21 декабря 2001
157

РОЙ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Роберт СИЛВЕРБЕРГ

ХОЗЯИН ЖИЗНИ И СМЕРТИ




1

Кабинеты Бюро Выравнивания Населенности, в просторечии именуемого
ВЫНАСом, размещались с двадцатого по двадцать девятый этаж
Каллин-Билдинга, стоэтажного, чудовищно уродливого здания, построенного в
неовикторианском стиле - основном в архитектуре двадцать второго столетия.
Администратор Рой Уолтон даже просил извинения у самого себя, когда утром
переступал порог этого безобразного сооружения.
С той поры, как Уолтон занял новую должность, ему удалось
переоборудовать только собственный кабинет, расположенный на двадцать
восьмом этаже, непосредственно под кабинетом директора Фиц-Моэма. Кабинет
администратора был единственным, маленьким оазисом среди безвкусно
оформленных интерьеров, оскорбляющих эстетические чувства нормального
человека. Ничего не поделаешь, ВЫНАС был очень непопулярным учреждением,
хотя и крайне необходимым, и ему, как и городскому палачу несколько
столетий назад, власти отвели не очень привлекательное место.
Уолтон снял со стен гофрированные панели из хромированного металла,
переливающегося всеми цветами радуги, в окна вставил поляризованные
стекла, позволяющие регулировать освещение внутри комнаты, сменил
массивные потолочные светильники на малозаметные люминесцентные. Однако,
несмотря на подобные преобразования, на всем оставался отпечаток прошлого
столетия.
Но ведь иначе и быть не могло - к такому выводу в конце концов пришел
Уолтон. Именно идиотизм прошлого столетия породил такое учреждение, как
ВЫНАС.
Его письменный стол был уже завален отчетами, но пневмопочта
ежеминутно приносила все новые и новые документы. `Быть заместителем
директора по административной работе - весьма неблагодарное дело, -
подумал он. - Ответственность такая же, как и у директора Фиц-Моэма, а вот
оклад вполовину меньше`.
Уолтон взял один из отчетов, венчавший на уровне глаз кипу ему
подобных, тщательно разгладил сгибы на бумаге и принялся читать.
Это была депеша, отправленная Хорроксом, в настоящее время
исполняющим обязанности представителя ВЫНАСа в Патагонии, и датированная 4
июня 2232 года, то есть шестью днями ранее. В ней в характерной для
Хоррокса манере после многословного и бессвязного вступления говорилось, в
сущности, вот о чем: плотность населения в Патагонии намного ниже
оптимальной и составляет всего 17,2 человека на квадратную милю; таким
образом, эта территория в первую очередь может быть использована для
выравнивания плотности населения на планете.
Уолтон в данном случае был вполне солидарен с Хорроксом. Нагнувшись к
микрофону диктопринтера, он произнес, четко выговаривая слова: `Докладная
записка заместителя директора по вопросу выравнивания... - здесь
администратор остановился, вспоминал территорию, доставляющую особенно
много забот, - центральной части Бельгии. Не угодно ли заведующему
секцией, в чьем ведении находится данная территория, рассмотреть вопросы
перемещения излишней части ее населения на рекультивированные участки в
Патагонии и промышленного развития вышеназванного региона для облегчения
адаптации переселяемых?`
Уолтон закрыл глаза, надавил на веки большими пальцами, да с такой
силой, что перед глазами заплясали целые снопы ярких искр, - младший
администратор пытался отогнать от себя все неприятные мысли о
многочисленных проблемах, которые неизбежно возникнут при переброске
нескольких сотен тысяч бельгийцев в Патагонию. Он заставил себя, как за
спасительную соломинку, держаться за одну из часто повторяемых директором
Фиц-Моэмом формул: `Если хочешь остаться в здравом уме, думай об этих
людях не как о человеческих существах, а как о пешках в шахматной партии`.
Уолтон тяжело вздохнул. Это была самая трудная из всех шахматных
задач в истории человечества, и все решения ее - исходя из тех данных,
которыми люди располагали сейчас, - через столетие, или даже раньше,
непременно приведут к мату. Однако в течение этого времени еще можно будет
поддерживать программу выравнивания плотности населения и самим
довольствоваться ролью сплавщиков, перебрасывающих бревна посреди бурного
потока, пока не пришла настоящая беда.
Теперь необходимо было заняться другим весьма важным делом. Он снова
наклонился к микрофону диктопринтера: `Докладная записка заместителя
директора по вопросу обработки информации, получаемой от агентов на
местах. Необходимо образовать группу из трех умных девушек, которые могли
бы составлять резюме докладов и отчетов, отсекая все несущественное или не
имеющее непосредственного отношения к рассматриваемым вопросам`.
Это было конструктивное решение, которое следовало бы принять
давным-давно. Теперь, когда высота пачки документов, лежащих на его столе,
едва не достигала метра, такое решение явилось уже просто вынужденной
мерой. Одной из главных бед ВЫНАСа была его `незрелость`: Бюро учредили в
такой спешке, что большая часть регламента, которым оно должно было
руководствоваться в своей деятельности, еще находилась в стадии
согласования.
Уолтон вытащил из груды бумаг еще один отчет. На сей раз это
оказалась статистическая ведомость Центра Эвтаназии [еuthаnаsiа (греч.) -
легкая смерть; умерщвление в случае неизлечимой болезни], находящегося в
Цюрихе, поэтому он только бегло взглянул на приведенные в ней цифры. В
состояние Счастливого Сна за прошлую неделю были препровождены одиннадцать
не соответствующих установленным нормам детей и двадцать три такого же
рода взрослых.
Предание людей Счастливому Сну - Это было самая мрачная часть
программы выравнивания населенности. Уолтон поставил на ведомости свои
инициалы, удостоверяющие, что он ознакомился с приведенными в ней данными,
наложил резолюцию `Отправить в архив` и сбросил в приемный лоток
пневмопочты.
Послышался мелодичный сигнал вызова по интеркому.
- Я занят, - сразу же ответил Уолтон.
- С вами хочет встретиться мистер Приор, - спокойно прозвучал голос
секретарши. - По его словам, у него дело чрезвычайной важности.
- Скажите мистеру Приору, что я не стану никого принимать в течение
по меньшей мере ближайших трех часов. - Уолтон с грустью посмотрел на
растущую груду бумаг. - Скажите, что я смогу уделить ему десять минут...
ну, скажем, в час дня.
Уолтон услышал сердитый мужской голос, что-то раздраженно говоривший
в приемной, после чего секретарша сказала:
- Он настаивает на том, что должен встретиться с вами немедленно по
вопросу об аннулировании ордера на Счастливый Сон.
- Решения о предании Счастливому Сну не подлежат пересмотру, - резко
ответил Уолтон. Меньше всего ему хотелось встретиться с кем-нибудь, чьих
детей или родителей должна постигнуть такая участь. - Скажите мистеру
Приору, что у меня нет ни малейшей возможности с ним встретиться.
Не без удивления Уолтон обнаружил, что пальцы его дрожат, и впился
ими в край стола, пытаясь успокоиться. Одно дело сидеть здесь, в этом
уродливом здании и визировать документы, касающиеся эвтаназии, и совсем
иное - говорить с глазу на глаз с тем, кого непосредственно затрагивают
такие документы, и пытаться убедить его в необходимости...
Дверь в кабинет распахнулась настежь.
Перед Уолтоном появился высокий темноволосый мужчина в расстегнутом
пиджаке, застывший прямо на пороге в драматической позе. Вслед за ним
показались трое мрачных охранников в серых переливчатых мундирах службы
безопасности. Все они держали наготове иглопистолеты.
- Это вы администратор Уолтон? - спросил нежданный посетитель сочным,
хорошо поставленным голосом. - Мне необходимо поговорить с вами. Меня
зовут Лайл Приор.
Трое сотрудников безопасности окружили Приора. Один из них повернулся
к Уолтону и произнес извиняющимся тоном:
- Мы очень сожалеем о случившемся, сэр. Он прорвался через охрану и
побежал не останавливаясь. Ума не приложу, как ему это удалось, но он
добрался аж досюда.
- Да, нужно быть слепым, чтобы не видеть этого, - сухо заметил
Уолтон. - Теперь лучше проверьте, не хочет ли он кого-нибудь убить.
- Администратор Уолтон! - запротестовал Приор. - Я человек мирный!
Как это вы можете меня обвинять в том, что...
Один из сотрудников службы безопасности ударил Приора. Уолтон
внутренне напрягся и с немалым трудом подавил в себе вполне естественное
желание сделать выговор охраннику. Но ведь тот просто-напросто выполнял
свои служебные обязанности.
- Обыщите его, - велел Уолтон.
Охранники быстро и ловко обыскали Приора.
- У него ничего нет, мистер Уолтон. Отвести его в дежурку или
спустить в медпункт?
- Ни то, ни другое. Оставьте его здесь со мной.
- Вы уверены в том...
- Убирайтесь отсюда, - грубо отрезал Уолтон. И когда все трое
повернулись, чтобы уйти, остановил их - И придумайте более эффективную
систему защиты от непрошеных посетителей. Иначе скоро какой-нибудь негодяй
проникнет сюда и убьет меня. А, как вы сами понимаете, суть не в том, что
я слишком дорожу жизнью, я спокойно отношусь к смерти, просто здесь некому
меня заменить. На всей планете не найдешь второго такого сумасшедшего,
который согласился бы занять это место. А теперь - вон отсюда!
Охранники не стали терять времени и быстро исчезли. Уолтон подождал,
пока дверь не закрылась за ними. Его тирада - он это прекрасно понимал -
была проявлением ничем не оправданной грубости по отношению к охране. Если
бы Уолтон сам не забыл запереть дверь, как предписывалось правилами
внутреннего распорядка, Приор ни за что бы сюда не попал. Но он не мог
признаться в этом охранникам.
- Присаживайтесь, мистер Приор.
- Я должен поблагодарить вас за то, что вы разрешили мне остаться, -
произнес Приор без тени сарказма в голосе. - Я прекрасно понимаю, что вы
ужасно занятой человек.
- В чем, в чем, а в этом вы нисколько не ошиблись. - Со времени
появления Приора почтовые залежи на письменном столе Уолтона выросли еще
на три дюйма. - Вам очень повезло: трудно себе представить более
благоприятную минуту для вашего визита. В любое другое время я промурыжил
бы вас добрый месяц, а вот как раз сейчас мне страшно хочется
какого-нибудь разнообразия. Кроме того, я восхищаюсь вашим творчеством,
мистер Приор.
- Спасибо. - В его голосе звучала покорность, поразительная для
такого крупного и, по всей видимости, волевого человека. - Я не ожидал
здесь найти... я имею в виду то, что вы...
- Что бюрократ станет восхищаться поэзией? Именно это вы имели в
виду?
Приор покраснел.
- Да, - нехотя признался он.
- Надо же мне чем-то заниматься, - ухмыляясь, произнес Уолтон, -
после работы у себя дома. Разве можно, в самом деле, все двадцать четыре
часа в сутки читать только отчеты ВЫНАСа? Не более чем двадцать - таково
мое правило. По-моему, ваша последняя книга просто замечательна.
- Критики о ней несколько иного мнения, - застенчиво произнес Приор.
- Критики! Что они понимают? Их вкусы постоянно меняются. Десять лет
назад критиков больше всего занимали форма и стилистика, и вы получили
премию Меллинга. Теперь же их интересует основная идея, политическое
содержание, а не поэзия, мистер Приор. Но ведь и сейчас есть люди - пусть
их немного, - понимающие, что такое настоящая поэзия. Возьмем, например,
Йитса...
Уолтон был готов развернуть горячую дискуссию обо всех известных ему
поэтах, начиная с Приора и кончая такими корифеями прошлого, как Сюррей и
Уайет, был готов на что угодно, лишь бы отвлечься от рутинной работы и
хоть на какое-то время забыть о ВЫНАСе. Но Приор перебил его:
- Мистер Уолтон...
- Да?
- Мой сын Филип... сейчас ему всего две недели...
Уолтон все понял.
- Нет, Приор. Пожалуйста, не просите. - У Уолтона мороз прошел по
коже, а сжатые руки стали липкими от пота.
- Сегодня утром было принято решение предать его Счастливому Сну как
потенциального туберкулезника, как восприимчивого к легочным заболеваниям.
Мальчик совершенно здоров, мистер Уолтон. Не могли бы вы...
Уолтон поднялся из-за стола.
- Нет, - повторил он полуповелительным, полуумоляющим тоном. - И не
просите меня. Я просто не в состоянии делать исключения, даже для вас. Вы
ведь человек умный, вы понимаете смысл осуществляемой нами программы.
- Да, я голосовал за ВЫНАС. Я знаю все, что касается операции
`Прополка сада` и Плана Эвтаназии. Но я не ожидал...
- Вы считали, что эвтаназия - прекрасное дело для других. Такого же
мнения многие. Именно поэтому программа была одобрена большинством
населения. - Уолтон старался выражаться как можно деликатнее. - Я не могу
пощадить вашего сына. Наши врачи сделали все возможное, чтобы ребенок мог
жить.
- Я болел туберкулезом. Меня вылечили. А если бы эвтаназия
практиковалась в прошлом поколении? Где бы теперь были все мои стихи и
поэмы?
Вот на этот-то вопрос ответить было невозможно, поэтому Уолтон
попытался оставить его без внимания.
- Туберкулез является исключительно редким заболеванием, мистер
Приор. Мы можем искоренить его полностью, если устраним всех, в чьей
генетической структуре имеются признаки восприимчивости к туберкулезной
палочке.
- Вы хотите сказать, что убьете всех моих детей, какими только они ни
будут? - спросил Приор.
- Лишь тех, кто унаследует именно эту генетическую черту, - как можно
мягче произнес Уолтон. - Возвращайтесь домой, мистер Приор. Сожгите мою
фотографию... Напишите поэму обо мне... Но не просите у меня, чтобы я
совершил невозможное. Я не могу достать для вас звезду с неба, поймите
это.
Приор встал. Такой огромный и такой несчастный, он подавленно глядел
на Уолтона с высоты своего роста. Однако Уолтон впервые почувствовал
страх. Пальцы его нашарили иглопистолет, который он хранил в верхнем левом
ящике письменного стола.
Однако Приор даже и не думал о насилии.
- Я покидаю вас, - угрюмо проговорил он. - Мне очень жаль, сэр. Самым
глубочайшим образом жаль. Мне жаль нас обоих.
Уолтон нажал кнопку дверного замка, выпустил Приора, затем снова
запер дверь и тяжело опустился в кресло. Из лотка пневмопочты на стол
соскользнули еще три служебные записки. Он посмотрел на них злым взором
василиска.
За шесть недель существования ВЫНАСа три тысячи детей получили билет,
дававший им `право` на Счастливый Сон и три тысячи ущербных комбинаций
генов были выведены из генофонда человечества. Десять тысяч мужчин, чей
уровень умственного развития оказался ниже нормы, были принудительно
стерилизованы. Восемь тысяч умирающих стариков отправлены в могилы чуть
ранее отведенного природой срока.
Это была жестокая программа. Но с какой стати передавать паралич еще
не родившимся поколениям? Ради чего разрешать взрослым идиотам засорять
мир умственного неполноценным потомством? Зачем заставлять неизлечимых
раковых больных терпеть ничем не оправданные муки и к тому же потреблять
столь драгоценную пищу?
Все это не очень приятно? Разумеется. Но весь мир проголосовал за.
Пока Лэнг со своей командой не преобразует природные условия Венеры в
пригодные для жизни человека или пока сверхсветовая скорость не откроет
человечеству дорогу к звездам, необходимо что-то делать с
перенаселенностью Земли. В данный момент численность населения планеты
составляла семь миллиардов и с каждым днем, с каждым часом увеличивалось
все больше и больше.
Слова Приора запали глубоко в душу. `Я болел туберкулезом... Где бы
теперь были все мои стихи и поэмы?`
Этот огромный, но такой смиренный человек был одним из величайших
поэтов. Китс тоже был туберкулезником. `А какая, в общем-то, польза от
поэтов? - промелькнула у Уолтона в голове дикая мысль, и он тут же ответил
себе: - А какая вообще польза от чего бы то ни было? Китс, Шекспир,
Эллиот, Йитс, Донн, Паунд, Мэтьюз... и Приор. Насколько жизнь была бы
скучнее без них...` Уолтон представил себе книжную полку - единственную
книжную полку в тесной клетушке своей однокомнатной квартиры.
Спина его покрылась потом, когда он внезапно понял, что незаметно для
себя принял решение.
Уолтон нисколько не сомневался, что этот шаг будет стоить ему
должности, если он, конечно, позволит себя поймать. К тому же в
соответствии с Законом о Выравнивании такой поступок является уголовным
преступлением.
Но ведь один ребенок значит ничтожно мало. Только один.
Ребенок Приора.
Дрожащими пальцами он включил интерком и сказал секретарше:
- Если мне будут звонить, примите сообщения. Я оставляю кабинет на
полчаса.



2

Уолтон вышел из кабинета и украдкой огляделся. В приемной царила
обычная деловая суматоха: полдесятка девушек отвечали на телефонные
звонки, вскрывали письма, занимались согласованием различных вопросов,
относящихся к деятельности столь важного и ответственного учреждения.
Уолтон быстро проскользнул мимо них в коридор.
Испытываемый им страх стянул желудок тугим узлом, пока он шел к
лифту. Давали себя знать шесть недель волнений, шесть недель напряженной
работы, прошедших с тех пор, как был организован ВЫНАС, с тех пор, как
старик Фиц-Моэм уговорил его занять второй по значимости пост в этом
учреждении... И вот теперь - настоящий бунт... А как иначе назвать то, что
он задумал совершить? Хотя, по правде говоря, не так уж велик бунт -
пощадить одного-единственного ребенка, но Уолтон понимал, что, поступая
таким образом, он наносит сокрушительный удар по самим основам, на которых
зиждется ВЫНАС, удар, равный по силе отмене всего Закона о Выравнивании.
`Только одно прегрешение, - твердо пообещал он самому себе. - Пощажу
ребенка Приора, а после - ни на шаг от закона`.
Уолтон нажал кнопку вызова и посмотрел на световое табло. Кабина
лифта уже начала подниматься. Клиника, куда направился Уолтон, размещалась
на двадцатом этаже.
- Рой.
Услышав тихий голос у себя за спиной, Уолтон едва не подпрыгнул от
неожиданности. Затем он взял себя в руки и, стараясь принять
непринужденный вид, обернулся. Перед ним стоял сам директор.
- Доброе утро, мистер Фиц-Моэм.
Старик безмятежно улыбался, лицо его, на котором не было ни единой
морщинки, прямо-таки излучало душевное тепло и дружелюбие, пышная копна
седых волос на голове лоснилась.
- У тебя очень уж озабоченный вид, мой мальчик. В чем дело?
Уолтон отрицательно закачал головой:
- Просто слегка устал, сэр. В последнее время было много работы.
Но еще не закончив говорить, Уолтон понял, насколько глупо звучит
такое объяснение. Если кто во всем ВЫНАСе и работал более напряженно, чем
он, так это сам директор, который был намного старше. Принятия Закона о
Выравнивании Фиц-Моэм добивался пятьдесят лет, и теперь восьмидесятилетний
старик работает шестнадцать часов в сутки, чтобы помочь человечеству
выжить.
Директор улыбнулся:
- Ты до сих пор так и не научился правильно расходовать свои силы,
Рой. И превратишься в развалину, даже не достигнув половины моего
возраста. Хотя я доволен, что ты перенял у меня привычку давать себе по
утрам передышку, чтобы выпить чашечку кофе. Не будешь возражать, если я
присоединюсь к тебе?
- Я... я вышел совсем не для этого, сэр. Мне нужно кое-что сделать
внизу.
- Вот как? А ты не мог бы уладить свое дело по телефону?
- Нет, мистер Фиц-Моэм. - Уолтон чувствовал себя так, будто его уже
судили, вынесли приговор и собираются четвертовать. - Дело это требует
личного общения.
- Понятно. - Внимательный, дружеский взгляд старика буквально сверлил
его. - Тебе не мешало бы чуть сбросить обороты, как мне кажется.
- Разумеется, сэр, как только хоть немного поубавится работы.
Фиц-Моэм издал сдавленный, похожий на кудахтанье, смешок:
- Значит, ждать тебе придется не менее столетия, а то и двух. Боюсь,
ты так никогда и не научишься расслабляться, мой мальчик.
Прибыл лифт. Уолтон отступил чуть в сторону, пропуская вперед
директора, а затем и сам вошел в кабину. Фиц-Моэм нажал кнопку `14` -
именно на четырнадцатом этаже находился буфет, где готовили кофе. Уолтон
несколько нерешительно, прикрывая пульт ладонью, чтобы старику не было
видно, куда это он сейчас направляется, нажал кнопку `20`.
Как только кабина лифта тронулась с места, Фиц-Моэм спросил:
- К тебе сегодня утром заходил мистер Приор?
- Да.
- Он поэт, верно? Тот самый, которого ты так хвалил?
- Да, это он, - коротко ответил Уолтон.
- Сначала Приор пришел, чтобы переговорить со мной, но я направил его
к тебе, этажом ниже. Что ему было надо?
Уолтон колебался.
- Он... он хотел, чтобы его сына пощадили и не предали Счастливому
Сну. Естественно, пришлось ему отказать.
- Естественно, - торжественным тоном повторил Фиц-Моэм. - Стоит нам
сделать хотя бы одно исключение - рухнет все наше учреждение.
- Разумеется, сэр.
Кабина лифта остановилась. Дверца скользнула в сторону, открыв взору
аккуратно выполненную надпись: `20 этаж. Отделение эвтаназии и архив`.
Уолтон совсем позабыл про эту ненавистную надпись. Теперь он уже
начал жалеть, что рискнул спуститься в лифте вместе с директором.
Казалось, цель его посещения двадцатого этажа стала совершенно очевидной.
В глазах старика играли озорные огоньки.
- Как я полагаю, ты здесь выходишь, - сказал он. - Надеюсь, ты быстро
управишься, Рой. Тебе в самом деле каждый день нужно делать небольшую
передышку.
- Попробую, сэр.
Уолтон вышел из кабины и на прощальную улыбку старика ответил тоже
улыбкой. Дверь кабины закрылась. Горькие мысли стали одолевать его, как
только он остался один.
`Неважнецкий из тебя преступничек, Уолтон. Ты уже с головой выдал
себя! И черт бы побрал эту отеческую улыбочку. Фиц-Моэм все знает! Не
может не знать!`
Уолтон постоял еще секунду-другую в нерешительности и... А! Что
будет, то будет... Сделав глубокий вдох, он твердым шагом направился к
большой комнате, в которой размещался архив отделения эвтаназии.


Помещение архива было просторным, как и все современные служебные
помещения, - десять метров на семь; одна стена сплошь заставлена
стеллажами для трубок микропамяти Доннерсона, другая - полками для
микрофильмов. За шесть недель существования ВЫНАС накопил впечатляющее
количество самой различной информации.
Пока Уолтон в раздумье стоял на пороге, компьютер как ни в чем не
бывало продолжал тихонько пощелкивать, вспыхивали и гасли сигнальные
лампочки на многочисленных табло и панелях. Хранилище информации
непрерывно пополнялось все новыми и новыми данными. И это, по всей
вероятности, ночью продолжалось в том же ритме, что и днем.
- Чем могу быть полезен?.. О, это вы, мистер Уолтон, - произнес
техник в белоснежном халате. На службе у ВЫНАСа состояла целая армия
техников, полностью лишенных индивидуальных черт, но всегда готовых
угодить. - Могу я чем-нибудь вам помочь?
- Обычная текущая проверка. Вы позволите воспользоваться машиной?
- Пожалуйста, пожалуйста. Прошу вот сюда, сэр.
Уолтон слегка улыбнулся и прошел внутрь хранилища. Техник отступил в
сторону, всем своим видом давая понять, будто его вовсе нет здесь.
`Мое лицо, безусловно, отмечено некоей печатью избранности`, -
подумал Уолтон. В этом здании к нему относились как к полубогу, ведь он
был окружен светящимся нимбом, в силу того, что был протеже самого
директора Фиц-Моэма и вторым по рангу руководителем ВЫНАСа. А вот снаружи,
в жестокой реальности перенаселенного мегаполиса, он предпочитал не
выделяться из толпы и держать в тайне свой высокий ранг.
Нахмурившись, Уолтон попытался вспомнить, как зовут сынишку Приора...
Кажется, Филип. Он набрал на клавиатуре запрос на карточку Филипа Приора.
Прошло несколько мгновений, необходимых для того, чтобы
просканировали сформированные импульсом миллионы криотронных ячеек памяти,
пока не была найдена одна-единственная, соответствующая по всем параметрам
искомой, после чего на лоток принтера выпала желтовато-коричневая
карточка, на которой было отпечатано:

3216847 АВ-1
ПРИОР, Филип Хью. Род. 31 мая 2232 г. в г. Нью-Йорке в госпитале
общего типа. Первый сын Приора Лайла Мартина и Приор Авы Леонарды. Вес при
рождении 2350 г.

Затем следовало подробное описание общего состояния мальчика,
заканчивавшееся группой крови, характеристикой ее свертываемости и шифром
генетического кода. Уолтон торопливо пробежал глазами всю эту информацию,
пока его взгляд не остановился на предупреждении, отпечатанном большими
зелеными буквами в бездушно-короткой форме:

ПРОВЕРЕН В Н.-Й. ЭВТ. КЛИНИКЕ 10.06.2232. РЕКОМЕНДОВАН К ЭВТАНАЗИИ`.

Уолтон глянул на часы - 10.26. Мальчик, возможно, находится в одной
из лабораторий клиники в ожидании печальной участи.
Распорядок проведения эвтаназии был установлен самим Уолтоном:
газовая камера погружала своих избранников в Счастливый Сон в 11.00 и в
15.00. Чтобы спасти Филипа Приора, у него в запасе оставалось примерно
полчаса.
Уолтон украдкой глянул через плечо - поблизости никого не было - и
быстро сунул карточку во внутренний карман пиджака.
Затем он отпечатал требование объяснить применяемый в клинике
генетический шифр. По экрану дисплея побежали символы и объясняющий их
текст. Уолтон начал быстро сверять их с набором цифр и букв, отпечатанных
на регистрационной карточке Филипа Приора. Вскоре он нашел строку, которую
искал: 312 - восприимчивость к туберкулезу.
Уолтон быстро набрал на клавиатуре следующую команду: `Произвести
ревизию регистрационной карточки 3216847 АВ-1. Изменить все
соответствующие ячейки памяти`.
Уолтон взял на себя труд перепечатать все содержание карточки
ребенка, опустив только злосчастный код 312 и предупреждение с
рекомендацией произвести эвтаназию. Машина безучастно проглотила новую
версию общего состояния Филипа Приора. Уолтон улыбнулся. Пока все шло
совсем неплохо.
Затем он снова затребовал информацию, касавшуюся мальчика. После
некоторой, обычной в таких случаях паузы, на выводной лоток выпала
карточка номером 3216847 АВ-1. Уолтон внимательно прочел все, что было на
ней отпечатано.
Процесс стирания роковой для ребенка информации прошел вполне
благополучно. С точки зрения всеведающего компьютера, Филип Приор был
нормальным, здоровым ребенком.
Уолтон снова глянул на часы - 10.37. Оставалось еще двадцать три
минуты до того, как будет произведен утренний отбор тех, кому не
посчастливилось соответствовать стандартам, заложенным в беспристрастный
мозг машины.
Вот теперь только пришла пора подлинных испытаний для него самого.
Удастся ли вырвать ребенка из рук палачей-докторов и при этом не привлечь
внимания к собственной персоне?


Пятеро врачей хлопотливо сновали по главному отделению клиники, когда
в него вошел Уолтон. Здесь, по всей вероятности, находилось около сотни
младенцев, каждый лежал в отдельном отсеке. Дел у врачей с новорожденными
было невпроворот, а тревожные взгляды родителей, смотревших на свои чада
сверху, через смотровые панели, только усугубляли нервозность обстановки.
Закон о Выравнивании требует, чтобы каждый новорожденный в течение
первых двух недель находился в местной клинике ВЫНАСа для проверки и
выдачи сертификата. Примерно одному из десяти тысяч младенцев будет
отказано в сертификате... и, значит, в праве жить дальше.
- Доброе утро, мистер Уолтон. Что привело вас сюда, так глубоко вниз?
Уолтон приветливо улыбнулся:
- Обычная текущая проверка, доктор. Стараюсь, сами понимаете, быть в
курсе дел всех наших подразделений.
- Чуть раньше сюда наведался сам мистер Фиц-Моэм. Сегодня, похоже, мы
удостоились самой настоящей `генеральной инспекции`, мистер Уолтон!
- Гм, возможно. - Заместителю директора не очень-то понравилось это
сообщение, но тут уж ничего не поделаешь. Оставалось полагаться только на
то, что твердая вера старика в своего ставленника поможет Уолтону выйти из
любого затруднительного положения.
- Брата моего не видели где-нибудь поблизости? - спросил Уолтон.
- Фреда? Он сейчас работает в шестой палате, делает анализы. Позвать
его, мистер Уолтон?
- Нет, спасибо, не надо его беспокоить. Я встречусь с ним позже. В
душе Уолтон почувствовал некоторое облегчение. Фред Уолтон, его младший
брат, работал в ВЫНАСе врачом. Братья недолюбливали друг друга, и Рою не
очень хотелось, чтобы Фред знал о его посещении клиники.
Невозмутимо шагая по клинике, Рой Уолтон остановил взгляд на двух
пухлых, громко вопящих малышах и спросил:
- Сколько сегодня выявилось пассивных?
- Пока семь. Все они будут отправлены препровождению в камеру в
11.00. Трое туберкулезников, двое слепых, один с врожденным сифилисом.
- Итого получается только шесть, - заметил Уолтон.
- О, и еще один со спазмами, - сказал врач. - Сегодня самый большой
улов за все время существования нашей клиники. Семеро за одно утро.
- Родители доставляют какие-нибудь хлопоты?
- А вы как думаете? - в свою очередь спросил врач. - Но некоторые,
похоже, понимают необходимость осуществляемых нами мер. Правда, один из
туберкулезников поднял такой гвалт, что едва не рухнул потолок.
Уолтон вздрогнул.
- Вы, случайно, не запомнили его фамилию? - спросил он с наигранным
спокойствием.
Врач на какое-то время призадумался:
- Нет. Черт бы его побрал, никак не припомню. Если хотите, я найду
его регистрационную карточку.
- Не беспокойтесь, - поспешил остудить пыл врача Уолтон.
Администратор двинулся по извилистому коридору, ведущему к палате,
где производится ликвидация. Когда он вошел в нее, Фалбро, экзекутор,
внимательно изучал список, который лежал перед ним на столе.
Фалбро не производил впечатления человека, которому так уж по душе
его работа. Это был невысокий толстяк с крупной, совершенно лысой головой
и блестящими контактными линзами на близоруких голубых глазах.
- Доброе утро, мистер Уолтон.
- Доброе утро, доктор Фалбро. Вы вот-вот начнете операцию?
- Как обычно, ровно в одиннадцать ноль-ноль.
- Хорошо. Ставлю вас в известность о новом предписании, вступающем в
силу с сегодняшнего дня и принятом для того, чтобы еще больше укрепить
поддержку нашей организации со стороны общественности.
- Слушаю, сэр.
- Начиная с сегодняшнего дня и до тех пор, пока не будут получены
другие инструкции по данному вопросу, вы должны сверять имена детей,
занесенных в передаваемый вам список, с картотекой главного архива. Чтобы
исключить даже малейшую возможность ошибки. Поняли?
- Ошибки? А разве может быть допущена...
- Для вас это простая формальность, Фалбро. А вот в одном европейском
центре вчера в самом деле произошла трагическая ошибка. Нас могут всех
повесить, если сейчас допустим утечку информации.
`С какой легкостью удается мне нести подобную чушь`, - в изумлении
отметил про себя Уолтон.
Лицо Фалбро стало очень серьезным.
- Я все понял, сэр. Разумеется. С сегодняшнего дня будем производить
двойную проверку поступивших в нашу палату.
- Вот и прекрасно. И начните с партии, предназначенной к ликвидации в
11.00.
Оставаться дольше в палате для ликвидации Уолтон уже не мог. Он
покинул ее через запасной выход и нажал кнопку вызова лифта.
Несколькими минутами позже администратор снова сидел в своем
кабинете, чувствуя себя в безопасности за горой корреспонденции на
письменном столе, которая еще больше выросла за время его отсутствия. И
все же пульс был учащенным, першило в горле. Ему хорошо запомнились слова
Фиц-Моэма: `Стоит нам сделать хотя бы одно исключение - рухнет все наше
учреждение`.
Что ж, значит, система уже начала рушиться. Уолтон почти не
сомневался в том, что Фиц-Моэм уже знает или скоро узнает о его поступке.
Придется, однако, попытаться сделать все возможное, чтобы это
`преступление` так и осталось тайной.
Из динамика интеркома послышался мелодичный голос секретарши:
- Вас вызывает доктор Фалбро из отделения Счастливого Сна, сэр.
- Соедините его со мной.
Засветился экран, и на нем появилось лицо Фалбро. Несколько минут
назад оно было отрешенно-спокойным, теперь же - крайне встревоженным.
- В чем дело, доктор?
- Как хорошо, что вы сразу ознакомили меня с новой инструкцией, сэр!
Вам никогда не догадаться, что сейчас произошло...
- Хватит играть в загадки, Фалбро. Говорите без обиняков.
- Так вот, сэр, я проверил тех младенцев, которые ко мне поступили
сегодня утром. И что бы вы думали? Одного из них, должен вам сказать, не
следовало отправлять ко мне!
- Не может быть!
- Истинная правда, сэр! Ко мне попал совершенно здоровый ребенок. Его
карточка сейчас у меня на письменном столе. Мальчика зовут Филип Приор, у
него прекрасный генетический код.
- На карточке имеются какие-либо рекомендации относительно эвтаназии?
- спросил Уолтон.
- Никаких, сэр.
Уолтон стал нервно грызть ноготь, делая вид, что он страшно
встревожен.
- Фалбро, нам, пожалуй, лучше не распространяться о произошедшем.
Кто-то совершил грубую ошибку, занося данные обследованного ребенка в
компьютер, и если наружу просочится слух, что в этом здании позволяют себе
ошибаться, то уже через полчаса сюда ворвется толпа и растерзает на всех.
- Слушаюсь, сэр. - Лицо Фалбро стало ужасно мрачным. - Как мне
поступить в данном случае, сэр?
- Не говорите об этом ни слова никому, даже сотрудникам отдела
первичного обследования. Заполните сертификат мальчика, разыщите его
родителей, извинитесь перед ними и верните им мальца. И продолжайте
производить самую тщательную двойную проверку, чтобы исключить
неприятности такого рода в будущем.
- Обязательно, сэр. Это все?
- Пока все, - твердо произнес Уолтон и прервал связь. Затем сделал
глубокий вздох и невидящим взглядом уставился на дальнюю стенку.
Сын Лайла Приора уже в полной безопасности. А в соответствии с
законом - Законом о Выравнивании - Рой Уолтон стал преступником. Теперь он
такой же преступник, как и сын, который скрывает от обследования своего
больного отца, или не в меру разволновавшиеся родители, которые пытаются
задобрить крупной взяткой врача, обследующего их ребенка.
Странно, но Уолтон испытывал такое ощущение, будто его выпачкали
грязью. И самое удивительное, он сейчас никак не мог понять, что побудило
его так поступить: ведь он, по сути, предал то Дело, которому посвятил
себя, подверг серьезной угрозе осуществление программы Выравнивания, свое
положение в обществе, даже жизнь, - и все ради одного восприимчивого к
туберкулезной инфекции ребенка.
Что ж, что сделано, того уже не переделаешь.
Нет. Не совсем так. Позже, когда все успокоится, нужно будет
перевести всех сотрудников клиники в другие места, подальше отсюда, и
уничтожить в памяти компьютера все данные, так или иначе касающиеся
сегодняшнего события.
Снова пропела секретарша:
- На связи ваш брат, сэр.
С трудом сдерживая дрожь, Уолтон ответил:
- Переключите, пожалуйста, на меня.
Неизвестно почему, но Фред звонил ему, либо когда хотел сообщить о
чем-нибудь неприятном, либо после того как уже сделал какую-нибудь
пакость. И поэтому у Уолтона были самые серьезные опасения, что и сейчас
звонок братца не сулит ничего хорошего. Ждать от него можно только очень
крупной неприятности.



3

С тревогой Рой Уолтон наблюдал за тем, как из беспорядочно мелькающих
цветных пятен на видеоэкране интеркома формируется изображение головы и
верхней части туловища его брата. Фред Уолтон был коренастым человеком,
рост его достигал ста семидесяти метров, и своему высокому и стройному
брату, рост которого составлял сто восемьдесят восемь, он доставал только
до плеча. Фред всегда грозился догнал в росте старшего брата, как только
станет таким же взрослым, однако к превеликому его неудовольствию этой
заветной мечте так и не суждено было сбыться.
Даже на видеоэкране шея и плечи Фреда создавали впечатление поистине
выдающейся крепости и физической силы. Рой Уолтон выждал, пока изображение
примет подлинные очертания, и затем спросил:
- Ну, Фред? Что там у тебя?
В сонных, как показалось сначала, глазах брата вспыхнули искорки.
- Мне сказали, что ты недавно спускался вниз, Рой. Как же так
получилось, что я не удостоился твоего визита?
- Я не заходил в ту палату, где ты работаешь. В любом случае, это был
чисто деловой визит, и я очень торопился.
Взгляд Роя Уолтона задержался на поблескивавшем эмалью врачебном
значке, приколотом к лацкану халата Фреда.
- Однако у тебя было время, - медленно, четко выговаривая каждое
слово, произнес младший Уолтон, - затеять какую-то возню с нашим
компьютером.
- Обычная формальная проверка!
- В самом деле, Рой? - В голосе Фреда уже сквозила откровенная злоба.
- Случилось так, что вскоре после тебя мне пришлось прибегнуть к помощи
того же компьютера. И я полюбопытствовал, - что, разумеется, нехорошо с
моей стороны, дорогой братец, - каково же было содержание сегодняшнего
разговора с машиной.
Рою показалось, что из экрана полетели искры. Он отпрянул назад,
чувствуя, как холодеет внутри. С немалым трудом ему удалось придать лицу
достаточно жесткое выражение и промолвить:
- Это уголовное дело, Фред. Все манипуляции, которые я провожу на
любом из терминалов компьютера, являются сугубо конфиденциальными.
- Значит, ты утверждаешь, что я совершил преступление? Возможно,
возможно... Но в таком случае мы оба преступники. Разве не так, Рой?
- Что именно тебе стало известно?
- Неужели тебе хочется, чтобы я объявил об этом по общедоступному
интеркому? Твой дружок Фиц-Моэм, возможно, сейчас слышит каждое слово,
передаваемое по этой системе внутренней связи, а у меня слишком сильны
братские чувства, чтобы сделать гласным этот сугубо личный разговор с
тобой. Старине доку Уолтону совсем не хочется, чтобы беды свалились на
голову его Большого Брата. Нет, нет, ни в коем случае!
- Премного благодарен за такое благоговейное отношение ко мне, -
язвительно заметил Рой.
- Ведь это ты дал мне работу. Ты же можешь и отнять ее. Так что давай
считать, что мы квиты, договорились?
- Как тебе будет угодно, - сказал Уолтон. Пот с него лил ручьем,
однако специальный электронный фильтр, установленный в видеопередающей
аппаратуре, скрывал это от телесобеседника, показывая его свежим и
подтянутым, каким и положено быть столь высокопоставленному функционеру. -
Мне сейчас нужно переделать немало различной работы. - Голос его теперь
звучал еле слышно.
- В таком случае не стану тебя задерживать больше, - сказал Фред.
Видеоэкран погас.
Уолтон отключил связь на своем пульте, поднялся из-за стола, подошел
к окну. Легким прикосновением к регулятору поляризации он снял со стекла

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован