20 декабря 2001
122

СБОРНИК



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Георгий Гуревич.
Делается открытие

----------------------------------------------------------------------
Сборник `НФ-19`.
ОСR & sреllсhесk by НаrryFаn, 19 Аugust 2000
----------------------------------------------------------------------

Повесть в 12 биографиях



Вам нужен свет. Синие сумерки за окном, трудно различать буквы. Вы
протягиваете руку, легкое движение пальцем, и тьма отступила за окно, тени
заползли под кусты. Подправили движок, отрегулировали яркость и оттенок.
Какой вам свет по душе: дневной, резкий и трезвый, желтоватый вечерний -
мягкий, интимный, успокаивающая голубизна для ночи или красноватый цвет -
праздничный, будоражащий? Всего два движения пальцем.
Вам нужен совет. Тут уже больше движений, целых девять, потому что у
друга девятизначный номер, девять клавиш надо нажать. Ну и вот он - на
экране, улыбается, кивает. `Надо помочь?` - `Помоги, если не занят`. -
`Ну, показывай!` - `Вот посмотри, я сделал график. Должна быть плавная
кривая, а получается зигзаг...`
Вам нужен обед. Тоже девять движений. Другой девятизначный номер. На
том же экране милая девушка, диетолог, хозяйка вашего стола. `Леночка, чем
вы накормите сегодня? Блинчики вчера были просто великолепны`. - `Я бы не
советовала, при сидячей работе не стоит каждый день мучное`. - `Ну, все
равно, пришлите что-нибудь на ваше усмотрение. Некогда заниматься
гастрономией, голова занята...`
И через пять минут звоночек пневмопочты извещает, что обед подан,
прибыл по трубопроводу.
Вы не удивляетесь, привыкли. Так оно и полагается. Щелк-щелк-щелк и
звоночек. Получаете все, что требуется.
Но не так давно, даже в начале прошлого века, нередко все это выглядело
иначе. Когда за окошком сгущались сумерки, прадеды ваши, чиркнув вонючей
спичкой, зажигали свечу - желтый цилиндрик, восковой или жировой. И,
прикрывая хилый огонек от дуновения, несли эту свечку на стол,
потрескивающую, оплывающую, капающую жиром, чтобы, осветив кусочек стола,
а неверном пляшущем свете разбирать нечеткие буквы.
А чтобы посоветоваться с другом, отложив все дела, надевали пальто,
шапку, калоши и пешком шлепали через весь город, тратя час или два на
дорогу. Люди обеспеченные могли заложить карету или оседлать лошадь:
затолкать ей железо в рот, седло взгромоздить на спину, затянуть подпругу,
коленкой упираясь в лошадиный живот, переодеться для верховой езды, сапоги
натянуть специальные, шпоры к ним прицепить: все равно, добрый час на
сборы. И ехали наугад, могли и не застать дома. Тогда приходилось
поджидать, пока друг вернется неизвестно откуда. И, вернувшись, он,
естественно, приглашал пообедать; полдня прошло уже. А для обеда надо было
наколоть дрова. Кряхтя и крякая, толстые чурбаки разбивали тяжелым топором
- колуном. И особо собирали щепки, от щепок откалывали тоненькие лучинки,
потому что печку растопить было не так просто: огонь загорался не сразу.
Сначала спичкой поджигали бумагу, от бумаги загорались лучинки, от них
щепки посуше, а потом уже, треща и пуская смоляные слюни, начинали гореть
поленья, пламя с протяжным гулом устремлялось в трубу, плита раскалялась
постепенно. Вот тут можно было ставить на нее кастрюли, чтобы кипятить
воду, в в кипящей воде варить мясо или овощи. И не пять минут, часа два
проходило до обеда. И не пять минут, весь день уходил, чтобы
посоветоваться с другом.
Удивительная растрата времени. Мудрено ли, что жизнь развивалась так
неторопливо тогда?
Сегодня вам некогда. Дел по горло, а времени в обрез. К утру
обязательно, хоть трава не расти, надо подготовить доклад, закончить
расчеты, перечитать материалы, да еще одной девушке надо помочь, милой
девушке, которая без вас ни за что не разберется. Ну что ж, вы знаете, как
управиться со всеми делами. Вы неторопливо собираете книги, складываете
дорожный чемоданчик и шагаете через улицу, в ближайший Дом срочности. Есть
свободная комната? Пожалуйста. Набираете на двери отношение 1:4, или 1:10,
или 1:24. Переступаете порог, и в вашем распоряжении ускоренное время. В
большом мире проходит час, у вас - сутки. За двадцать минут выспался,
сорок минут поработал, выспался еще раз. И через два-три часа вы
подготовлены. Можете бежать к той девушке, которая без вас нипочем не
справится.
Каждый из нас - хозяин времени.
Студенту не хватило дня перед экзаменом. Забежал на два часа, получил
дал дня.
Девушке не хватило часа, чтобы принарядиться. Заглянула на часок, новое
платье склеила.
Ночной дежурный зашел выспаться перед сменой. Выспался за двадцать
минут.
Вообще, десять смен подряд - не подвиг. Можно поспать перед каждой.
Сколько здоровья сохраняется, сколько снято напряжения!
Поэт отошел от праздничного стола, сочинил мгновенный экспромт,
почеркал, поправил, проверил на слух, выучил наизусть.
Актер повторил роль перед действием, или новую выучил, чтобы
заболевшего заменить.
Или сам заболевший ложится в срочную больницу. Там и вылечится и
отлежится и сил наберется за сутки.
Впрочем, вы все это знаете. Частенько заглядываете сами в Дом
срочности. Даже злоупотребляете, упрекают вас иногда, что не умеете
организовать свое естественное время.
Но так было не всегда. Было время, когда люди сами покорялись времени.
Время плыло величавой рекой, а люди томились на берегу, ожидая своей
очереди, или же, захлебываясь и суетясь, торопились переплыть, пока не
унесло невесть куда. Даже поговорка была: `хуже нет - ждать и догонять`.
Ожидающие, тоскуя и зевая, придумывали способы убивать лишние часы:
бессмысленными разговорами, бессмысленной игрой, бесцельными прогулками. А
другие, нервничая, метались от одного дела к другому, комкая, бросая на
полпути, небрежничая, что-то упуская, суетой изматывая себя больше, чем
работой. Казалось бы, так просто; сожми время ждущему, растяни
перегруженному. Но даже идея такая в голову не приходила. Людям прошлого
тысячелетия все казалось, что законы природы непреодолимы. Умирать
обязательно, стареть обязательно, горевать обязательно и обязательно
подчиняться времени. Непреодолимо его своевластие. Недаром у античных
греков бог времени Кронос был отцом всех богов, и жесточайшим: пожирал
своих же отпрысков.
И время пожирало своих детей до той поры, пока...



1. ЗАДАЧА (ИВАН АНИКЕЕВ)

Этот человек жил в двух эпохах одновременно: мысленно - в третьем
тысячелетии, а физически - в начале ХХ века, в царской России, в уездном
городишке на Средней Волге.
Напрягите свое воображение, попытайтесь представить себе жилище того
времени, так называемую `избу`. За крошечным коридорчиком - `сенями` -
одна-единственная комната - `горница`. Половина ее занята громоздкой
выбеленной мелом печью, наверху тряпье и старые шубы - это постель. Вдоль
щелястых бревенчатых стен сундуки и широкие скамьи - лавки. На них сидят,
на них и спят. В углу несколько икон, перед одной зажженная чашечка с
маслом - лампадка. Левее шаткий столик, керосиновая лампа, которая громко
называлась `молнией`. Полочка для книг на клинышках, вбитых в деревянную
стену.
Вот в такой обстановке рождалась темпорология - одно из высших
достижений ХХI века.
А за подслеповатым окошком простор: величественная река и заливные луга
до самого горизонта. Река была оживленно-суетливой во времена Аникеева:
масса лодок, лодчонок, парусников, баржи нагружались, баржи разгружались.
На берегу громоздились бочки с керосином, связки вонючих кож, пирамиды
полосатых арбузов. Грузчики вереницей бежали по сходням, неся мешки на
собственном горбу, незанятые дремали тут же на берегу, привязав к босой
ноге бирку: `Меньше чем за полтинник не будить`. Пьяные дрались у кабака,
упившиеся дремали в канаве. Нищие гундосили у церковных ворот. И надо всем
этим плавал колокольный звон: басы, густые, как мед, и мелкие колокольцы,
словно мухи над медом.
Дремучая жизнь. Дремотное время. И в такой обстановке - думать о том,
чтобы пришпорить секунды!
Выдавала Россия такие чудеса. А откуда пришли в науку Ломоносов,
Циолковский, Мичурин? Откуда пришли в литературу Горький или Есенин? Иван
Аникеев из этого ряда.
Он обожал книги, не любил, а обожал, читал молитвенно и восторженно.
Всю жизнь его восхищала и утешала возможность уйти из тусклой жизни в
праздничный мир мудрых мыслей. Он так был благодарен авторам, всем авторам
до единого, за то, что они, не чинясь, делились с ним - полуграмотным
мальчишкой, откровенно беседовали о вещах серьезных и задушевных.
И правда, есть великий демократизм в книгопечатании, в слове,
обращенном к каждому, к кому угодно.
Отец Ивана работал на пристани слесарем, на ремонте судов. Некоторый
достаток был у него, сына он отдал в школу. К сожалению, как все
мастеровые вокруг, старший Аникеев пил, даже запивал, спуская вещи в
кабаке, и однажды замерз, не добравшись до дома. Упал в сугроб и заснул
навеки.
Четырнадцатилетний мальчишка оказался главой семьи, с кучей братишек и
сестренок на руках.
Он работал жестянщиком, работал половым, работал грузчиком на пристани.
И все равно учился, мечтал стать ученым, таким ученым, чтобы других детей
учить.
Настойчивости хватало у него, характера хватало, хватало трудолюбия и
способностей. Времени не хватало.
Как раз когда он готовился поступать в учительскую семинарию, его
призвали в армию, `забрили лоб`, как говорилось тогда.
Вроде бы по тогдашним законам кормильца семьи не должны были
мобилизовать, но какой же уездный начальник считался с законами в царской
России? На просьбу об отсрочке пристав сказал, усмехаясь:
- Ты, братец, из хитрых. Отсрочка? Дам тебе три дня отсрочки. Мало?
Тогда ничего не поделаешь, доучишься после войны.
Три дня на семинарию! Насмешка. Барское остроумие. Но сколько раз думал
потом Аникеев про эти три дня!
Все это происходило в 1904 году. Россия ввязалась в войну, потому что
русские капиталисты, не используя как следует богатства Велико- и
Малороссии, мечтали еще и о Желтороссии. И царь сам считал, что небольшая
победоносная война укрепит его шатающийся трон. Война оказалась позорной.
Царь потерял флот, половину армии и чуть не потерял трон. Потерял попутно
несколько десятков тысяч подданных убитыми, да еще несколько десятков
тысяч потеряли глаза, руки, ноги или только здоровье. Среди этих тысяч и
тысяч, сброшенных со счетов, оказался и рядовой Аникеев Иван. Орудие упало
на него, перешибло позвоночный столб.
Год он лежал на животе, потом кое-как волочился на костылях. Ноги так и
не повиновались ему до конца жизни.
Год лежал. Вот теперь времени было сколько угодно.
Безнадежность. Приступы дикой боли. Нищенское пособие. Семьи нет и не
будет. Молодость украдена, растоптана, раздавлена. Есть отчего прийти в
отчаяние. Другие, отчаявшись, шли в церковь, чтобы молитвами выпросить
себе на том сеете жизнь без костылей, или плелись в кабак, чтобы забыть о
костылях на этом свете. Аникеев не пил и не молился. Он учебники читал,
лежа на животе. Всякие книги читал, чаще всего научно-популярные журналы
той эпохи: `Вестник знания`, `Природа и люди`, `Вокруг света`. И решал
задачи в уме. И думал о прочитанном.
Слабых людей болезнь губит, сильных закаляет и возвышает. Как не
вспомнить Николая Островского, автора книги `Как закалялась сталь`. Или же
фантазера Александра Беляева. Тоже лежал с больным позвоночником месяцами.
Лежал, думал, придумывал. Его повесть о живой голове без туловища была
навеяна болезнью. Муха ползает по лицу, больной не мог согнать ее. Он сам
был головой без туловища.
Муха подсказала идею Беляеву... а мышь - Аникееву. Мус мускулус -
обыкновенная мышь домашняя, которая приходила подбирать крошки возле койки
Аникеева.
У лежачего больного впечатлений мало, даже мышка - приятная гостья. Вот
Аникеев и хотел приручить ее, просыпая крошки. А однажды попробовал
протянуть руку, погладить. Но мышка не далась. Метнулась через комнату, в
мгновение ока исчезла в дальнем углу.
И в голове мелькнуло: `Вот это скорость! До норки сажени три; сколько
мышиных шагов а трех саженях? А мышка должна каждый шаг ощущать, без этого
не сделаешь следующий. У человека не более 16 впечатлений в секунду - все,
что мельче, сливается, на том основан синематограф. Сколько же впечатлений
у мыши? У пташки, лавирующей в листве? У мухи, взмахивающей крыльями раз
пятьсот в секунду? У ласточки, которая ловит эту муху, пролетая добрых
десять сажен в секунду? Ведь ей надо на этом пути заметить муху,
прицелиться, уточнить направление, клюв раскрыть и захлопнуть вовремя.
Так, может быть, у этой мелкоты время течет быстрее? Нам кажется, что
мышка метнулась. А она работает ногами, скачет во весь опор по
бесконечному дощатому простору, трепещет, напрягается, уповает до убежища
доскакать. Успеет ли?`
И связались эти мысли с давнишним: `Дам тебе три дня отсрочки.
Успеешь?`
Успел бы, если бы время растянул по-мышиному, по-мушиному.
Вот так пришла к Аникееву главная идея его жизни. Время течет
по-разному для разных существ: для малых быстрее. Чтобы жить в быстром
темпе, надо уменьшиться.
Был бы Аникеев человеком поэтического склада, возможно, он придумал бы
волшебные сказки о мальчиках и девочках, которых мышки уводили в свои
норки и оттуда, пожив недельку в мышином темпе, детишки возвращались бы
взрослыми. Написал бы, как сам он, получив три дня отсрочки у усатого
пристава, явился бы к нему с дипломом через три дня. Но Аникеев ценил
арифметику выше стихов. В книгах он искал основательные знания, а не
крылатые мечты. И позже, вставши на ноги, точнее, взгромоздившись на
костыли, он настойчиво искал книги о времени. Какое оно: стальное или
резиновое? Нельзя ли как-нибудь его растянуть?
И вот, года через два-три до уездного городка доходит журнал с заметкой
о том, что какой-то немец Эйнштейн доказал будто бы, что время
относительно.
Относительно? Значит, растяжимо?
Осуществима мечта!
Аникеев проявляет, как обычно, бездну трудолюбия, терпения и
настойчивости. Накопив денег, едет в Москву, в Румянцевской библиотеке
достает немецкие журналы. Не зная языка, списывает буква за буквой.
Учитель из губернской гимназии переводит ему текст, в формула)! Аникеев
разбирается сам. И узнает суть теории. Да, время растяжимо, да, время
зависит от скорости. Но, к сожалению, когда скорость растет, время
замедляется. Эйнштейн нашел решение для ожидающих. Чтобы убивать земное
время, надо садиться в субсветовую ракету. Ну, а как помочь торопящимся?
Очевидно, тут скорость надо снизить, снизить ниже нуля. Но что такое
скорость ниже нуля? Такой не бывает.
И тут скромный учитель арифметики (за эти годы Аникеев все-таки получил
диплом) позволил себе не согласиться с заморским ученым. Правда, они были
почти ровесниками. Аникеев всего на четыре года моложе, для него Эйнштейн
еще не был корифеем физики. Аникеев предположил, и ошибочно, что изменение
времени зависит не от скорости, а от ускорения. Задумал аппарат для
испытания ускорений, плавных, порывистых, медленно и быстро нарастающих, -
сложное сочетание центрифуг. Любопытно, что исходя из неверных предпосылок
Аникеев наметил путь, который мог бы дать и результаты. Правда, для этого
надо было построить центрифугу не из металла и раскручивать ее не
электромотором. А у Аникеева не было средств даже на мотор.
И вот началась двойная жизнь у уездного учителя арифметики.
Днем, проковыляв в класс на костылях, он втолковывал замурзанным
озорникам, как разобраться, если купец продал столько-то аршин сукна по
такой-то цене и полстолька в полтора раза дороже и при этом получил
прибыль - 104 рубля 44 копейки. По вечерам же, проверив расчеты озорников,
тот же учитель писал бесконечные письма купцам-аршинникам, фабрикантам,
слывшим меценатами, чиновникам и сановникам, убеждая и умоляя отпустить от
своих достатков хотя бы сто рублей на опыты с непокорным временем. Писал,
подыскивая самые убедительные доводы для имущих и власть имущих.
`Милостивый государь!
Осмелюсь обратиться к Вам с предложением, сулящим неслыханные
выгоды...`
`Милостивый государь!
После того, как мировое общественное мнение так высоко оценило Ваши
заслуги в деле...`
`Милостивый государь!
Зная Ваше внимание и интерес к чести и славе...`
Никого не убедил Аникеев. Никто не дал ни единой копейки.
Писал он и ученым - немногочисленным математикам и физикам того
времени. Письма его сохранились, некоторые найдены в архивах. Но, видимо,
ученые сами с трудом отстаивали существование науки в консервативной
помещичьей России, не могли поддержать еще и мечтателя. А кое-кто ответил
с раздраженным высокомерием. Судим по тому, что в поздних письмах Аникеев
с обидой ссылается на каких-то г-на К. и г-на П., написавших ему, что
`даже и европейские светила не помышляют ни о чем подобном`.
Богатые не помогли, ученые не поддержали. Аникеев пробует обратиться ко
всему свету, `к широкой публике`. Он пишет статьи и научно-фантастические
повести для журналов. Но и повести не удались. У Аникеева не было таланта
к изображению людей, пожалуй, и особенного интереса не было. Ведь сам-то
он отворачивался от действительности, прятался в благородную науку от
житейской грязи. Поэтому герои его главным образом читали лекции друг
Другу.
И вот выдержки из статьи, опубликованной в журнале `Природа и люди` в
1910 году.
`В нашу эпоху, когда человек дерзновенно проник в самые отдаленные
уголки Земли, даже к полюсам протягивает руку с древком флага, когда силы
природы покорились смертным, пар и электричество исправно трудятся в
фабричных зданиях, пришла пора укротить и своевольное время. Наш гордый
потомок, подобно вагоновожатому, вращая рукоятку, будет по своему
усмотрению ускорять или замедлять бег времени.
На Всемирной выставке в Париже посетителям демонстрировали улицу
будущего с движущимися тротуарами. Улица разделена на полосы; крайние
движутся неторопливо, центральные мчатся стремительно, как курьерский
поезд. Но разница между смежными лентами невелика. Даже дамы, подобрав
платье, могут без опаски перейти на середину улицы и, заняв место в
удобных креслах, засчитанные минуты добраться до цели.
Автор этой статьи представляет себе мир отдаленного будущего
разделенным на временные полосы. Полоса уплотненного времени для
ожидающих, полоса нормального времени, полоса растянутого для торопящихся.
Для начала же в каждом городе и селе могут быть созданы дома, усадьбы,
даже комнаты для ждущих и неуспевающих.
В сельским домах ожидания крестьяне охотно будут проводить предвесенние
месяцы, когда зерно прошлогоднего урожая съедено, закрома подметены,
хлебушко идет пополам с мякиной, да и того не в достаток. Так хорошо
ужать, уплотнить эти постные месяцы. Перебился недельку, глядь, уже
зелен`... А осенью а страдную пору тот же мужичок запросится в дом
успевания. Ниву-то не упрячешь в дом, жать и стога метать придется в поле,
но выспаться можно за полчаса. И день твой, и ночь твоя для страды.
Догадываюсь, что господа фабриканты первыми заведут дома успевания при
своих цехах. Даже и против 10-часового рабочего дня возражать не будут
больше. Так славно получится: в сутках две полновесных смены и дважды по
два часа для отдыха, растянутых сколь угодно...`
Конечно, читатель ХХI века не сможет без улыбки читать эти строки.
Улыбке снисходительная и печальная. Так наивно сочетает Аникеев власть над
законами природы, науку далекого будущего и голодающую деревню, или
двойную эксплуатацию фабричных. Но что он мог сделать - человек двух эпох?
Мысленно он жил с нами, а физически - в царской России, обращался к своим
современникам.
Статья Аникеева кончалась такими словами:
`Это был сон, дорогой читатель, сладкий сон. Проснись. Но если ты очень
захочешь, чтобы сон стал явью, не пожалей усилий. А для начала напиши по
адресу...`
Никто не поверил. Никто не написал.
Что делал Аникеев? Продолжал. Строил этаж за этажом свой воздушный
замок.
Можно поражаться его мужеству. Другой мог бы и опуститься, махнуть
рукой, ныть, жаловаться на судьбу. Но что приятного в нытье? И Аникеев
делал то, что он мог. Мыслил. Мысленно строил темпорологию.
Доказательств нет. Средств на опыты нет. Фактов нет. Аникеев вводит
`допустим`. Допустим, фундамент построен. Что дальше?
Соорудив темпокамеру в своей голове, Аникеев внимательно обставлял ее,
продумывая все детали быта в ином времени.
Например, связь с внешним миром. Телефон не годится. В темпокамере
время идет быстрее, допустим, в десять раз. Значит, слов в десять раз
больше и звуки выше, вы тараторите тоненьким голосом, а внешний мир басит,
растягивая слова. Пять секунд на слово, ничего не поймешь. Аникеев
предлагает сочетать телефон с граммофоном. Сначала записывать речь, потом
прокручивать в другом темпе. Для его эпохи это почти изобретение.
Электромагнитные волны изменятся тоже. Мир предстанет в иных красках.
Темпокамера видит внешний мир в инфракрасном освещении, внешний мир
темпокамеру - в ультрафиолетовом. Столько технических проблем и столько
возможностей для наблюдений!
Время ускоряется раз в десять, размеры уменьшаются раз в десять, масса
же убывает пропорционально кубу длины, а мускульная сила - пропорционально
квадрату. Ускоренно-уменьшенные люди будут сравнительно сильнее. Они
смогут прыгать как блохи, смогут даже летать, махая руками. Правда, в
пределах своей темпокамеры.
Время идет быстрее, а сила притяжения все та же, и такое же ускорение
падения. В темпокамере все будет падать очень медленно. Практически там
будет невесомость. О быте в невесомом мире тогда никто не размышлял, кроме
Циолковского.
Аникеева занимают не только технические, но и психологические проблемы.
Он пишет трактат `Семья в многополосном времени`. Муж работает в срочной
полосе, он стареет быстрее, чем жена, не успевает вырастить детей. Не
изменится ли институт брака? Далее, проблема демографическая. Для
уменьшенных людей планета наша станет просторнее. Каждая страна как бы
приобретает новые территории. Может быть, таким образом разрешатся,
наконец, бесконечные споры держав из-за границ и колониальных владений?
Аникеев пишет трактат о расширяющейся Земле.
Если же и на Земле места не хватит, то когда-нибудь можно переселиться
в атомы. Как раз в те годы было открыто атомное ядро (1911) и создана
планетарная модель атома (1913). Электроны представлялись в ту пору
крошечными планетками.
Серия статей о колонизации атомов.
Но переселенцы будут жить в ускоренном времени, легко обгонят своих
прародителей. Беспредельная Атомамерика оставит за кормой медлительную
земную Британию.
`Наши атомные правнуки`.
Следующий этап размышлений: если атомы пригодны для жизни, возможно,
жизнь есть и там, своя собственная и, конечно, быстротекущая, энергично
развивающаяся, целые эпохи вмещающая в одну секунду. А вдруг эта жизнь
захочет вторгнуться на Землю и явится в наш мир неожиданно, как жестокие
марсиане Уэллса?
Статья `Враждебный микрокосм`.
Аникеев считает, что этот страх необоснован. `Туатомоземцам` (так он
называет атомных аборигенов) нет смысла вторгаться в наш сонный мир, где
каждый шаг человека равен миллионам миллиардов их лет. Смешно начинать
войну, нелепо даже в гости ехать, если вернешься в немыслимом будущем. Нет
уж. Если и в атоме тесно, местные жители будут углубляться внутрь, еще
глубже, где время течет еще быстрее.
А что глубже атома? Есть ли предел? Ответ добудет та же темпорология.
Можно представить себе путешествие в глубь материи. Путники все
уменьшаются, время все ускоряется Вот они на уровне насекомых, амеб,
бактерий, молекул, атомов, электронов...
Темы рождают темы. Ветвится тематика размышлений.
Пожалуй, сам Аникеев испробовал жизнь в двухполосном времени. Мысленно
уходил в конец ХХ века, в ХХI век, в ХХII и ХХIII. И по сей день не все
еще выполнено, что он обдумывал. А сам существовал в уездном городке на
Волге, где плавал в воздухе медовый звон колоколов и нищенки гнусавили на
паперти, а пьяные орали песни у кабака.
Конечно, Аникеева не понимали современники. Ведь он-то строил свой
воздушный замок последовательно, этаж за этажом меблировал... а люди и
фундамента не видели. Не было еще фундамента. И строительной площадки не
было. Места не отвели.
Отчасти Аникеев понимал это. Чувствовал, что сначала нужно старый мир
разрушить до основания, потом уже строить. Но вместе с тем уповал на
какие-то проблески разума у сильных мира сего. С грустью читаешь его
сверхнаивные обращения к императорам, королям и президентам в августе 1914
года. Их он убеждает, что незачем воевать из-за земель, лучше изобрести
уменьшение. Атомов хватит на всех. И даже дешевле обойдется.
Последнее письмо Аникеева датировано октябрем 1916 года.
Мы даже не знаем года смерти пионера темпорологии.
Современники не признали его и не знали о нем. Он слишком вырвался
вперед; в погоне за временем оторвался от своего времени. Извечная судьба
российских изобретателей. Уроженцы экономически отсталой страны, они были
знакомы со всеми достижениями мировой науки, мыслили на самом высоком
уровне и могли уйти далеко вперед, выше всех. Пожалуй, отсутствие
индустрии и толкало их на создание величественных теорий. Была бы
индустрия, застряли бы на задачах первого этажа.
И мы не знаем года смерти пионера темпорологии.
Впрочем, такова естественная судьба всяких пионеров. Самые первые
начинают, как правило, раньше времени. Пионер потому и опережает, что он
выскочил раньше всех. Потребности еще нет, возможностей еще нет, идеи еще
не носятся в воздухе, техника не готова и наука не готова. Мысли можно
готовить. Но мир еще не способен воспринять их.
А когда будет способен, тогда явятся тысячи... тысячи исследователей,
целые отряды.
Самый первый, увы, должен готовиться к непризнанию.



2. ФОРМУЛЫ (ЧЕЗАРЕ ФРАСКАТТИ)

Вода голубизны неправдоподобной, голубее, чем апрельское небо. Только у
берега она грязна и вонюча, там колыхаются дынные корки в радужных
разводах нефти. На горизонте величественный вулкан; груда рассыпчатого
губчатого шлака, пропахшего едким сероводородом. Нарядная набережная из
белого и розового мрамора; за ней переулочки и дворики, увешанные мокрым
бельем. Протяжные песни над морем, визгливая брань торговок на базаре.
Чезаре Фраскатти родился в Неаполе.
Люди, знавшие его лично, вспоминали прежде всего добрые глаза и добрую
улыбку. Фраскатти был добрым человеком, очень доброжелательным, всегда
готов был прийти на помощь кому угодно, даже тем, кто помощи не
заслуживал. Близким эта доброте казалась слабостью. Фраскатти органически
не мог отказать тем, кто просил жалостливо. У него вечно что-нибудь
вымогали пройдохи, жулики, лавочники, пропойцы, нахальные притворщики,
ленивые студенты. Даже не обманывали. Он все видел, но стеснялся в глаза
назвать лжеца лжецом.
Слабость? Но он был неуступчив в вопросах науки, жестко несгибаем в
спорах с учеными мужами и с государственными - с сенаторами,
губернаторами, премьерами и президентами даже. Может быть, потому, что
мужи не выпрашивали, а давили.
Семейные предания рассказывают, что Чезаре с детства был тихим и
спокойным ребенком. Сосредоточенно играл сам с собой, на людях дичился.
Другие мальчишки били его, даже если были вдвое моложе. Однажды на
бульваре у него отняли трехколесный велосипед.
`Да ты бы сдачи дал!`, - крикнул отец с возмущением. - `У меня не
бы-ыло сда-ачи`, - ответил, размазывая слезы, маленький Цезарь.
Ему было пять лет, когда родители повели его смотреть военный парад.
Дело было в 1924 году, в первые месяцы итальянского фашизма со всей его
помпезной театральностью: бантами, аксельбантами, барабанами и факельными
шествиями после облав и погромов. Фраскатти-отец, торговец средней руки,
сочувствовал (на свою голову, как оказалось позже) `защитникам права и
порядка`. Не без труда достал билет на парад, привел сына и наследника. Но
когда загремели барабаны и черные колонны двинулись, тряся бантами и
бряцая саблями, маленький Цезарь разревелся. На всю трибуну вопил: `Не
хо-чу, боюсь... Они меня убью-у-ут`.
Учился он средне. Учителя тоже пугали его своей напускной строгостью.
Интерес к математике проснулся у него позже - в старших классах. Став
знаменитым, он говорил, что математика привлекла его своей неоспоримостью.
Дважды два всегда четыре. У квадратного уравнения два корня, у кубического
- обязательно три. Это истинная истина, и ее нельзя сжечь на костре,
расстрелять, перекрасить, видимо, в зыбком мире 1930-х годов, когда
диктаторы, выдавая черное за блистательно-белое, похвалялись искусством
лжи, а либералы играли в поддавки с фашистами, добросердечному и
чистосердечному юноше математика представлялась единственным прибежищем,
островком чистой истины. Аникеев ушел в науку от тупого невежества забитых
уездных мещан. Фраскатти ушел в науку от злобного невежестве мещан,
захвативших власть.
Математические способности развиваются рано. В 15 лет Фраскатти примяли
в университет, в 16 у него уже были печатные труды, в 19 он повез новую
теорию а Копенгаген.
Оружием ученых всегда была логика. Ученые свято верили, что разум может
объяснить все. Линия эта достигла высшего развития у последователей
Декарта - картезианцев, пользовалась уважением у просветителей, у Руссо с
его естественным воспитанием, у Робеспьера с культом Верховного Разума.
Но разум, увы, был человеческим здравым смыслом, исторически
ограниченным, основанным на предыдущем опыте. И когда дело дошло до работы
на промышленность, разум начал спотыкаться, обнаруживая свое
несовершенство. Пришлось писать `Критику чистого разума`, ниспровергать
самонадеянную Логику. А на опустевший трон был возведен Король Опыт -
высший судья теоретиков.
И Опыт властвовал в течение всего ХIХ века, пренебрежительно третируя
умозрительные рассуждения болтунов-натурфилософов... пока не получился
конфуз. Опыт стал открывать какие-то странные, непостижимые явления: ни
словами описать, ни на графике нарисовать, разумом не постичь тоже.
Тогда слово взяла математика.
Уравнениями она описывала невнятные результаты опытов. Более того,
математика сама сочиняла уравнения и диктовала пути для проверки. Отныне
опыты скромно подтверждали математические озарения. Открытия начинали
рождаться в расчетах, на кончике пера. Так Максвелл нашел электромагнитные
волны, Планк - кванты, Эйнштейн - атомную энергию, Бор и вся школа Бора -
законы квантовой механики.
Наука ХХ века чутко прислушивалась к скрипу перьев. Открытия
выуживались из чернильницы. И гениальные юноши, отважные колумбы новейшей
физики, сочинив уравнение красоты неописуемой, спешили в Копенгаген -
Мекку новейшей физики.
Нильс Бор - пророк этой новейшей физики - с интересом выслушивал
бредовые идеи, подкрепленные бредовыми уравнениями, потому что ХХ век был
веком всесильной Математики. Сами видят`: и в нашем повествовании формулам
посвящена вторая глава, а опыт появится только в пятой.
С интересом выслушивал Бор молодого Паули, и молодого Шредингера, и
22-летнего Дирака, и 20-летнего Ландау, и 19-летнего Гейзенберга... и
19-летнего Чезаре Фраскатти, который привез уравнения мнимомира.
Исходная идея его была чрезвычайно проста.
В теории относительности важную роль играет выражение

ш1/(1 - v^2/с^2)

Когда v равняется с, знаменатель превращается в ноль, а все выражение
стремится к бесконечности. Благодаря этому с ростом скорости к
бесконечности стремится масса, а время - тоже к бесконечности, замедляясь
постепенно.
Корень сравнительно сложен и выглядит искусственно. Вот Чезаре и
предложил рассмотреть другие выражения. Может быть, не в нашем мире, а в
иных, или в прошлом, сто миллиардов лет назад, вместо минуса под корнем
стоял плюс:

ш1/(1 + v^2/с^2)

А получится это, если в том мире скорость мнимая и квадрат ее -
величина отрицательная. Тогда с ростом той условной скорости масса не
росла, а уменьшалась бы и время не замедлялось, оно ускорялось бы.
Фраскатти рассмотрел еще несколько `миров`. Он заметил также, что в
мире замедленного времени (т.е. нашем) и в его противоположности -
мнимомире время неоднородно, оно плавно изменяется в зависимости от
скорости. Правомерно назвать оба мира - мирами плавнополосного времени.
Ускорение и есть переход с одной полосы на другую. Становится понятной
квадратная секунда, которая так мучает школьников в формулах. Ускорение -
как бы второе измерение времени. Можно говорить о площади времени, вывести
формулы этих площадей. Например, в антимире Фраскатти площадь эта
треугольная.
Фраскатти открыл свой зеркальный мир на кончике пера и не задавался
вопросом, существует ли он на самом деле. Может быть, это некое
Зазеркалье, изнанка атомов, а может быть - абстрактная величина. Ясности
не было, и она казалась необязательной. Ведь Фраскатти был воспитан
новейшей физикой ХХ века, где уравнения предшествовали реальным фактам,
казались важнее фактов. Главное, есть красивое уравнение. Что-нибудь оно
да означает.
Пока властвовал Король Опыт, отношение было иное. В ХIХ веке, когда
Лобачевский выступил со своими математическими идеями, его сочли чуть ли
не сумасшедшим, придурковатым по меньшей мере. ХIХ век уважал только
пробирку, ХХ был благосклонен к математическим фантазиям. Фраскатти
выступил своевременно. Нет, пожалуй, опоздал года на два-три.
Квантовая Мекка доживала последние дни. Европа готовилась ко второй
мировой войне. Европейское содружество ученых развалилось. Италия накрепко
связалась с Гитлером... и начала вводить, между прочим, гитлеровские
антисемитские законы. Отец-то Чезаре был чистокровным итальянцем, но имел
неосторожность жениться на еврейке.
Чезаре получил телеграмму, что ему не стоит возвращаться в Неаполь.
Годы скитаний. Десятилетия борьбы за кров и хлеб. Дания, Швеция,
Англия, потом Соединенные Штаты. Чужие страны вовсе не торопились на
помощь к эмигрантам. Бедняков не впускали, пробравшихся высылали,
поселившимся не давали работы. Только года через четыре, пробившись к
своему соотечественнику Ферми, Чезаре получил работу по специальности,
видимо, связанную с `проектом Манхэттен` - с атомной бомбой.
Середина жизни Фраскатти не представляет особенного интереса. Биографы
обычно пересказывают ее скороговоркой. Постепенно он стал благополучным
американским профессором (итальянского происхождения), купил в рассрочку
коттедж. Женился на Джульетте Пуччи, американке итальянского
происхождения. В ту пору в Штатах, очень внимательно относились к
происхождению. Существовала иерархия наций, и итальянцы - `даго` -
принадлежали не к элите. Женитьба на соотечественнице избавляла от лишней
грызни в доме. Жена Фраскатти была домовита, умела вкусно готовить, была
сентиментальна, криклива, но уважала мужа и, ничего не понимая в
математике, не мешала ему витать в мире безупречной неоспоримости. Она
родила мужу трех дочерей, вырастила их скромными и домовитыми, уберегла от
соблазнов, от хиппи и хотроддеров, выдала замуж: одну на Аляску, одну - в
Техас, а младшую - даже в Италию. И умерла, выполнив свой долг на Земле,
так и не узнав, что была женой великого ученого. Оставила ему, одинокому,
стареющему, сутуловатому и грустноглазому, одну математику в утешение.
О работах его рассказывать трудно и даже невозможно. Трудно, поскольку
автору никак не удается простыми словами объяснить всю важность
интегрально-дифференциального уравнения с семью переменными, корни
которого никак не удавалось взять, пока Фраскатти не дал удивительно
изящное решение, по красоте сравнимое с лучшими достижениями Эйлера. И
невозможно рассказать, потому что многие из этих уравнений ложились в
папки с грифом `секретно` и `совершенно секретно`. Да, Фраскатти работал
по заданиям военного ведомства. Да, он работал на войну. А кто тогда в США
не работал на войну? Даже женщины, корчась в родовых муках, работали на
войну: солдат рожали.
К счастью, атомная война не состоялась. Удалось предотвратить.
Попутно Фраскатти публиковал в математических журналах статьи,
развивающие его любимую тему: варианты физических антимиров. Работы не
вызывали возражений, потому что математически они были безупречны, и еще
потому, что не имели отношения к практике; не задевали интересов ни
единого фабриканта. О трудах Фраскатти знали специалисты, узкий круг
физико-математиков - и тоже относились без интереса, но с должным
почтением. Известно было, что есть такой профессор, продолжающий линию
Лобачевского и Римана, солидный, умеренный, умеренно талантливый, пожилой,
ничего не обещающий. И сам Фраскатти ничего не ждал от будущего, хлопотал
уже о пенсии, написал завещание, имущество распределил между дочерьми.
И тогда пришла слева.
Шумная, блестящая, мишурная, с барабанным боем, принятым в Америке
прошлого века, с портретами на первой полосе, фотографиями дочерей на
пляже, внуков в ванночке, с репортерами, хватающими за рукав, со статьями
о развлечениях Фраскатти, о его игре на гитаре, о пеним неаполитанских
песен, о том, что он не стрижется и не носит галстуков, о том, что сам
себе готовит спагетти. Посыпались мешками письма просителей, предложения
вдов и экзальтированных девиц, прожекты шизофреников, угрозы вымогателей.
Гангстеры обратили на него внимание, пытались выкрасть техасских внуков. И
какая-то психопатка стреляла в него (не попала!), крича, что всех ученых
надо перебить, пока они не загубили мир.
И все это произошло потому, что удалось доказать, что зеркальный мир
Фраскатти действительно существует. И время в нем ускоряется.
Доказали это другие люди; о них пойдет речь в следующих главах. Но одни
из них уже умерли, а другие благородно ссылались на формулы Фраскатти. Что
же касается Аникеева, на Западе основателем темпорологии его не
признавали, даже когда и упоминали о нем. Выше говорилось уже, что ХХ век
почитал выше всего высшую математику. Аникеев же был логиком,
рассуждателем, натурфилософом в сущности. Натурфилософию ХХ век не считал
наукой. Это мы в ХХI веке изменили к ней отношение.
Слава Фраскатти ширилась с каждым днем. Рядовые американцы не очень
понимали, что такое зеркальный мир, но все подряд знали, что миры
открывает Фраскатти. По данным института общественного мнения, Фраскатти
считали первым ученым мира из числа живущих. Даже непонятная
таинственность невнятных формул привлекала обывателя. Этакое колдовство,
расчеты-пересчеты, а из них рождаются миры.
И тысячи обывателей писали столпу Разума письма с просьбой указать им
дорогу, просили дать советы: научные, житейские, экономические, моральные.
Следует сказать, что Фраскатти с достоинством нес свои новые
обязанности оракула. Он понял, что слово его приобрело вес, и не стал
размениваться на мелочи. Рекламу не поддерживал, попусту не высказывался,

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован