
чему-то интерес!

- Да, вы слышите настоящую музыку. А то, что считали музыкой, ничего общего
с ней не имеет. Чтобы творить такую `музыку`, достаточно навыков общения с
компьютерами. А этими навыками обладают все. С младенческих лет. Потому что
единственной обязательной грамотностью осталась грамотность компьютерная.
Из эстетической категории музыка превратилась в интеллектуальную. Главным
сделался формальный подход: как поизощреннее составить программу, чтобы
получился музыкальный кроссворд, сложнейшее дифференциальное уравнение,
чреватое неслыханными звукосочетаниями!

- Как все это неожиданно... - словно самой себе сказала Джонамо.

- Неожиданно для вас, - уточнил Нилс. На самом же деле ничего неожиданного
в перерождении музыки нет. Когда-то искусство было камертоном культуры, а
эмоции - ее движущей силой. Музыка вдохновляла людей на благородные
поступки. Концертам сопутствовали особая приподнятость атмосферы, шумные
аплодисменты, крики `браво` и цветы...

- Я читала, что это объяснялось искусственно создаваемым экстазом.

- Скорее, взаимодействием биополей музыканта и публики. Их резонанс замыкал
накоротко души того, кто играл, и тех, кто слушал.

- Как же случилось, что люди утратили это душевное богатство?

- Трудный вопрос... - покачал головой старый доктор. - Проще всего сказать,
что люди стали суше, рациональнее. Но почему? Склонен винить в этом науку.
Возьмем, к примеру, все ту же музыку. Столетие назад научно-технический
прогресс наделил ее электронным могуществом. Электроника позволяла
музыкантам обходиться минимумом средств при максимуме звуковых эффектов.
Казалось, в развитии музыки обозначились новые горизонты. Хе-хе! Если бы
так... Сначала в дополнение к обычным музыкальным инструментам стали
использовать электронные синтезаторы, которые могли неотличимо имитировать
любой тембр. Потом предприимчивые... музыкоделы сообразили, что незачем
копировать звучание отдельных инструментов: синтезатор мог заменить весь
оркестр.

- Разве это плохо?

- Само по себе нет. Но человек оказался уязвимым звеном системы. Даже
виртуозы не были способны реализовать все возможности синтезаторов. И вот
синтезатор дополнили компьютером. Теперь исполнитель лишь наигрывал
мелодию, а все остальное - аранжировку, транспозицию, транскрипцию -
выполнял компьютер, непосредственно управлявший синтезатором.

- А что было потом? - спросила Джонамо.

- Кто-то решил, что музыка не нуждается ни в композиторах, ни в
исполнителях... Хе-хе! Остальное вам известно.

Доктор Нилс умолк, и они еще долго вслушивались в певучие, наполненные
грустью и удалью звуки, доносившиеся из старинного звуковоспроизводящего
устройства и странным образом заполнявшие комнату так, словно их порождало
бесконечно емкое пространство.

- Так вот какова музыка... - задумчиво произнесла Джонамо. - А как
называется инструмент, на котором сейчас играют?

Нилс не удивился, что Джонамо воспринимает запись столь непосредственно,
забывая о вторичности исполнения, словно именно сейчас, для нее, играет
давно умерший музыкант.

- Это рояль... - ответил он, помедлив.

- Как вы думаете, доктор... я могла бы... вот так?

- Игре на рояле нужно долго учиться. И учить вас... хе-хе!.. некому.
Перевелись учителя-то! А компьютеры... им это не под силу. Вот если вы
сами...

Словно искра сверкнула в глубоких черных глазах Джонамо.

- Я научусь, доктор Нилс, обещаю вам!

4. Игин

Еще недавно он был управителем крупнейшего индустриала. Десятки тысяч людей
и миллионы роботов прямо или косвенно подчинялись ему. А начинал Игин с
низов, работал доводчиком меоинтеллектов, структур-инспектором. Шумный,
общительный - таким знали его друзья. Честолюбивый, энергичный, упорно
пробивающийся к цели - такова была вторая сторона игинской натуры.

Он недолго довольствовался рядовой своей работой, подталкивала уверенность,
что способен на большее. Между тем на Мире высокое положение не давало ни
привилегий, ни материальных преимуществ. К ним Игин и не стремился:
руководить было его душевной потребностью. Не ради выгоды, а для
самоутверждения рвался он ввысь.

Чтобы занять соответствующий его стремлениям пост, одного лишь желания не
хватало. Требовалось подтвердить компетенцию, доказать способность
заниматься высоко-ответственным трудом.

Давно уже не существовало аттестатов, дипломов, ученых степеней и званий.
Исчезла профессия преподавателя: не было ни школ, ни университетов. Начиная
с раннего детства, с первого младенческого крика, обучение и воспитание
осуществляли компьютеры. Человек - так считалось - не мог соперничать с
ними на педагогическом поприще.

Каждого обучали по индивидуальной программе, темпы обучения зависели от
способностей ученика. Компьютеры отличались беспредельным терпением и
фантастической гибкостью: по ходу дела они непрерывно совершенствовали и
видоизменяли программу, если надо, вовремя отступали на шаг, а при малейшей
возможности вырывались на два.

Сами знания стали специфическими: к чему загромождать память человека
сведениями, которые при необходимости легко получить из информационного
центра? Зачем запоминать математические теоремы, формулы, правила действия?
Достаточно научиться общению с компьютером, умению ставить перед ним
задачи, а как уж он их будет решать - его дело!

Пользуясь личным информ-компьютером, можно было сделать любой запрос,
заказать необходимую вещь, пройти тест, участвовать во всевозможных
конкурсах, чемпионатах, викторинах, а самое главное - во всемирных
референдумах.

Компьютеры на основании тестов рекомендовали, какую выбрать профессию,
однако каждый человек решал без принуждения, последовать совету или нет.
Впрочем, немногие отвергали рекомендацию компьютера, воплощавшую
безошибочную электронную мудрость. Противопоставить ей можно было только
интуицию.

Когда-то об автоматизации говорили применительно к технологическим
процессам, теперь - к процессу мышления. Надо ли передвигаться пешком, если
есть гонары? Имеет ли смысл утомлять мозг перебором неадекватных решений,
если адекватное мгновенно выдаст компьютер?

Торжествовал пресловутый принцип `черного ящика`: неважно, что там внутри,
главное - конечный результат, и не все ли равно, как он получен? Оставьте
промежуточные выкладки компьютеру!

Мозг Игина как бы сросся с компьютером в органическую общность. Именно этим
объяснялся его стремительный успех. Пройдя подобающие тесты и победив на
конкурсах, совсем еще молодой человек стал управителем роботизированной
линии, затем цеха-автомата, киберзавода, объединения и, наконец,
индустриала.

`Не останавливаться! Только вперед!` - было девизом Игина.

А годы шли. Поседела голова, прибавилось грузности. Все более громким и
уверенным становился голос, хотя и прерывала его одышка. Однако Игин
по-прежнему считал себя молодым и на здоровье не жаловался.

- У нас в роду до восьмидесяти стеньгу гнули, - самодовольно говаривал он,
делая руками замысловатое движение.

На шее у него при этом вздувалась вена, а лицо багровело. Но редко кто
знал, что такое стеньга, а тем более зачем и как ее гнут.

Властным человеком был Игин. И если бы компьютеры могли кого-то
побаиваться, то этим человеком оказался бы Игин. Поймав их на промахе (а
так, правда, редко, но бывало), он радовался и нахваливал себя: `Ай да
Игин, вот молодец, вот умница!`

Легко поддавался на лесть. Льстецы были теперь редкостью. И хвалили Игина
большей частью искренне. Впрочем, иногда, чтобы доставить приятное: знали
за ним эту маленькую слабость.

Дома Игин становился другим, неузнаваемым человеком. Куда девалась
властность! Жену боготворил, называл ласкательными именами.

Природа как бы поляризовала Игина и на одном, служебном, полюсе
сосредоточила энергию, талант, волю, а все слабости отнесла на второй,
домашний. Дом держался на жене. Игин отличался рафинированной
непрактичностью в личной жизни. Бытовые дела ставили его в тупик. Дома он и
шагу не мог ступить по собственному усмотрению: любую мелочь согласовывал с
женой.

Она была комендантом игинской крепости, хотя обороняться ни от кого не
приходилось. Детей так и не завели, тем нежнее относились друг к другу.
Жена умела создавать уют, заряжавший Игина той неизвестной, но весьма
эффективной формой энергии, которая переворачивала горы на работе. В этом
он убедился позже, когда жены не стало...

Несчастье случилось неожиданно, на следующий день после игинского юбилея.
Видно, переволновалась жена: ей все казалось, что юбилей проходит
недостаточно торжественно, она вмешивалась в действия распорядителей,
спорила с ними, хваталась за сердце. А меомеды не уследили, не приняли
вовремя спасительных мер. Вот и верь после этого кибермедике!

Юбилей отпраздновали пышно. Даже несколько старомодно, в угоду жене Игина:
люди отвыкли от церемоний. А тут поток поздравительных адресов в
декорированных под старину папках, живые цветы, речи... Прослезился даже
Игин. А после слов Председателя Всемирного Форума: `Вы эталон современного
человека!` едва не разрыдался.

Не думал не плакавший с детства Игин, что следом за этими слезами радости
придут слезы горя...

Вышибла беда из привычной жизни. Домой Игин не ходил, боялся не вынести
зияющей пустоты. Ночевал в кабинете. На люди не показывался, отгородился от

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован