21 декабря 2001
100

ПРОЩАЙ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

В. Морочко.
Расссказы

АССИСТЕНТКА
БОЛЬШОЙ ПРИЗ
В ПАМЯТЬ ОБО МНЕ УЛЫБНИСЬ
ВНИМАНИЕ! Авторские права на драматическую фантазию защищены законами
ЖУРАВЛИК
ЗВОН
КАМНИ И МОЛНИИ
Мое имя вам известно
НА ГРАНИ
НЕПОВТОРИМОСТЬ
НЕПОКОРЕННАЯ
НОВАЯ ЧУМА
ПОД КРЫЛОМ МОТЫЛЬКА
ПРОЩАЙ...
Пруступление ДЯДИ ТОМА
СПАСТИ СЕЛЬФОВ
ТАМ, ГДЕ ВЕЧНО ДРЕМЛЕТ ТАЙНА
УЖАС И СЧАСТЬЕ ПРИКОСНОВЕНИЯ
ХОТЕЛ БЫ Я ЗНАТЬ...
ЯВЛЕНИЕ НАРОДУ
┌ЖИК



В. Морочко.

АССИСТЕНТКА



Лучами разошлись во все стороны магистрали наук. Когорты исследователей
маршировали по ним плотными рядами. Там, вдали, они шаг за шагом
раздвигали сферу неведомого. В первые ряды попадали те, кто не привык
топтаться, глядя в спины других.
Я не нашел в себе достаточно смелости, чтобы пробиваться туда, где над
буйными головами стоял дым коромыслом и гремели раскаты победного грома.
Я осел у самой дороги, чуть свернув в сторону, устроился в маленьком
тупичке, до которого раньше ни у кого не доходили руки. Таких тупиков
сколько угодно. Моему повезло больше других: нашелся я - живая душа все
- таки.
Моим уделом стало то, что находится между галактиками, звездами и
молекулами, между атомами и частицами - попросту говоря `пустота`. Меня
назначили. Должно быть кому-то показалось, что я прямо создан для пустоты.
Я не возражал. Хотелось быстрей какого-нибудь дела.
Моя маленькая студия оборудована аппаратурой, помогающей делать расчеты и
мыслить. Это такие совершенные приборы, что порой мне кажется, будто я у
них только путаюсь под ногами, мешая работать: компьютеры с истинно
машинной неутомимостью без конца варьируют известное положение о свойстве
материальных объектов искривлять пространство. А меня интересует другое:
что находилось бы между объектами, если бы... никаких объектов не
существовало?
Меня вдохновила некая мысль: если торжество энтропии, полная деградация
порядка есть равномерное распределение в пространстве всего и вся, то
наличие пустоты - верный признак изысканной организации материи. Однако
все мои утешения на этом кончились. Дальше была пустота в буквальном и
переносном смысле, хотя некоторые и осмеливались утверждать, что природа
не терпит пустоты. Природа много чего терпит. Чем больше я старался найти
что-нибудь о пустоте, тем больше проникался к ней жалостью. Это была
бедная падчерица, каких много. Но не каждой дано стать Золушкой, и не
всякий исследователь, вроде меня, обещает быть принцем. В моем положении
было даже что-то классическое. Это обо мне говорилось: `Кому - бублик, а
кому - дырку от бублика`.
Собственно, исследовать пока было нечего. Даже не на чем было строить
гипотезы. Из одного желания невозможно было соткать ни одной утешительной
мысли. А тут еще я получил ассистента. Оказывается мне полагался сотрудник
для помощи в проведении экспериментов. Это было очень мило, если
принимать во внимание, что до сих пор я в основном экспериментировал над
своими мозгами и, признаться, без особых успехов. Мягко говоря, в
ассистенте я не нуждался. А если говорить начистоту, то я не мог понять,
за какие грехи меня наказали этой болтливой девицей с загнутыми кверху
косичками.
Для начала я попросил ее придерживать язык. Но она заявила, что у каждого
должны быть свои обязанности - ее направили сюда ассистировать, а не
молчать.
- Послушайте! - рассердился я. - В конце концов, вы мешаете мне работать!
- Ай, бросьте! - сказала она. - Знаю я вашу работу. Ходите из угла в угол,
а мысли группами и в одиночку блуждают из одной извилины в другую по одним
и тем же заученным маршрутам.
Пока я раздумывал, как ответить, моя ассистентка перевернула вверх дном
все помещение. Теперь оно могло служить романтической декорацией в духе
фильмов из жизни простого ученого люда. У меня волосы становились дыбом:
она развернула такую деятельность, будто собиралась свить здесь гнездышко.
Ее напору невозможно было противиться.
Покончив со студией, она принялась за меня. Решительно перейдя на ты,
заявила:
- Неужели ты ничего не видишь кроме своей пустоты?! Пустота! Ха! Ха! Ты
знаешь что это такое? Нет? И никто не знает. Так оставь ее в покое! Давай
работать красиво!
К этому времени я уже был готов на все, лишь бы меня самого оставили в
покое.
- Ты милый мальчик, - говорила она, выталкивая меня из студии. - Ты мог бы
нравиться девушкам. В тебе что-то есть, и ты это чувствуешь. Но почему-то
заставляешь себя быть выше самого себя. Не упирайся, идем отсюда. Тебе
нужен свежий воздух. Бедняга, я знаю: такие, как ты - всегда совестливы.
Стесняетесь занимать даром место. Стыдно бездельничать. Но бесконечные и
бесплодные потуги ума - тоже форма безделия, только самая жалкая.
Она тащила меня за руку. Я никогда не бегал так быстро по людным улицам.
Налетал на прохожих, спотыкался, но повиновался. Я раньше не думал, что
наглость - такая великая сила. Косточки моей воли хрустнули при первом же
натиске. Когда я споткнулся в очередной раз она заявила:
- Господи, ты, даже не способен думать о том, что делаешь! Где твои глаза
и мозги? Ты забросил их в пустоту и надеешься что-нибудь выудить. Ты ни о
чем не можешь думать, кроме своей пустоты. У тебя сверхсфокусированное
внимание. Все, кроме объекта раздумий, ты видишь, как сквозь запотевшее
стекло. Изредка таким везет - тогда их называют гениями. Но чаще они
смотрят не туда, куда нужно, а чуть-чуть в сторону. Этого достаточно,
чтобы до конца дней быть неудачником.
Я знал, что это - лепет. Но не возражал. Именно острота внимания, резкий
переход от того, что находится в поле зрения, - к тому, что за его
пределами, отличает высшую организацию интеллекта. Равномерно
распределенное внимание близко по характеру к полному распаду - пределу
умственной энтропии.
Я уже сидел рядом с ней на трибуне. Стадион слегка волновался. Баскетбол.
Пигмеи и гиганты носились по площадке в погоне за мячом. Моя спутница била
в ладоши и азартно кричала. Когда-то это мне тоже нравилось. А теперь было
безразлично. Все вокруг казалось пустым, мелким и ничего не значащим. Все,
кроме самой пустоты. Она лежала незримая, непонятная вокруг нас, внутри
нас самих. Она дышала, вздымалась волнами, щетинилась невидимыми иглами -
с виду мертвая и неприглядная.
Ерзая на жестких лавках трибуны и морщась от истошных воплей прилипчивой
спутницы, я был весь там, в невидимости. Разве можно представить себе
что-нибудь более таинственное и абсурдное, чем пустота. Нет, я не
помешался на своей идее хотя бы потому, что у меня ее не было. Пустота -
не за что зацепиться, негде встать, негде лечь. Я думал: `Черт побори,
хотя бы свихнуться и родить какую-нибудь сумасшедшую мысль, чтобы было с
чего начать`.
Моя спутница насмешливо взглянула на меня.
- Как тебя звать-то? - спросил я, наконец. Пока она отвечала, у меня
шевельнулась мысль: `Не все ли равно, где думать, - в уединенной студии
или здесь, среди болельщиков, до которых мне нет дела`.
- Послушай, ты не находишь, что это потрясающе? - спросила она.
- Это потрясающе, - покорно согласился я.
- Нет, ты ничего не видишь, - задумчиво сказала она. - Твой взгляд витает
там, в облаках.
- За облаками, - уточнил я машинально.
- За облаками... - повторила она мне в тон, сокрушенно покачала головой и
добавила: - Не пойму, остался у тебя хоть проблеск юмора или пустота все
съела, и я напрасно теряю с тобой время.
- Скорее всего напрасно, - согласился я и, наверно, жалко улыбнулся сквозь
пустоту.
Она снова повертела головой и некоторое время пристально смотрела на меня.
- Давай глядеть вместе, - предложила она. - Скажи, тебе нравится эта игра?
- Потрясающе, - повторил я уже испытанное выражение.
- А если честно? - настаивала девица. - Попробуй расфокусироваться!
Я попробовал, сделал над собой усилие.
- Ну как? - торопила она. У меня в глазах мелькали трусы и майки. Я вдруг
с ужасом понял, что разучился думать. Самый элементарный процесс мышления
требовал от меня невероятных усилий. Я завяз в пустоте и не мог вытянуть
из нее ноги. Я напрягся, вспотел. Изо всей силы старался выдавить из себя
хоть какое-то чувство, какое-то собственное суждение о том, что
происходило сейчас на площадке. Можно не быть баскетболистом, но усвоить
зрительно весь комплекс приемов этой древней игры. Я тщетно старался найти
в ней что-нибудь привлекательное.
- Скучно, - сказал я, так и не придя ни к какому солидному мнению, -
должно быть, играют дворовые команды...
- Так я и думала, - перебила она. - Ты симулянт! Хочешь казаться не от
мира сего? Не выйдет! Я тебя выведу на чистую воду! Отвечай, сколько
команд видишь на площадке?
- Две! - я был доволен, что, не задумываясь, могу ответить хоть на этот
вопрос.
- А ты уверен?
Я опять сделал над собой усилие и, сосредоточившись, убедился, что, в
самом деле, играют две команды в два кольца, как и полагается в этой игре.
Я не понимал, куда она клонит. Она не дождалась ответа:
- Что, если бы играли две пары команд?
- Зачем две пары?- не понял я.
- Зачем, зачем! Будешь сейчас два часа соображать! - проворчала она. -
Неужели трудно представить себе две пары колец и две пары команд?
- На одной площадке? - переспросил я.
- Можно на двух, - благосклонно разрешила девица. - Но положи их одну на
другую, крест-накрест.
`Безумие!` - подумал я, прикинув в уме количество соударений в минуту при
среднем темпе игры.
- Послушай, как тебя... - (она назвала свое имя, но я опять не запомнил),
- то, что ты предлагаешь, будет настоящей свалкой. Мала площадка.
- Тем забавнее! Тебе же скучно! А впрочем, кто мешает сделать площадку
больше?
- Увеличим площадку - изменится темп игры, - серьезно сообщил я. -
Конечно, столкновения уже не будут такими опасными, но совсем избежать их
не удастся.
- А тебе-то что? - отозвалась моя спутница.
- Это было бы издевательством над игроками!
- Ты скучный человек, - вздохнула она, поднялась, повела плечами и
направилась к выходу из стадиона.
`Бедная, взбалмошная девчонка`, - подумал я, но догонять не стал.
Вообразил, что одержал какую-то победу.
Внизу, на площадке люди преследовали друг друга, увертывались, прыгали,
падали. Я видел все это и не видел. На этот раз я застрял в пустоте крепче
прежнего, будто прыгнул в нее с высоты. И увидел нечто, некую странную,
неожиданно появившуюся идейку. Ее невозможно было не приметить. Она нагло
блестела, как безвкусная безделушка. Я не подпускал ее близко к сердцу,
жонглировал на расстоянии, как надувным шариком, таким легким, что
уносится прочь от одного дыхания.
Я видел перед собой некий игрушечный вариант мироздания: в пустоту брошены
две системы. В каждой есть все, что надо для вселенной, все до последней
микрочастицы. Внутри системы действуют обычные силы: притяжения,
отталкивания, магнитные, электрические, ядерные, гравитационные и так
далее. Но связей между самими системами ни в большом, ни в малом не
существует. Пока эти связи не выявлены, я условно назвал системы
свободными. Они спокойно существуют одна в другой, проходят одна сквозь
другую, не ощущая друг друга, не оказывая друг на друга влияния. Здесь нет
мистики.
Известно, что масса атома в основном сосредоточена в ядре, а диаметр ядра
в десять тысяч раз меньше самого атома. Таким образом, не сталкиваясь
массами, через поперечное сечение одного атома могло бы одновременно
пролететь десять миллионов других. Но расстояния между атомами в молекулах
и между молекулами в вещественных структурах неизмеримо больше.
Вероятность столкновения элементов двух условно свободных систем -
бесконечно мала. Однако почему бы им и не сталкиваться? Возможно именно
эти соударения и порождают флюктуации - необъяснимые отклонения
траекторий, температур, энергий и любых других параметров.
Но ни с одним серьезным человеком я бы не поделился этой выдумкой. Да и
меня самого она лишь забавляла. Во-первых, потому, что не имела прямого
отношения к предмету моих раздумий - к пустоте. А во-вторых, ей не хватало
чего-то существенного. Она была незаконченной, как бы оборванной на
полуслове. Я чувствовал разрыв в логических звеньях. Но в поисках
утерянного звена имелся детективный интерес, и я радовался тому, что
теперь есть хоть какая-то почва для размышлений.
Со стадиона я направился в институт, но не в свою постылую студию, а в
приборный отдел. Мой стандартный комплект аппаратуры ничего не давал. Зато
теперь я сдал диспетчеру описание принципа нового прибора. Я назвал его
`флюктоскопом`. Он должен был отмечать все непредвиденные отклонения,
происходящие в микромире, анализировать их и выдавать на экран изображение
такой вероятной среды, которая могла бы вызвать наблюдаемую картину
флюктуаций.
Сбагрив идейку прибористам, я вздохнул с облегчением; все это время было
такое чувство, что занимаюсь не тем, чем надо. В голову сами собой лезли
детские мифологические аналогии: смерть человека - лишь переход из одной
системы в другую, а переходное состояние напоминает явление тени, призрака
или духа - что кому больше нравится.
Я хорошо понимал: даже если отвлечься от этого шаманского бреда,
благороднейшая идея общения разумов двух свободных систем - всего лишь
досадная литературщина, основанная на подтасовке возможностей. Во-первых,
почему другая система непременно должна быть похожа на нашу? Во-вторых,
разве жизнь и разум для системы вообще обязательны? И в-третьих, если
все-таки допустить, что родственные цивилизации существуют одновременно и
там и здесь, как ничтожна должна быть вероятность их совпадения в
бесконечных просторах двух вселенных?
У нас в институте проектирование и создание исследовательской аппаратуры
налажено, как полагается. Мы еще сами не успеваем разобраться, что нам
надо, а роботы уже устанавливают в лаборатории новый стенд, основанием для
которого послужила фраза, случайно оброненная в институтском буфете. Они
чутко угадывают наши желания, ловят их на лету и молниеносно облекают даже
самые смутные, до конца не осознанные идеи в изящные формы оригинальных
приборов.
Свой флюктоскоп я получил на следующее утро. Робот подключил аппарат,
придвинув мне кресло, удалился. Теоретики предпочитают проверять свои идеи
без свидетелей: зачем кому-то видеть, как, пробегая по клавишам, дрожат от
нетерпения пальцы.
Кусочком безоблачного неба засветился большой экран, включились счетчики,
поползли ряды цифр. Я любовался этим восхитительным зрелищем битый час,
пока меня не потянуло ко сну. Аппарат был со мной откровенен, он поднес
мне четкий, не вызывающий сомнений нуль информации. Разве мог работать
прибор, принцип которого основан на заблуждении? Мысль о двух свободных
системах так и не стала гипотезой: не нашлось утерянного звена. Я
по-прежнему чувствовал, что оно где-то рядом, под рукой. Я был убежден (и
до сих пор глубоко убежден в этом), что любой свежий человек,
разобравшийся в моей мысли, мог бы поставить все на свои места. Но в том
незрелом виде моя идея не годилась для обсуждения. Она была мертва.
Какая-то мелочь губила ее. Но что именно? Чем больше я искал, тем больше
убеждался, что иду по ложному следу: уж лучше пережевывать абстрактные
мысли о пустоте, чем углубляться в темную щель, в глухой тупик в тупике.
Это лишало уверенности, что я вообще когда-нибудь выйду из полосы
бесплодия. В общем все шло к тому, чтобы с миром похоронить легкомысленную
идейку, подвернувшуюся под колесо неповоротливого мыслительного агрегата.
Ужасное состояние! Я вдруг понял, какова моя настоящая цена, будто
взглянул со стороны. Пробудились сомнения, на своем ли я месте, своим ли
занимаюсь делом?
Конечно, моя ассистентка опять явилась в самое неподходящее время, когда
от судорожных поисков меня трепала почти малярийная лихорадка.
Честно говоря, я уже и забыл, что эта девица существует на свете. Она
вошла, как ни в чем не бывало, провела ладошкой по лакированной стенке
флюктоскопа и похвалила:
- Обставляемся новой мебелью? Поздравляю!
Меня свело от этой банальности.
Заметив у нее на груди огромное аляповатое колье, переливающееся всеми
цветами радуги, я осведомился, сколько весит это грузило... Понимал, что
просто ищу, к чему бы придраться. Но даже это получалось бездарно.
- Зачем рвать на себе волосы? - сказала она. - Ведь ты человек, и за
ошибку тебя не пошлют на переплавку, как робота.
Я заскрипел зубами: скандалистка залезла на больную мозоль. Чтобы
успокоиться, я потребовал сообщить мне, наконец, как ее звать.
Сейчас мне послышалось, что она назвала себя `Эврика`. Я поморщился:
`Ужаснее не придумаешь!`
- Полегче, - советовала она. - Не волочи мысли по полу. Пусть идеи сами
носятся в воздухе вокруг головы. Не думай о них...
- Люблю благие советы, - признался я. - Интересно, где носилась твоя
вчерашняя мысль о двух парах команд на одном поле?
- Почему двух? - удивилась она.
- А сколько же?
- Сколько надо, я думаю: сто, двести, тысяча...
- `Я думаю` - передразнил я, - команды будут не играть, а дифундировать,
проникая друг в дружку...
- Значит `Диффузия`! - подхватила девица. - Теперь мы соавторы! Лучше
названия для игры не придумаешь!
Я не нашелся, что ответить. А она встала к стене напротив и, заложив руки
за спину, продолжала вещать:
- Знаешь, мне кажется, со вчерашнего дня ты заметно выбрался из пустоты.
Ты почти материализовался. Еще небольшое усилие, немножко тепла и ты
сделаешься человеком!
А я в самом деле чувствовал, что теплею и оттаиваю с каждой минутой.
Разумеется, не от ее слов: открывающаяся истина делала мир таким чудным.
Все осветилось вокруг, будто солнце прошило стены лучами. Я был счастлив,
потому что знал: пустоты больше нет... никогда ее не было. И не две жалких
системы, - мир заполняет бесконечное множество автономных систем.
Эта мысль первым камнем ложилась в теорию мирологии.
Теперь я верил, что в бесконечности, окружающей нас, и, вместе с тем,
где-то рядом, найдется хотя бы одна система, населенная такими же, как мы,
искателями.
Я вдруг размечтался о том времени, когда можно будет заявиться туда и
сказать: `Здравствуйте! Мы - ваши соседи!`
Попытался представить себе, что должен чувствовать человек, когда перед
ним, казалось бы из ничего, возникает что-то живое разумное, - восхищение
или мистический ужас...
Подумал, что без предварительной подготовки подобная встреча может
окончиться плохо.
Я был умилен своим открытием. Даже расчувствовался.
Захотелось сказать что-нибудь доброе... Спросил ассистентку: `Скажи мне
пожалуйста... как тебя звать?`
Она ничего не ответила. Только вздохнула, пожала плечами и двинулась
прочь.
Я не стал догонять. Смотрел ей вслед... и еще долго видел сквозь стены
радугу от ее колье.



В. Морочко.

В ПАМЯТЬ ОБО МНЕ УЛЫБНИСЬ


Ее зовут витафагия. Она - порождение случая, маленькой аварии в
наследственном аппарате живой клетки. Эта юная жизнь нежна, хрупка и
чувствительна. Она - сама скромность, классический пример
неприспособленности к превратностям жизни.
Витафагия поселяется в каждом организме без исключения, но только в одном
случае из десяти она находит подходящие условия для роста. И начинает
расти - потихоньку, незаметно. Но такой `скромной` она остается лишь до
какой-то поры.
Наступает время, когда материнский очаг витафагии больше не может
развиваться скрытно. Это уже не щепотка клеток, а зрелая опухоль,
охваченная нетерпеливым азартом гонки. Она растет теперь, бешено раздирая
окружающие ткани, выделяя фермент, задерживающий свертывание крови и
заживление ран. Ей уже не страшны никакие медикаменты, никакие
убийственные лучи - она, ведет борьбу за жизненное пространство.
Но вот в сиянии операционной хирург заносит над ней свой нож... Опухоль
удаляется. Однако с ее гибелью увеличивается активность метастазов -
дочерних витафагий, уже занявших исходные позиции для наступления по всему
фронту. Судьба живого организма предрешена.
И самое главное, что витафагия, как айсберг, - большая часть болезни
протекает подспудно. Она дает о себе знать, когда у нее есть все шансы на
победу. Но это уже не болезнь - это приговор, обжалованию не подлежащий.


* * *


С отцом мы виделись редко. У него была своя жизнь. Иногда я тосковал по
нему. Но эта тоска была какой-то абстрактной. Отец не отличался
общительностью. Он любил говорить то, что думает, а это не всегда
доставляло удовольствие.
Неожиданно получилось так, что мы с отцом стали сотрудниками. Это
произошло в самую счастливую пору моей работы в витафагологическом центре,
в тот год, когда я загорелся идеей К-облучателя. Мне понадобился
физик-консультант. У отца была своя тема в институте времени, но он первый
откликнулся на мое предложение.
Моя идея не блистала оригинальностью: облучение стандартным К-облучателем
приводило к некоторой убыли массы опухолевой ткани, а я рассчитывал, что
если удастся создать широкодиапазонный К-облучатель с регулируемой
мощностью и направленным действием, то можно будет начать решительную
борьбу с болезнью, особенно в ранней стадии.
Когда отец понял, на что я замахиваюсь, он только покачал головой.
Он не хотел меня понимать. Наши разговоры выглядели приблизительно так.
Он: - Как мне надоели витафагологи. О чем бы ни говорили - все сводится
к ранней диагностике.
Я: - Ты что-нибудь имеешь против?
Он: - Что можно иметь против, если это всего лишь пустые слова?
Я: - Пока что. Почему ты над всеми смеешься? Я же не критикую
физиков времени, которые возвещают о скором достижении хроносвязи с
будущим. Говорят, у вас для этого все готово. Только результатов
почему-то не видно.
Он: - Это верно. У нас тоже есть любители пошуметь. Кроме
профессиональной гордости, существуют еще профессиональные заблуждения.
Вот вы, витафагологи, стали настоящими магами анестезии. Под тем
предлогом, что наш организм несовершенен, вы добились того, что человек
не помнит уже, как должно ощущаться собственное тело.
Я: - Ни один уважающий себя врач не решился бы высказать подобную
ересь!
Он: -Верно. Не решился бы. Но думает именно так.
Я: - Мы тоже не боги.
Он: - А жаль... Когда человек болен, ему так хочется верить в вас, как в
богов...

* * *


Мой К-облучатель получился похожим на огромный махровый цветок. Во время
работы гребенчатые лепестки резонаторов начинали светиться и сходство с
цветком усиливалось.
У зрелой витафагии поразительная живучесть. Она легко приспосабливается к
неожиданным воздействиям. И К-лучи не явились исключением. Их
терапевтические возможности оказались ничтожными. Зато они вызывали
неприятный побочный эффект: когда работал облучатель, больные животные
испытывали страшные муки: К-лучи нейтрализовали действие анестезаторов.
В фагоцентре к моему провалу отнеслись спокойно, словно заранее знали, чем
все кончится. Здесь многие прошли через это.
Но для меня все сразу отошло на второй план: я получил удар с другой
стороны. Нельзя назвать его неожиданным. У каждого есть приличные шансы с
опозданием обнаружить в себе расцветающую колонию витафагии с полным
букетом метастазов.
В свое время она отняла у меня мать, потом жену. Теперь я опасался за
жизнь двух оставшихся у меня близких людей - отца и сына. Но витафагия
поразила меня.
Рвущая боль пробудилась внезапно. Она терзала и жгла, отнимая силы. Это
была непрерывная пытка, Я терял сознание, умирая от одной только боли.
Потом, когда ввели анестезирующее средство, я с мальчишеской лихостью сам,
без посторонней помощи, добрался до хирургического стола .



* * *


Я спал почти без перерыва неделю. Режим сна ускорял заживление ран.
Проснулся в палате. Через большое открытое окно заглядывал каштан. Там
был наш сад. Шумела листва. Звенели голоса птиц. Я не чувствовал боли.
Предоперационные страхи остались позади. Хотелось петь, смеяться,
поделиться с кем-нибудь радостью избавления от ужаса близкой смерти. От
ужаса, - но не от самой смерти. Я хорошо понимал, что моя психика
стабилизирована действием превосходных транквилизаторов. Но мне было все
равно.
Мне показалось вдруг, что в палате, кроме меня, кто-то есть. В кресле
напротив шевельнулся белый халат.
- Это ты, отец?! - удивился я.
Грустная улыбка ему как-то не подходила. Я вдруг вспомнил, что в разрывах
сна много раз видел родное лицо. Значит, все эти дни отец был рядом.
Только сейчас я заметил, как он осунулся. Раньше, я не знал о нем самого
главного. Печально, что мне довелось узнать об этом только на операционном
столе. Один раз я застонал: не то чтобы невозможно было стерпеть, просто в
какой-то момент появилось очень неприятное ощущение, будто из меня
вытягивают внутренности.
- Разве я делаю больно?! - притворно удивился старый хирург. - Стыдно,
молодой человек, ваш папаша был терпеливее.
Мы оба больны. У отца это уже давно, и я ничего не знал! Мне показалось,
что, несмотря на непривычно мягкое выражение лица, он вот-вот скажет
что-нибудь колкое. Я решился заговорить первым.
- Скажи, папа, когда же ваш институт наладит хроносвязь с будущим? Я
уверен, что там, у них, с витафагией все покончено, и они нам смогут
помочь.
- В детстве ты увлекался фантастикой. Помнишь фундаментальное ее правило?
Люди будущего не могут или не имеют права оказывать влияние на прошлое.
Мы, `временщики`, склоняемся к мысли, что правило это существует и в
жизни. Так что скорее всего придется нашим витафагологам полагаться на
свои силы.
Отец замолчал. Возможно, он полагал, что я должен выговориться.
- Нам только кажется, что мы все на свете умеем, - сказал я. - Мы гордимся
своим мужеством и тем, что научились спокойно глядеть в глаза смерти. А
витафагия чувствует, когда можно сыграть на нашем тщеславии...
- Ничего она не чувствует! - На отцовском лице ожила привычная насмешка. -
Витафагия давит на вас своей неприступностью. Но вы защищаетесь не от нее,
а от тех, кто терпеливо ждет вашей помощи. Что стоит наделить витафагию
мистическим разумом, да еще приписать ей свои, не слишком оригинальные
мысли? На первый взгляд - невинная шутка. Но есть расчет, что в глазах
непосвященных это может и оправдать ваше поражение, и окутать вас
таинственным ореолом мученичества...
Нет, он определенно не намерен был давать мне поблажек или делать скидку
на беспомощное состояние. Я рассмеялся: только отец умел так кстати
влепить пощечину. Я был счастлив от того, что он рядом.



* * *


В то утро, когда я вышел из клиники, мне сообщили, - что отец просил
срочно заехать к нему в институт времени.
Он встретил меня в вестибюле. Зал был полон солнца. Играла тихая музыка.
Отец стоял у светящейся изнутри колонны. Она казалась издалека лучом
света. Человек рядом с ней был похож на плоскую серую тень.. Отец так
осунулся, что я его не сразу узнал. Он стал каким-то другим, словно часть
его растворилась в воздухе. Отец взял мою руку и долго не отпускал. Это
был не свойственный ему жест и вдруг я понял: моя рука нужна ему как
опора. Я почувствовал, что теряю отца навсегда. Но он не дал мне раскрыть
рта.
- Сегодня второй, пока еще пробный сеанс контакта с будущим, - сообщил
отец. - Во время первого только зафиксировали факт хроносвязи и назначили
время следующего сеанса. Наши партнеры из будущего предупредили, что если
мы подготовим несколько не очень сложных вопросов, то они попробуют на них
ответить.
Итак, меня посадили в переговорное кресло, как специалиста в самой
актуальной для человечества области. На голову давил тяжелый шлем, от
которого тянулся толстый блестящий кабель. Перед глазами туманным облаком
светился экран. Его размытые контуры терялись во мраке.
Отец находился в кабине управления. Временами оттуда доносились шорохи. Я
слышал равномерный гул, ощущая легкую вибрацию.
Рядом с экраном мигали контрольные лампочки.
- Есть контакт! - сказал чей-то незнакомый голос.
Тут же все звуки стихли, будто закрыли какую-то дверь. Погасло все, кроме
экрана. Но это был уже не экран - это сама комната вдруг лишилась стены,
получив продолжение в какое-то зыбкое, зеленоватое пространство... И там
обозначилась тень. Она двигалась, будто переливаясь из одной
пространственной области в другую. Тень становилась четче, все больше
напоминая силуэт человека. Однако изображение так и не стало достаточно
резким, чтобы можно было разглядеть лицо и одежду.
Послышался хрип, он перешел сначала в жалобный визг, а затем в подобие
человеческой речи. Иллюзии сходства мешала чрезмерная правильность слога.
Очевидно, люди будущего использовали специальный лингвистический
интерпретатор, настроенный на язык конкретного временного отрезка. Сначала
голос считал:
- Два, пять, раз, шесть, три, семь, девять, восемь... - а потом,
неожиданно выдал целую серию вопросов и указаний: - Почему вы молчите? Вы
же слышите меня! Говорите! По вашему голосу настраивается аппаратура. Вам
нечего сказать? Надо было подготовить вопросы!
Хотя в смысл фраз было вложено нетерпение, голос по-прежнему звучал ровно
и бесстрастно.
Сейчас буду спрашивать, - пообещал я, стараясь придать голосу извиняющийся
тон от волнения я никак не мог собраться.
- Ну так спрашивайте! Не тяните время! Тень переливалась все энергичнее.
В ужасе оттого, что теряю драгоценное время на эмоции, я задал свой первый
вопрос:
- Какой процент населения в ваше время уносит витафагия?
- Нулевой, - ответила тень. - Вы не могли бы найти вопросы посерьезнее? С
витафагией справились еще до вас.
- Вы ошибаетесь, - возразил я. - В наше время от витафагии погибает каждый
десятый.
- Не может быть! - Тень взмахнула руками. - Мы не могли ошибиться в
расчете временного адреса. Это исключено. Скорее всего, мы говорим с вами
о разных вещах. Витафагия поддается лечению не хуже, чем любая другая
болезнь. При ежегодной диспансеризации все население проходит через
`Гвоздику`, Заболевших лечат в обычном порядке. Я не специалист и не могу
объяснить точнее. По-видимому, все дело в `Гвоздике`.. Если есть еще
вопросы, задавайте!
Вопросов не было!
- Счастлив узнать, что витафагия побеждена! - сообщил я вполне искренне. -
Я сам болен, и хотя первичную опухоль вырезали, она успела дать метастазы.
Известно ли вам, что это такое?
Известно, - ответила тень.. - Но вы должны меня извинить: в стадии
метастазов витафагия уже не болезнь. Когда приходит агония - лечить
нечего. Мы с вами, действительно, говорили о разных вещах...
Экран погас. Я сидел в тишине и ожидал, когда придет отец. Думать ни о чем
не хотелось. На душе было скверно. Почему-то отец не подходил, словно
забыл обо мне. Пришлось самому стаскивать с себя тяжелый шлем. В полумраке
я добрался до кабины управления. Дверь ее была открыта. Отец лежал на
полу. Он был без сознания. В кабине почему-то никого больше не было. Я
вызвал помощь. Через каких-нибудь двадцать минут его доставили в нашу
клинику.
Все происходило чудовищно обыденно. Повадки витафагии известны каждому.
Всем было ясно - это заключительный акт.
- Я сидел у изголовья отца. Пришел мой сын, тоже физик. Мне всегда
казалось, что деда он любил больше, чем меня, хотя иногда я чувствовал,
он, как и я, побаивался неистовой насмешливости предка.
- Они сказали: `Он умер на своем посту`, - простонал мой мальчик.
Я понял: они - это любители барабанных фраз, которых отец не успел
доконать. Для них он уже умер.
Огромный удивительный мир жил в этой большой сердитой голове... Угасает
искра... Зачем она горела?
И тут он открыл глаза. В последний раз. И тихо сказал:
- Я еще здесь?! Это - ошибка... Не терплю кислых физиономий... честное
слово. Считайте, что меня уже нет... Пожалуйста, в память обо мне...
улыбнитесь.


* * *


Стараясь не шуметь, я пробрался по коридору в свой кабинет. Рядом за
тонкой перегородкой шла обычная работа: ассистенты завершали программу
экспериментов с К-облучателем.
Еще издали, завидев свое любимое кресло, я почувствовал, как измучен, как
хочется спать.
Это было огромное великолепное кресло. Я успел по нему соскучиться. В нем
так хорошо думалось. Оно освобождало мышцы от напряжения, помогало
сосредоточиться. Но едва я погрузился в него, меня, как мальчика, вдруг
затрясло. Отец умер. Никогда, никогда больше не увижу я его насмешливой
улыбки... Никогда не услышу его едких слов, резких, беспощадных фраз,
которые помогали направить мысли в нужное русло.
А этот хроноконтакт... Меня, конечно, пригласили как специалиста по
витафагии... но, вероятно, не без протекции отца.
Видимо, он был прав: будущее не может влиять на прошлое.
Какое там влияние! Просто нуль информации: вначале мне сказали, что
витафагия побеждена, а затем назвали ее агонией - трудно придумать
что-нибудь более подходящее для того, чтобы сбить с толку. Что касается
упоминания о какой-то `Гвоздике`, то это лишь формальная деталь.
Мысли были тяжелые, и мне показалось, что именно они вызвали физическую
боль. Ее очаги находились в разных местах - там, где у меня никогда ничего
не болело. Боль усиливалась. Стало трудно дышать. Я отправил в рот сразу
два шарика анестезина и ждал: облегчение должно было наступить немедленно.
Но боль не унималась. Напротив, она стала невыносимой. Больше я не мог
терпеть. Вскочил с кресла. Сделал несколько шагов по направлению к двери и
почувствовал, что пол уходит у меня из-под ног.
Очнулся в кресле. Увидел вокруг тревожные лица. Не хотелось ни двигаться,
ни говорить, ни смотреть. Но у меня теперь ничего не болело, и стало
неловко перед ребятами. Я заставил себя собраться, сел поприличнее и
объявил:
- Все в порядке! - То было натуральное кокетство, и на мои слова не
обратили внимания. Кто-то сказал:
- Мы вас отвезем домой...
- Пустяки, - хорохорился я. - Лучше принесите воды.
Пил с жадностью. Зубы стучали о края стакана - так бывало всегда после
сильнодействующих анестезаторов.
- Это мы виноваты, - сказал кто-то из ассистентов.
Я нашел в себе силы рассмеяться:
- Господи, вы-то здесь причем?!
Мне показалось, что смех был не слишком вымученным. Но в следующую секунду
я услышал такое, от чего можно было лишиться дара речи.
- Мы не знали, что вы у себя, - сказал ассистент. - Мы включили
аппаратуру... Понимаете, вышло так, что чертова `Гвоздика` в соседнем
боксе оказалась направленной в вашу сторону...
- Как вы сказали? `Гвоздика`?! - я, наверно, кричал, хотя почти не слышал
своего голоса: в висках штормила кровь.
- Простите, я по привычке, - смутился ассистент. - Так мы называем про
себя ваш К-облучатель. Он чем-то напоминает цветок гвоздики.
`Это точно. Напоминает`, - подумал я, а вслух попросил:
- Знаете что, ребята, честное слово, мне уже лучше... Хочется немного
побыть одному.
И они ушли, уверенные, что боль не повторится: ведь `Чертова Гвоздика`
теперь была выключена.
Я остался сидеть в своем кресле, потрясенный догадкой. Оказывается в
сообщении из будущего не было противоречий. Как просто все разрешилось!
Выходило, что отец прав, называя разговоры о ранней диагностике пустой
болтовней.
Витафагологи любили поговорить о ней, а сами тем временем изыскивали новые
средства для утоления боли - тончайшего диагностического средства,
которое природа подарила человеку в готовом виде. Люди гибли, и боль была
для них по-прежнему врагом номер один. Ее притупляли, утоляли, гасили,
снимали, однако при этом никогда не забывали порассуждать о ранней
диагностике. Гибли и те, кто больше всех любил о ней разглагольствовать.
Совершенствовались средства, снижающие общую чувствительность, снимающие
боль в суставах, в соматических тканях, в отдельных органах; средства,
повышающие общий тонус и настроение, избавляющие от душевных мучений. В
борьбе с болью проявилась вся гуманность людей. И боль не выдержала,
оставила поле сражения, бежала и унеся с собой единственный шанс на
достижении `ранней диагностики`.
-С этим покончено! - гсказал я решительно. - К-облучатель - моя `Гвоздика`
- заставит, наконец, очаги витафагии выдавать себя с головой. Если бы не
сеанс хроносвязи, не упоминание в нем о `Гвоздики`, вряд ли кому могла
прийти в голову мысль встать на защиту боли.
Я вдруг подумал, что убеждать уже поздно. Надо действовать. Мне самому уже
ничто не поможет. Но именно потому, что осталось так мало времени, надо
спешить.
И тогда я позвал ребят и рассказал им все, умолчав лишь о сеансе
хроносвязи. Каждый из ассистентов высказал что-то свое, но смысл был один:
`Я и сам так подумывал, но о ранней диагностике столько говорилось, что я
перестал придавать ей значение`.
- Ну что ж, - сказал я себе, - болезнь, которую мы зовем витафагией, в
самом деле только агония. Больным суждено умереть. Остальным мы подарим
`Гвоздику`.


* * *


Человек ко всему привыкает, даже к мысли о близкой смерти. Витафагия
по-прежнему живет в каждом и по-прежнему в девяти случаях из десяти сама
погибает. В остальных случаях мы теперь успеваем ей в этом помочь.
Высочайшее напряжение всего человечества, концентрация усилий на самом
ответственном направлении сделали свое дело. Произведено необходимое
количество К-облучателей, химических и биологических средств для
диагностики и подавления ранней витафагии. Развернута глобальная сеть
лечебных и диагностических центров. Запрещен широкий доступ к
анестезирующим средствам.
Но всем этим уже занимался не я, хотя мне и была оказана честь: я стал
почетным членом комитета, руководившего всей кампанией. Почетным - потому,
что уже давно не поднимаюсь с постели. Зато получаю самую свежую
информацию, а время от времени с помощью средств телесвязи даже участвую в
заседаниях комитета.
Я много думал о сыне. Он вырос на моих глазах. Я с тревогой наблюдал за
ним в возрасте, когда все мальчики неожиданно обнаруживают у родителей
комплекс злокачественной некомпетентности. Я был счастлив, когда он,
наконец, благополучно перешагнул через это, и особенно потом, когда он сам
стал отцом.
Однажды я спросил сына:
- Что нового в институте времени? Как дела с Хроносвязью?
- Как всегда, отец, - бодро ответил сынок, - продолжаем работать. По нашим
расчетам контакта можно ждать уже в этом столетии.
Мне стало весело: я все понял.
- Скажи, парень, что это была за лаборатория, из которой твоего деда
увезли в клинику?
- Какая лаборатория? Это малый демонстрационный салон! Старик, я помню,
заказал его на один день. А на вопрос о цели отделался шуткой: `Хочу
немного вправить мозги одному эскулапу`. Дед был шутник.
- Это точно, - подтвердил я, не в силах сдержать улыбку.
Кто-то теплый и нежный прижался к моей руке: пришел двухлетний человечек -
мой друг, мой внук. Я глядел на него и думал: `А все-таки здорово, что
витафагии подставили ножку... Спасибо, отец!`




В. Морочко.

┌ЖИК


Рейсовый грузовоз держал курс на Землю. Вся программа полета, заложенная
в газообразный `мозг` корабля, выполнялась без участия людей. На борту
находился только один человек - пилот-контролер.
Пер уже не один год работал на автогрузовозах. Отправляясь на самые
отдаленные орбитальные станции, он порой месяцами не видел родной
планеты. Однако с тех пор, как в жизнь пилота вошла Сольвейг, земное
притяжекие обрело для него новый смысл: на Земле он не представлял себе
длительного существования без космоса, в полете - жил мечтою о встрече.
Теперь, когда очередной рейс подходил к концу, волнение его возрастало
с каждой минутой. Прижимаясь к прозрачному кристапласту иллюминатора,
он готов был поделиться своей радостью с каждой звездочкой, сияющей на
лишенном горизонта небе. Пер не представлял себе, как мог жить до
встречи с Сольвейг: он стал теперь совсем другим человеком. `Да
разве я теперь человек? - смеялся он про себя. - Я - ┌жик!` Иногда он
протестовал: `Сольвейг, у меня ведь и прическа в порядке, и характер
совсем не колючий. Почему ты все время называешь меня ежом ?`
`Потому что ты - ┌жик`, - отвечала она.

Это случилось внезапно. Мерный гул корабельных двигателей, легкое
дрожание корпуса, звездная бесконечность за бортом - все было как
всегда. Но какое-то смутное чувство беды заставило Пера сделать шаг в
сторону пульта. А уже в следующее мгновение страшная сила отбросила его
к задней стене рубки. На секунду он потерял сознание, но грохот
захлебывающихся тормозных двигателей привел его в чувство, что-то тянуло
корабль вперед, сообщая ему возрастающее ускорение. Перегрузка становилась
невыносимой. `Только бы додержаться до камеры`, - думал Пер. Он полз
вдоль гладкой переборки корабля, и каждое движение стоило ему
невероятных усилий. В ушах теперь стоял сплошной гул, а перед глазами
расплывались радужные круги. Он двигался медленно, почти на ощупь,

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован